Глава 2. Трещины
12 июля 2025, 20:36 Зимний полдень редко бывает столь ясным и тёплым. Обычно ближе к солнцестоянию начинаются жуткие затяжные шторма. Но дворецкий выглядывает в окно и видит совсем другую картину.
«Такая хорошая погода», – с удивлением отмечает про себя Фат.
Те несколько недель, что он провёл в поместье один, сбили его внутренние часы. Конечно, поездкам он предпочитает оставаться дома – это всяко лучше, чем мириться с чужим порядком или его отсутствием. Но одиночество выбило его из колеи настолько, что теперь мужчина вынужден ориентироваться во времени по солнцу. Благо, погода сегодня позволяет.
Что на самом деле удивительно. Ещё вчера, когда приехали мастера, ливень хлестал нешуточный.
«Господа, что же вы мокнете! Ваш слуга и сам справится со своей работой», – мысленно передразнивает мужчина, доставая из шкафов чайные принадлежности. Тьфу. Нахальный подлиза.
Фат – дворецкий и по совместительству повар. Даже у Зуко в самых едких подначиваниях никогда не поворачивался язык назвать его слугой.
Вчера Фату даже показалось, что сквозь шум дождя он слышал скрежет зубов. Но мальчишка слишком сдержан для этого. Остро сузившиеся, сверкающие в ночной темноте глаза красноречиво обозначили его позицию. С низким и категоричным «Здесь нет слуг» Зуко легко закинул на плечо свою поклажу, а сумку Пиандао взял в руки и с грацией лисоантилопы перепрыгнул через широкую лужу.
Юноша никогда не скажет вслух, но это невысказанная благодарность за всё, что Фат делает.
Дворецкий признателен и удивлён, что мальчишка вступился за него. От этого молчаливого упрямца зачастую никаких разговоров при посторонних – куда уж там, разговоров с ними – ожидать не стоит. Закрытый, непредсказуемый. Ходячий беспорядок.
К сожалению (или к счастью?), он просто необходим дворецкому, чтобы заварить чай.
Фат поворачивает чайник носиком и ручкой вдоль стены и выходит с кухни. Просто для верности он прислушивается к тишине за дверью подсобных помещений, пока проходит мимо. Специально наступает на третью ступеньку лестницы, чтобы убедиться, что она скрипит – нужно найти подходящую доску на замену и, пока солнечно, подогнать...
Он благодарен тому, кто сделал в этом огромном доме соответственно много окон. Обычно даже слабый свет из них – единственное, что спасает людей, не привыкших ко всем углам и поворотам поместья, от "нарушений порядка", как называет это дворецкий. Такие появляются очень редко. Мастер Пиандао давно перестал брать учеников, а Зуко, наверное, самый нелюдимый человек, которого Фат знает. Хотя в такие солнечные дни, как сегодня, его немного раздражает неизбежная освещённость. Незамеченная при уборке в пасмурную погоду пыль мозолит глаза... Фат избавится от неё, как только закончит с чаем.
Практически на ходу дворецкий поправляет фигурный подсвечник в форме дракона. Мастер выковал его очень давно, с тех пор и стоит, пылится. Кажется, это должен был подарок на день рождения младшего принца. Как всё-таки хрупка и непредсказуема человеческая жизнь...
Из гостиной прямо по коридору доносится мрачный голос Зуко.
– Снова ничего.
– Мой друг сожалеет, что не знает больше. В молодости он интересовался другими вещами, – прибавляет Пиандао.
– Ушли. Закончилась война. Как вернуть, никто не знает, – монотонно констатирует Зуко. Фат почти готов поклясться, что юноша может дословно рассказать эту историю в каждой версии, которую ему довелось прочесть.
Повисает угрюмая тишина. Дворецкий замедляется и в конце концов останавливается на пороге гостиной, не желая сбить мастеров с мысли.
Мастер Пиандао приветственно кивает, но ничего не говорит. Первое время Зуко не обращает на Фата внимания. Нет даже малейших сомнений – юноша знает, что домоуправитель зашёл в комнату. И для Фата почти комплимент, что он не оборачивается. Во всём мире есть только два человека, которым мальчишка настолько доверяет, и оба они в этой комнате.
Никаких нервных привычек, никаких жестов, выдающих глубокую задумчивость – Зуко научился брать их под контроль и уже давно не выдаёт мысли поведением. Он только подпирает голову рукой, но это продиктовано удобством.
Когда юноша плавно выпрямляется, Фат уже понимает, что он пришёл к некоторым выводам.
– ...ничего, что мы бы уже не знали, – произносит юноша, словно продолжение мысленного монолога. – Кто-то очень постарался подчистить информацию.
– Два государства, – отмечает Пиандао. Брови его сведены едва-едва, но достаточно, чтобы было понятно: мастер всерьёз и не впервые обдумывает и слова Зуко, и собственный довод, и саму идею, которая напрашивается быть озвученной.
Зуко кивает не то Фату, не то мастеру, не то обоим сразу.
– Сговорились, – бесцветно хмыкает юноша и слегка ведёт плечом, словно удерживается от того, чтобы скрестить руки.
