Глава 3. Шаткий берег

      Сизые краски неба медленно уступают место рассветным тонам, охристо-рыжие отсветы чётко очерчивают контуры разлапистых тучных пятен. Местами они расплываются, смешиваясь с далёким бежевым приветствием солнца средь облаков. Непроглядно тёмное в своей безграничной синеве море покачивает пассажирское судно так бережно, словно не желает нарушать сон утомлённых его волнением пассажиров.       Зуко прикрывает глаза. Он надеялся, что бессонница не застигнет его в дороге, но, оказалось, напрасно. Последние несколько часов юноша провёл в раздумьях: не зазря ли он тащится в столицу. Теперь же может надеяться лишь на то, что рассвет подарит украденную недосыпом бодрость...       Фат и мастер Пиандао знают про особенности, связанные со сном, ещё с первой зимы. Пожалуй, изумление дворецкого при виде горящей свечи ночью, в разгар шторма было бесценным зрелищем.       Скрывать ночные пробуждения Зуко никогда не старался, просто не говорил о них. Фат спрашивал несколько раз, но что юноша мог ответить? Он ненавидит чувство, что что-то забыл, но просыпается с ним всякий раз, когда кругом ещё темно. Эти ускользнувшие из памяти сны изводят его потихоньку, тоненьким ручейком прокладывая трещины в душевном покое... В остальном они никак не сказываются на Зуко.       Пиандао неоднократно подводил беседу за чаем к тому, что юноша мог бы рассказать о тревожащих его снах. Но сказать об этом Зуко нечего. Он благодарен мастеру, что тот не настаивает, а дворецкому — что не допытывается.       Заслышав от лестницы лёгкие торопливые шорохи и менее бодрые, но более угрюмые следом, Зуко чуть поворачивает голову, чтобы удобнее было слушать. Взволнованные детские шаги нетерпеливо ступают на палубу. Вместе с ними разносится восторженный голосок.       — Смотри-и! — Девочка тянет слово, и руку старшего брата. Последний вздыхает.       — Да-да, чудесно... — бормочет он, и в утреннем воздухе повисает неозвученное «Теперь ты дашь мне поспать?».       Из праздного любопытства Зуко открывает глаза. Девочка, совсем маленькая, не старше восьми лет, едва может взглянуть на море поверх перил. Брату её на вид лет двенадцать, и он явно не намеревался подниматься ради такой мелочи, как рассветные облака. Мальчик ёжится от утренней прохлады, но стягивает с плеч поношенное хаори и накидывает на сестрёнку с неразборчивым бурчанием.       Так ведут себя братья и сёстры?       Зуко отворачивается резче, чем стоило бы. Нет никаких сомнений, что притихший мальчик заметил это и сейчас прожигает его взглядом. Юноша игнорирует щекочущее нутро ощущение чужого пристального внимания. Нет никакой разницы — не должно быть. Но странный холодок, сковывающий изнутри, не проходит, когда дети возвращаются на объятую сном нижнюю палубу.       Сестра или нет — первоочередная цель не она.       Лорд Огня не откажет. Почему-то именно в этой части всей смутной затеи Зуко сомневается меньше всего. Дело в очевидном чувстве вины или в готовности монарха пойти на всё ради любимой дочурки, юноше не важно. Значение имеет лишь неминуемое согласие. По крайней мере, в этом Зуко старается убедить самого себя. Но странное беспокойство всё равно ёрзает под рёбрами, почти скрадывая дыхание вот уже неделю. С того момента, как мастер рассказал про поиски инструктора, жидкое пламя пляшет по венам, а предательница-память выжигает на внутренней стороне век пережитое давным-давно.       Зуко втягивает зябкий утренний воздух, выравнивая дыхание. Ему нужны холодная голова, сосредоточенность и подвешенный язык.       В прошлый раз его вела жгучая обида, злоба закипала в крови. Глупо и самонадеянно было заявляться на коронацию, но сейчас он может извлечь пользу из подростковой горячности и драматизма. Это было достаточно дерзко, чтобы спустя года внезапно объявиться, пожалуй, с абсолютно любым мотивом...       Но маске нужно соответствовать. Так пускай же Лорд Огня видит негласную угрозу в том, кого обрёк испить горя.       Медленным выдохом Зуко подавляет всполох старой, закостенелой злобы. Переведя усталые золотые глаза на небо, покоритель огня наблюдает, как единственный луч солнца обжигает туманные облака. Сам ли он решает, что ему суждено?..

***

      Одинокий лучик солнечного света прорезает масштабную настенную карту по меридиану в районе поселения южан и обрывается на параллели Кальдеры. В детстве Азула любила представлять, что это какая-то загадка, будто сам Огонь Небесный указывает на что-то...       — ...Хотя успехи Народа Огня на поле боя были поистине блистательными, принято считать, что в этой войне нет победителей. В сорок девятом году начались необъяснимые перемены, получившие позднее название Чёрное лето...       Но фантазии закончились, когда принцесса поняла, что Агни оставил своих детей... Не в том смысле, в каком обычно говорят про Духов, "обозлившихся на людей". Нет, для Азулы всё оказалось прозаичнее...       — ...С тех пор огонь перестал гореть естественным образом, а способности покорителей значительно ослабли. Обе противоборствующие стороны оказались в затруднительном положении.,.       ...Огонь в её руках пылает жаркий, но неуправляемый. Мудрецы Огня, даже Великий Мудрец, не могут помочь принцессе. Азула поняла это давно и пыталась обуздать огонь сама, но... В прошлый раз рубаху прожгла, в позапрошлый — плац закоптила... Посмешище, а не покоритель. Мудрецы и вовсе твердят, что ей нельзя разжигать огонь без топлива. Но что же ей, медитациями обходиться? Над свечками всю жизнь корпеть?! Нет уж, ей этого за полжизни хватило, и Азула чувствует, что способна на большее!..       Если бы только она поняла, как совладать с силой в своих руках... Принцесса Огня, которая не контролирует собственное пламя — что это, если не насмешка Агни? Злая, жестокая насмешка...       — Ваше Высочество! — Бубнёж учителя приобретает визгливые тона, и принцесса, не отрывая взгляда от карты, скучающе обращает внимание на его слова: — Будьте добры повторить то, что я только что Вам сказал.       Азула усмехается про себя. «Монотонный гул, неинтересный и однообразный, не стоящий попыток его слушать» — вот, что она хотела бы сказать. Но тогда матушка будет ругаться. Восстановив размытую задумчивостью маску идеальной ученицы, принцесса чуть поворачивает голову к учителю и плавно растягивает уголки губ, намечая улыбку, полную превосходства.       — «...Техническое развитие Страны Огня значительно замедлилось и его плодов стало хватать исключительно на нужды государства», — Азуле приходится контролировать интонации, с которыми она произносит эту давно заученную фразу. Девушка слышит её абсолютно каждый раз... Так что мысленно передразнивать учителя истории стало для принцессы совершенно обыденным делом. — «Таким образом, о дальнейшем распространении величия и достижений Народа Огня не могло быть и речи. Продолжение войны стало нецелесообразным».       Азула ставит локти на стол, сцепляет тонкие пальцы в замок и опускает на них подбородок, как делал дедушка. И, прежде чем снова отвернуться к карте, не удерживается принцесса от нарочитого жеста: с самым невинным видом пару раз подряд хлопает тёмными ресницами.       Масаши, разумеется, жутко раздражён, но девушка солжёт, если скажет, что её это хотя бы малость заботит. Этот предсказуемый, медлительный, деревянный во всех отношениях человек напрасно называется учителем. За три года, которые он "учит" Азулу истории, она вдоль и поперёк вызубрила официальную версию всех значимых исторических событий... но не услышала ни единого живого комментария. Смертельная скука. С таким же успехом всё это ей давным-давно поведали книги из огромной дворцовой библиотеки. Даже они были гораздо менее чопорными и душными.       Последний год Азулу не увлекают никакие уроки, кроме политики. Как единственной наследнице ей, разумеется, положено этим интересоваться. Но для девушки эта склонность оказалась не просто необходимостью.       Преподаватель заставляет думать, просчитывать наперёд каждое слово, изучать поведение в совокупности, в контексте ситуации. Разве могло после этого Азуле быть интересно слушать одну и ту же историю слово в слово в двадцатый раз? Живой ум девушки искал пути и задавал вопросы. И всякий раз натыкался на стену официальной версии, не допускающей ничего более.       Взгляд сам собой перемещается на карту, к Огненным Островам, затем — к единственному красному пятну на материке.       