Фат помнит: это предположение уже всплывало в разговоре мастеров после возвращения из гаолиньской библиотеки. Тогда Зуко приехал ещё более тихим и задумчивым, чем обычно. Но дискуссия быстро зашла в тупик – Пиандао ему, конечно, доверяет, но та информация им всё равно ничего не давала. Не сказать, что теперь дала больше...
Если бы на месте мастера Пиандао был иной дворянин, дворецкий бы опасался за собеседника, ставящего под вопрос искренность монарха перед народом. Но это Пиандао. И в этом вопросе он абсолютно солидарен с Зуко. Просто другое объяснение было тяжело даже вообразить.
Фат понимает: этот разговор может затянуться. Сесть в стороне на свободную циновку кажется ему неплохой идеей.
– Он не знает наверняка. Говорит, об этом мог знать только крайне ограниченный круг лиц, в который он тогда не входил, – продолжает Пиандао. – Обещал попытаться узнать.
Зуко пожимает плечами и угрюмо подмечает.
– Ни жарко ни холодно, – заключает юноша.
Мастер Пиандао кивает.
– Про духов уже ищет всеми силами. Сам понимаешь, только если в недрах частных коллекций – а это означает много трудностей и времени. – Мужчина как бы прикидывает, о чём задумался юноша, почти естественно отвернувшись к окну.
Фат встречает взгляд мастера пониманием плеч. Из них двоих дворецкий никогда не был особо хорош в определении того, что у парня на уме. Он замечает признаки, но причины лучше понимает Пиандао.
– В свободном доступе искать нечего. Ни в Стране Огня, ни в Царстве Земли. – Зуко возвращается к реальности и говорит немного невпопад. Он явно и сам понимает. Замолкает сперва, но всё же продолжает: – Предпочёл бы поинтересоваться у Племён Воды. Кто другой может помнить что-то дельное.
«Более дельное, чем Туи и Ла – Луна и Океан», – мысленно добавляет Фат.
Зуко говорит преимущественно отрывисто, с хрипотцой от обыкновенного молчания. Длинные фразы проскальзывают редко. Дворецкому иногда думается, что с тем, сколько мальчишка читает, он мог бы говорить длинные, красивые, убедительные речи. Но юноша никогда не хотел этого, так что ни Фат, ни Пиандао на это не указывают. Как и всегда.
– Да, но касательно Водных Племён есть некоторые... трудности, – напоминает Пиандао.
– Неосведомлённость, переезд, недостаток письменных принадлежностей, – понимающе вздыхает юноша.
– И время. Как ни старайся, а устные предания искажаются по мере перехода от поколения к поколению, – добавляет Пиандао и сдвигает новые свитки на край стола. – Но я свяжусь со своим знакомым из Северного Племени. – Мастер хмурится глубже и потирает подбородок, прежде чем продолжить. – Правда, если мы и получим ответ, то не скоро... По понятным причинам.
Юноша хмуро поджимает губы. Фат точно знает, о чём он беспокоится прямо сейчас. Время не собирается им помогать.
Год за годом наблюдается неутешительный спад рождаемости покорителей. Не только огня, но и остальных двух стихий. Когда-то дворецкий слышал, что южный стиль покорения воды и вовсе утрачен, потому что во время войны Лорд Азулон истребил всех их покорителей. Земля пострадала меньше всего, но, справедливости ради, процент покорителей в Царстве Земли и без того был не особо высок.
К тому же... Домоуправитель бросает короткий взгляд на юношу. Зуко лишь однажды, несколько лет назад, обмолвился об этом, но Фат запомнил. Беспокойный вопрос отчётливо врезался в память:
«Ты встречал когда-нибудь среди не заставших войну тех, кто может по-настоящему покорять огонь? Без шуток, Фат... кроме меня... встречал?..»
Дворецкий неохотно признаётся сам себе, что не хочет знать, какие кошмары будят Зуко по ночам (он спрашивал в разное время, но ответ неизменно был в том, что парнишка не помнит сны). Но из года в год мужчина всё чаще сквозь сон слышит то лёгкий сквозняк, то шум двери, реже – неосторожный в задумчивости шаг...
...время – это, в общем-то, то, из-за чего пришёл Фат. Когда молчание затягивается, и, похоже разговор окончен, он поднимается на ноги и аккуратно поправляет циновку.
– Мастера. Был бы рад ошибаться, но в последний раз, когда я проверял, огонь не горел дольше пары секунд. А за них чай не заварить.
Под конец его взгляд снова смещается на Зуко, который фыркает под нос, прежде чем заговорить.
– Предложил бы тебе проверить ещё раз. Но ведь всё равно вернёшься.
Фат демонстративно закатывает глаза, пока юноша поднимается на ноги. Глаза Пиандао откровенно смеются, но улыбка не появляется... ровно до тех пор, пока Зуко с небрежностью не сдвигает циновку слишком далеко, чтобы это было случайностью. Юноша с показательной невозмутимостью проходит мимо дворецкого и легко уклоняется от того, что должно было быть щелчком по затылку.