В детстве Леди Лира часто говорила дочери о необходимости порядка во всём (с возрастом эти речи не стали реже, просто Азула привыкла к ним и научилась не слушать). И, внимая словам матери, маленькая принцесса удивлялась, что трёхцветный мир раскрашен не по границам, установленным океаном. Разве это — порядок? Тогда матушка сказала на это, что взрослые знают лучше. Теперь же, когда наследница Драконьего трона спросила преподавателя о причинах, она по одному лишь тяжёлому взгляду ясно увидела, что взрослые сами многого не знают.       «Вам наверняка известна правильная версия, принцесса. Иной я Вам, увы, не предложу». И Ю Дао продолжил пылать на карте неподдающимся порядку загадочным пятном...       В дверь стучат, учитель прерывается на полуслове (наверняка с неудовольствием косится на дверь) и гундит:       — Войдите.       «Слуга... молодой», — думает Азула, прежде чем скучающий взгляд на вошедшего подтверждает её предположение. Мальчишка лет тринадцати кланяется сперва принцессе (на что та едва качает головой), затем учителю. Водится за новичками, особенно юными, привычка кланяться всем без разбора.       — Господин, Вам письмо! — щебечет мальчик.       «Только бы не приглашение...», — но надежда девушки спотыкается о довольный блеск в глазах учителя. Азула украдкой вздыхает.       Напрасно, конечно, она питала надежду, что этот приём на окраине обойдётся без "учителя" Масаши — он друг семьи юной именинницы. Ещё одной, с которой принцессе даже поговорить будет не о чем. Мэй стала бы безупречной компаньонкой, своим видом отражающей настроение принцессы, да к тому же способной поддержать с ней беседу... Но по "дружеской просьбе" родителей девочки Леди Огня отправит с дочерью дружелюбную и улыбчивую Тай Ли вместо другой, от восхода до восхода мрачной телохранительницы. Выезд для Азулы от этого менее безопасным не станет, а вот менее терпимым — однозначно.       Банкеты, занятия, причитания матушки и Мудрецов, приёмы, бубнёж учителей — рутина. Даже неизменный из-за равной продолжительности дня луч солнца на карте давно приелся принцессе.       Азула про себя улыбается промелькнувшей мысли — глотку свежего воздуха в душном монотонном ворчании.       Раз девушка не может заниматься покорением, она займётся другим, не менее полезным делом. Матушка обмолвилась вчера, что будет весь день занята, так что вряд ли кто-то внезапно хватится принцессы, если та ускользнёт с Тай Ли в закрытый тренировочный зал. Отец рассказал Азуле о нём, когда девушка спросила, где раньше занимались покорением в ненастные дни. Этот разговор пришёлся очень кстати, потому что в прошлый раз, узнав о попытках дочери покорять без присмотра, Леди Огня была... крайне недовольна крайне. Хобби Азулы обрадует её едва ли больше. Матушка обычно не бывает в той части дворца, и очень мала вероятность, что супруга Лорда Огня ни с того ни с сего решит показаться в неиспользуемом тренировочном зале.       «Не банкетный же он», — рассудила Азула и, предвкушая спарринг с акробаткой, спрятала улыбку.

***

      Хари Булкан, также известный как Кальдера, — сердце Огненных Островов. Оно замирает лишь на пару часов в сутки, когда кромешная темнота опускается на город плотной стеной. В штормы город кажется спящим, но на деле почти не смыкает глаз: под одной крышей возносятся молитвы давно ушедшим духам, под другой люди слишком напуганы, чтобы спать...       Зуко не рассчитывал снова сойти на этот берег. Не так скоро. Не для встречи с тем же человеком. Но мощёная бодрым, цветастым булыжником главная улица пролегает вдоль потрёпанных непогодой, но всё ещё крепких зданий и ведёт к всё тому же подъёму-серпантину.       Наивный, напрасный зарок не возвращаться к своему прошлому — мог ли он быть исполнен тем, кто раскапывает забытую историю своего мира?.. Ведь будущего без прошлого нет.       — Разойдись!       Резвый цокот приближающихся когтистых лап убеждает Зуко прислушаться к резкому строгому окрику. Кто ж захочет попасть под страусовую лошадь?       Детский смех тревожно привлекает внимание покорителя. Зуко оборачивается как раз вовремя, чтобы заметить девочку с судна, она смотрит назад, не замечает, что почти выскакивает на дорогу... Прежде чем юноша успевает подумать, рука уже выпускает сумку и движется. Некрепко, но твёрдо он сжимает плечо девочки и плавно, чтобы та не упала, разворачивает назад.       Мгновением позже, вздымая клубы пыли и полы дорожной мантии покорителя, повозка проносится там, где был бы ребёнок.       Зуко возвращает на плечо лёгкую дорожную сумку и без промедлений шагает дальше. Его нагоняют два обеспокоенных голоса: женский и мальчишеский, к ним примешивается совсем детский, озадаченный. Кто-то неуверенно зовёт: «Господин!..» — но юноша не вслушивается, не оборачивается. Незачем.       ...Хочешь узнать человека — дай ему власть, хочешь понять до конца — отними её. Прежде чем идти во дворец, стоит узнать, с кем придётся иметь дело. Если принимать во внимание раннее прибытие судна и то, кого покоритель огня собирается посетить, времени на это у Зуко более чем достаточно.       В прошлый раз ему было не до уровня благоустройства и качества жизни, но того, что парень помнит, вполне достаточно для сравнения.       Многое о монархе расскажут деревня, столица и его предшественник.       Проходя по некогда выщербленной и затёртой портовой дороге, Зуко смотрит на людей и слушает. Подножие вулкана не веет нищетой, как прежде. Многие живут небогато, но не бедствуют. Улица просыпается на глазах: открываются лавки, знакомые заводят будничные разговоры, незнакомцы спрашивают дорогу, а дети высыпают из домов и сбиваются в кучки по пути.       Когда двое подростков обходят неспешно идущего Зуко, он слышит фрагмент их диалога.       — После уроков к отцу?       — Не-а, сказал, сегодня без меня справится.       — Пойдёшь тогда с нами в лес? Ребята говорят, там ещё остались орехи.       — Конечно, пойду! Вот сестра обрадуется, когда вернётся из города! Она бы и сама сходила, но выходные дают редко. И то: несколько часов с нами — и обратно...       — Зато в городе...       Покоритель огня провожает их взглядом, присматривается к одежде. Он не застал те времена, но прежде школьная форма была строгой и походила на военную. Правда, после Духовной Смуты сохранила такой вид только в немногих академиях страны. В деревнях за ненадобностью и вовсе стала пережитком прошлого. Там, даже если находится кому заниматься с детьми, то времени на учение между работой остаётся не так уж много. Здесь же, в порту, школьники одеты в очень упрощённое подобие прежней формы: преимущественно тёмные хаори поверх рубах неодинаковых цветов, разной длины и ширины рукавов подпоясаны тканью близких к красному оттенков. Маленькие дети, которых, в основном, ведут не взрослые, а другие, постарше, и того пестрее.       Уходящей вверх, через лес, по склону потухшего вулкана дорогой юноша покидает порт и прикидывает, сколько времени ему понадобится, чтобы дойти до города. Покоритель не смотрит на небо, только прислушивается к ощущению солнца, на которое отзывается внутренний огонь. До дворца добраться получится точно не раньше полудня...       Мерные шаги тяглового животного и поскрипывающие колёса оповещают Зуко о неспешном приближении повозки. Он не оборачивается, дорога достаточно широка.       — Эй, парень! — окликает молодой мужской голос. — В город идёшь?       Зуко не слышит шагов, кроме своих. Он немного скашивает взгляд, чтобы видеть правящего лошадью человека, и как бы невзначай произносит:       — Разве эта дорога ведёт ещё куда-то?       Мужчина беззлобно, звучно смеётся и вместо ответа кивает на повозку со словами:       — Залезай, подброшу.       — А тебе что?       — Да не смотри ты волком! — Собеседник миролюбиво фыркает. — Что я, не в своём уме: путника обдирать? А велика ли охота тебе пешком подниматься?       Юноша останавливается, поворачивается к мужчине, и внимательное золото глаз натыкается на весёлую улыбку. Спутница возничего тут же отворачивается, но сам мужчина смотрит всё так же просто и прямо. Принимать предложение Зуко изначально не собирался, но после по-доброму насмешливого вопроса и открытого взгляда не видит прока в отказе.       В прошлый раз всё было иначе, никто не предлагал мальчику помощь, а он и не просил. Теперь же... человек ли попался такой, жизнь ли стала лучше — юноша не знает. Но, перехватив поудобнее сумку, забирается в заставленную ящиками повозку.       Разговоры попутчиков Зуко не слушает, прикрывает глаза и сосредотачивается на распалённом солнцем внутреннем пламени.       Лишь когда к звукам беседы примешиваются городские шумы, а ветер треплет волосы, покоритель огня смотрит по сторонам. Повозка останавливается на въезде в город. Возничий передаёт девушке её корзинки, и та, осыпав его сердечными благодарностями, уходит. Зуко забирает сумку, ловит себя на желании скрестить руки на груди и отгоняет нервозность глубоким вдохом и медленным выдохом.       — Спасибо, — со скомканным признательным кивком произносит юноша и замечает ответную лучистую улыбку.       У шуток Фата о нелюдимости Зуко, пожалуй, несколько больше оснований, чем парень хотел бы признавать. Главная улица оказывается для него слишком людной, так что при первой же возможности покоритель огня сворачивает на параллельную. В любом другом городе он рисковал бы заблудиться, но над столицей возвышаются Верховный Храм Агни и королевский дворец — две махины, которые сложно будет не разглядеть даже ночью.       Хари Булкан не особо отличается от других крупных городов: чем они богаче, тем ощутимее социальное расслоение. Зуко повидал достаточно, чтобы судить об этом. Но есть и то, что пока вселяет надежду: никто не побирается на улице, как в первый его... визит в столицу.       На небольшой площади вспыхивают и зовут всех желающих в пляс звуки музыки. Зуко останавливается, наблюдая за беззаботно танцующей парой, и прикрывает глаза. Музыка касается его огня, взывает к чему-то родному, но забытому...       — ...подсказать дорогу? — спрашивают рядом.       — Нет, спасибо, — чувствуя, что вопрос адресован ему, отвечает Зуко.       Он не просто помнит, он знает, куда идти. Знает — потому что чувствует этот город, как пламя под рёбрами, как свет солнца, пробивающийся на пасмурном небе. В музыке, текущей по улицам-венам Кальдеры, покоритель огня слышит биение сердца Огненных Островов.       И в такт ему стучит собственное. Как же так вышло, что, вопреки всему, на чужом берегу он вновь чувствует, словно вернулся домой?

***

      Озай медленно выдыхает и массирует виски.       Работы у Лорда Огня, несмотря на последние несколько часов безвылазно проведённые над свитками, отчётами и письмами, меньше не становится. С другой стороны, работы у Лорда Огня всегда, как воды в Мо Се... так что монарх снова возвращается от одного неприятного занятия к другому.       Конечно, он разделяет беспокойство Великого Мудреца... Но что им остаётся? Как бы ни смотрел, Озай не видит способа изменить это.       И слова пожилого служителя храма Агни всё ещё звучат в голове Озая не дающим покоя эхом...       «Хотя Ваше решение по поводу обучения принцессы Азулы не укладывается ни в какие традиции, ведь испокон веков покорителей правящей династии инструктировали Мудрецы Огня... — Приличную часть тирады, исполненной праведных чувств, Озай беззастенчиво пропустил мимо ушей. — ...говорить хочу не об этом, а о тревожной тенденции сокращения рождаемости покорителей...»       Новости действительно оказались прискорбными. Если всё продолжится в том же духе, что сейчас, то не пройдёт и десятка лет, как покорители огня перестанут рождаться вовсе. Уж в этом Великому Мудрецу можно доверять: куда, если не в храм Агни, идут родители, обнаружив, что их чадо проявляет тягу к пламени? Достаточно опытные Мудрецы распознают способность к покорению огня даже у новорожденных. Когда родилась Азула, Великий Мудрец лично предсказал огромный потенциал принцессы...       Озай вздыхает. Если бы знал, чем обернётся благословение Агни, радовался бы он прирождённому таланту дочери, которым сам почти обделён?       Пускай мужчина скептически относится ко всему духовному, но если какие-то духи помогут Азуле, он готов будет поверить даже в них.       Отгоняя мрачные мысли, Лорд Огня возвращает взгляд к отчёту перед собой и уже через пару строк вновь прикрывает глаза. Символы расплываются перед глазами. Озай предпочёл бы заняться чем-нибудь другим, лишь бы только не всматриваться снова в знаки, скачущие на листе, как акробаты на фестивале Дней Огня. Пасмурное небо за окном отказывается подсказывать монарху, который час и сколько он просидел за бумагами.       «Но что касается Вашей дочери... Я надеюсь на Ваше благоразумие, Лорд Огня Озай. Принцесса должна научиться держать под контролем свой огонь, в противном случае последствия могут быть... ужасающими».       Иметь способности, которые не можешь применять — разве благословение это?..       — Ваше Величество, — глухой шелест голоса камердинера возвращает Лорда Огня к действительности. Монарх чуть кивает, призывая продолжить, — у ворот дворца посетитель. По поводу Вашего поручения. Вы распорядились докладывать незамедлительно, — добавляет слуга, видимо, не заметив какой-либо реакции господина.       — Веди, — не задумываясь, отвечает Озай.       «Что-то мне это напоминает...» — проносится в его голове, и, когда смысл слов доходит до уставшего разума, мужчина резко распахивает глаза. Усталость как рукой сняло.       Когда отворяется дверь, Озай не замечает, как поднимается на ноги. «Бойтесь своих желаний, мой принц», — вздыхала нянечка в далёком детстве, и спустя тридцать лет эти слова пеплом щекочут его мысли. Уж не лучше ли Мудрецы Огня? Уж не лучше ли столбики расплывающихся символов, чем эта встреча, которой он втайне ждал четыре с половиной года и к которой оказался совершенно не готов?       — Оставь нас, — медленно проговаривает Лорд Огня, и камердинер бесшумно покидает кабинет.       Молодой человек не спешит с поклонами и любезностями (Озай не сомневается, что их не будет вовсе), изучает незаинтересованным взглядом убранство его кабинета, словно не стоит перед монархом. Но юноша не избегает взгляда, встречает его прямо и непоколебимо.       Когда-то Озай стоял на том же месте и чувствовал что-то подобное нынешним своим ощущениям. Разница в том, что тогда он, покорный сын, кланялся отцу — величественному правителю, которому посмел открыто возразить лишь единожды. И те чувства, как двадцать лет назад, сковывают Лорда Огня под гипнотически спокойным взором королевского золота.       Они молчат. Тишину нарушают лишь отдалённые звуки жизни дворца и напольные часы в углу кабинета.       Так похож на мать и деда... Озай не может отвести взгляда, словно видя в одном лице тех, кому по собственной глупости не сказал того, что должен был. Её естественная грация и его извечная суровость — черты от узнавания которых сердце мужчины дрогнуло ещё при первой встрече... Но Озай не обманывается: тому, в ком живы его родные, сам он — чужак. И холод в глазах парня вторит воспоминаниям о том, как они расстались. Лорд Огня отчётливо помнит, что сказал юноша, прежде чем уйти, что напророчил его дочери... И как ужасно точен оказался. Так что же теперь привело юношу, и не был ли прав отец, назвав бастарда, рождённого в самый тёмный час, проклятьем королевского двора?       — Зачем ты здесь? — Озай первым нарушает молчание. Он произносит эти слова настороженно, даже несколько жёстко, но не властно, как сделал бы отец. Этот парень — не тот человек, которым Озай чувствует себя способным повелевать.       Ответ не заставляет себя ждать. Тон ровный настолько, что по нему бы выставлять фасады.       — Разве ты уже не ищешь инструктора для своей дочери? — с выражением сдержанной скуки осведомляется парень. И в этот миг он так похож на Азулу, скучающую на занятиях, что Озай на несколько мгновений теряет дар речи. Глаза монарха сами впиваются в шрам от ожога на скуле юноши.       Парень не меняется в лице, но внимательным взглядом на мерно вымеряющие время часы даёт понять, что молчит Лорд Огня утомительно долго, и это _перестаёт быть интересным_.       — И чему же ты можешь её научить? — звучит совсем не так, как мужчина наспех представил в голове, но слово не воротишь.       Вопрос колкий под определённым углом, но в то же время, лишённый акцентов, довольно нейтральный... И парень не торопится на него отвечать. Может быть, выбирает самую удобную трактовку, ведь от неё, очевидно, будет зависеть ответ... Как бы то ни было, Озай позволяет себе эту небольшую передышку, чтобы понаблюдать за повадками юноши. Он движется к камину, чем деликатно заполняет паузу и выигрывает время. Негромкие шаги парня хорошо слышны в относительной тишине кабинета, движения неторопливы, даже статны...       «Это у него в крови», — не может не подумать Озай. До коронации, да и долго после, у мужчины не повернулся бы язык назвать себя статным, но вот своего отца и мать мальчика (сердце вновь запинается об её образ и фантомную улыбку перед глазами) — однозначно. Как и они, даже в простой одежде и запылённой дорожной мантии парень имеет представительный вид, чем точно не мог похвастаться Озай в этом возрасте.       Может быть, мог его брат или смог бы племянник... но думать об этом сейчас Озай точно не хочет. Да и время неподходящее.       Юноша останавливается напротив камина, который в детстве, теперь более далёком, чем наставительные слова нянечки, Озай помнил пылающим сильным жаром — не по-отечески суровым.       Некоторое время юноша словно задумчиво рассматривает ковку подсвечника, забыв о заданном вопросе. Затем поднимает руку, точно хочет смахнуть с металлических изгибов драконьего тела пыль, которой там нет и быть не должно (но на короткий миг мужчина успевает усомниться в добросовестности дворцовых слуг). Вместо этого странно заботливого жеста парень подносит тонкие пальцы к свече... И яркое бодрое пламя сверкает, обнимает понурый дотоле фитиль и загорается необычайно ровно. К первой свече присоединяются её сёстры. Когда юноша плавно оборачивается к монарху, огонь не колеблется ни на одной из них, словно питает его не чужое дыхание, а сам свет не проглянувшего за окном солнца. Даже в Великом храме Агни пламя мигает в такт дыханию, и Мудрецам приходится быть крайне сосредоточенными, чтобы не допустить его угасания во время церемоний.       — Тому, чему не смогут научить Мудрецы.       Дерзкие слова, но, похоже, у парня достаточно оснований для самоуверенности. И глядя на ровное яркое золотое пламя, Озай понимает, что верит ему. Но холодное касание тревоги пробегает по спине, вдоль позвоночника.       — А взамен? — только и может проговорить мужчина.       Парень выдавливает такой ненатуральный смешок, что у Озая не остаётся сомнений в ироничном тоне следующих слов:       — Разве много надо сироте? Крыша над головой, хлеба краюшка да одна мелочь...       — Что за "мелочь"?       — Тебе не составит труда выполнить одно небольшое условие.       — Я слушаю.       Озая начинает нервировать эта излишняя пауза, пока парень подходит к его столу. Юноша смотрит ему в глаза и нарочито опускает взгляд на стул перед собой, прежде чем снова посмотреть прямо на монарха.       «Ах, как невежливо, Ваше Величество... даже присесть не пригласили», — Озай почти слышит насмешливые слова при одном только наклоне головы. Но парень не озвучивает предполагаемое замечание. Он опирается бедром и рукой о край столешницы, принимая непринуждённую позу, прежде чем совершенно спокойно, пожать плечами и произнести:       — Доступ в любую библиотеку или архив. Разумеется, в пределах твоей юрисдикции.       Лорд Огня не уверен, что правильно понял озвученное условие. Он ждёт, но юноша молчит, будто на самом деле не собирается ничего добавлять к цене своей помощи.       — ...Это всё?       — Говорю же, мелочь.       Юноша легко пожимает плечами, правителю кажется, что тот сейчас улыбнётся, но вид его остаётся непроницаемо спокойным.       «А ты чего ждал? Я человек, как видишь, простой, и запросы у меня тоже простые. В отличие от вас, напыщенных придурков "благородных кровей"», — не произносит парень. Слова витают между тиканьем напольных часов.       — И жалование не попросишь? — недоверие сквозит в тоне мужчины, как бы тот ни старался его скрыть.       Взгляд, которым юноша по первости одаривает Озая, напоминает Лорду Огня о тех временах, когда на уроках он, что-то упустив, давал неверный ответ, и учитель смотрел на него устало и снисходительно своими подслеповатыми глазами, старыми, как мир... Так не смотрел отец, не смотрела Урса. Этот взгляд не вяжется с восемнадцатилетним юношей — скорее с седовласым стариком или с чем-то очень древним. И всё же это именно то, что монарх успевает заметить в глазах цвета безусловно королевского золота. Самому Озаю таких не досталось, а отец был слишком стар, чтобы рассмотреть в мутном янтаре следы золотого пламени...       Но затем парень на одно мимолётное мгновение не удерживает полный контроль, и на лице мелькает тень раздражения. Она разбивает вековую тяжесть взгляда, как зеркало в водной глади — бесшумно и неумолимо.       — Я слышал, приюты не пустуют. Куда более полезные траты казны, не находишь?       Озай чувствует жгучий укол стыда, но со всей собранностью кивает посетителю на стул и сам опускается на прежнее место.       Они оба молчат долго. Парень, кажется, совершенно ни о чём не беспокоится, а вот Лорд Огня мечется от одной мысли к другой. Он и хочет поверить юноше, и боится. Одного слова этого парня достаточно, чтобы репутация Озая отправилась в самое жерло вулкана на острове Полумесяца... Но дело-то не в ней (совсем не в ней, подобного рода репутация всегда крайне мало волновала Озая, а уж со становлением Лордом Огня и вовсе почти перестала).       Парень скучающе подпирает голову рукой и смотрит на бодрый огонь в подсвечнике-драконе. В этом пламени, кажется Озаю, может сгореть его покой, дворец и весь его мир...       Горькая усмешка рвётся наружу, но он сдерживает её. О, уж не об этом ли предупреждал отец? Не потому ли был так суров? Но в ту пору за Азулоном ещё не наблюдалось трепетного отношения к духам или суеверности, на которые подобные пророчества можно было бы списать... А может они были всегда, но Озай просто не замечал, принимая тревогу за скепсис?       — Я услышал твоё условие, но, прежде чем дам ответ, хотел бы узнать и причины: почему ты это делаешь?       Юноша плавно поворачивает голову к огню, скользит взглядом по камину, стене и вновь возвращается к свече. Но Озая интересует не столько задумчивый, блуждающий словно не в пространстве, а во времени взгляд, сколько недвусмысленный жест. Рука, подпиравшая голову, плавно, словно невзначай сползает вниз, открывая шрам. Мужчине кажется, что юноша намеренно позволяет рассмотреть багровый след от ожога. Края его рваные, словно всполох огня резко вырвался и обдал кожу, но тут же потух, не посмев сильнее исказить черты.       — Скажем так, — дрогнувший голос быстро выравнивается, но Озай улавливает рябь чего-то тяжёлого и мрачного на спокойном лице, когда парень поворачивается обратно, — я знаю, чем оборачивается неумение совладать с огнём.       Неозвученное "не понаслышке" повисает в воздухе, но и парень и Лорд Огня делают вид, что не чувствуют его печального прикосновения.       За окном проглядывает слабый луч солнца, словно смутная поддержка, ободрение, которые никто из двоих не ищет, но оба находят.       — Кажется, я так и не спросил твоего имени, — вздыхает Озай, признавая, в первую очередь, перед самим собой, что парень достаточно убедителен, чтобы хотя бы попытаться...       — Зуко.       Озай тут же представляет два варианта написания имени, и оба кажутся ему горьким укором от возлюбленной.       Расхититель гробниц предков. Нарушенное правило...       Предполагала ли Урса, давая имя сыну, как точно оно отразится на нём сквозь года?

***

      — Нет, отец, я решительно не понимаю Вашей жестокости... — Озай резко покачал головой. Промокшие под дождём волосы неприятно липли к шее, но он не попытался их оправить. Не хотел выглядеть в глазах отца ребёнком, неспособным мириться с неудобством...       — Ты, несмышлёный мальчишка, возомнивший себя выше всех, благодаря кому живёшь, разве способен понять, к чему приведут твои поступки спустя года? — прошипел Лорд Огня Азулон.       Огонь в камине трещал. На мгновение принцу показалось, что дрова расколются и вылетят из очага.       — А откуда это знать Вам?! — не выдержав, вспылил Озай. Азулон жёстко усмехнулся.       — Как думаешь, что ты сделал, дав им сбежать?       — Спас им жизни, — отчеканил принц, с вызовом вздёрнув подбородок.       Сцепив пальцы, Лорд Огня смотрел на сына, и в мутных янтарных глазах искрилось пренебрежение, высокомерие и... разочарование — вот оно-то впивалось холодными когтями в рёбра молодого человека и пробуждало смятение в душе. Как бы ни старался... он всё равно был для отца лишь глупым ребёнком, беспомощным и по неизвестной для себя причине оставленным.       Часы, не поддававшиеся ни волнениям, ни затишьям, отбивали мерный ритм. Только они и нравились принцу в этой треклятой комнате.       — Ты, мальчик мой, — медленно проговорил Азулон без капли тепла, — обрёк их на то, что хуже смерти.       — Что же может быть хуже? — проталкивая слова сквозь ком в горле, произнёс Озай притихшим голосом, не в силах больше встречаться с отцовским взглядом.       — Если этот ребёнок проживёт достаточно долго, ты узнаешь ответ сам. Но после того, какая участь постигла нашу семью, я скажу одно: не рассчитывай, что Судьба будет благосклонна. От её хорошей памяти погибло больше, чем от скверного нрава.       Озай долго думал над этим, и в конце концов решил, что отец просто не хочет подрывать репутацию правящей династии незаконнорожденным ребёнком, да к тому же совсем не расположенным к покорению. Даже скудные способности самого принца приняты были неохотно, со скрипом, а уж дитя, рождённое в самую долгую ночь...       Но тихое шуршание сомнений всё равно осталось.       «Проклятье королевского двора», — едва различимо прошептал Азулон, и сперва Озаю даже показалось, что эти слова относились к нему...