Не то чтобы Фат рассчитывал попасть.
Пиандао прячет таки появившуюся улыбку от чересчур кислого взгляда, который демонстрирует домоуправитель. Дворецкий просто качает головой и уходит вслед за Зуко на кухню. Нахальный мальчишка.
Фат вынужден удерживать уголки губ там, где они должны быть.
«Автор свитков... некорректно выражается о пятьдесят первом Царе...»
«Зачем ты принял их, олух!»
Там пахло деревом и пылью – он помнит, как считал вдохи.
«Он сказал, от тётки осталось! Откуда я знал, что там... такое!?»
Медитативно уставился в никуда, сосредоточился на голосах.
«Сообщи в столицу. Нам не нужны проблемы... А пока под замок всю эту писанину!»
Нервный разговор шёпотом. Он не должен был всё это знать. Никто не должен был.
Зуко казалось, что он простоял там несколько часов, но по его возвращении мастер всё ещё вёл непринуждённую беседу с этим "благодетелем".
Тьфу. Такие невежды, зовущиеся дворянами, – вот истинное проклятье Царства Земли...
Очевидно, Фату надоедает позвякиваение чашки, потому что дворецкий даже не утруждает себя посмотреть на неё, когда сдвигает лавку в сторону. Мужчина продолжает возиться с посудой.
Под шумок юноша возвращает лавку на место.
...значит, единственное, на что им остаётся рассчитывать в своих поисках – это и впрямь домашние библиотеки. Если быть до конца честным, то Зуко сомневается, что вообще имеет смысл писать в Северное Племя. Разве не достаточно сказала их добровольная изоляция? Они не очень-то хотят принимать участие в жизни остального мира.
Глупость сморозил, конечно.
Пиандао говорит, что нужно доверять союзникам.
Юноша хмыкает. И кому они союзники? Ему они просто чужие люди, которые ничем не помогут. Ни мастеру Пиандао в его поисках иголки в столе сена. Ни Зуко. Может быть, если только они не научились исцелять шрамы. (Они не научились.)
Но мрачные мысли снова возвращаются к тому, на что юноша тогда отвлёкся.
Нет, это даже не иголка в итоге сена. Это неизвестно что неизвестно где. Он бы махнул рукой. Так много причин отказаться от этой затеи, и ни одной рассчитывать на их успех. И даже если – Зуко не строит иллюзий насчёт того, что каким-то неизвестным образом им удастся убедить духов вернуться в мир людей. Юноша слишком хорошо помнит историю их ухода – настолько, насколько вообще возможно. Духи – существа гордые и оскорблённые, а весь мир и даже один народ не изменить.
Но Зуко не отказывается. Всё дотянуться не получается, поиски к одному сводятся. Как будто и нет ничего больше. А невидимая нить всё тянет и тянет – словно кто-то раз за разом повторяет, что пока просто так надо, что потом всё будет понятно и просто как огонь, пляшущий в печи.
Может быть, виной всему недосып.
Домоуправитель расставляет посуду на полотенце, чтобы она обсохла. Он не колеблется, когда видит лавку на прежнем месте, просто сдвигает её.
Зуко угрюмо бросает взгляд на затихшую чашку и подавляет зевок с прищуром.
Фат оставляет воду кипятить и отправляется в кладовую. Наверное, опять что-нибудь вспомнил и пошёл проверять. Юноша отворачивается от лавки и сдвигает её так, чтобы она дребезжала, когда дворецкий вернётся.
Взгляд сам ускользает к окну.
Странная погода. Три ночи до зимнего солнцестояния, а на улице откуда ни возьмись яркое солнце.
Радоваться надо, а состояние – хоть удавиться. Неспокойно, а повода нет. Пусто на душе... Но Зуко спихивает всё на долгую поездку, очередное пробуждение затемно и длительное отсутствие медитаций.
Пламя в печи требует дать ему волю. Оно хочет сиять резвее, облизывать стенки, заглатывать топливо. Солнце за окном придаёт ему задора.
Юноша вздыхает. Внутренний огонь тоже просит свободы. Зуко медленно выдыхает, ослабляя его пыл. Либо под контролем, либо опасен. Он выучил урок, ему не нужно повторять ещё раз. Он закрывает глаза и глубоко дышит. Вода закипает.
Звяк-звяк. Тяжёлые шаги. Фат может ходить легче, но ему незачем. Если подумать, то Зуко тоже незачем. Но привычка слишком укоренилась. Ему и иначе ходить незачем.
Шхр – дворецкий сдвигает лавку. Шух – Зуко не задумывается, когда носком ноги двигает её обратно.
Тук, бряк. Лавка упирается.
Юноша открывает глаза и поднимает голову с подпирающей её руки. Костяшки скользят по огрубевшей коже.
Фат смотрит на него с грозным прищуром. Его нога подпирает лавку с обратной стороны.
– Вода закипела, – сообщает мужчина.
Тряпка в его руке сжата почти угрожающе. Зуко не нужно повторять. Юноша поднимается и замечает моти на столе. Вчера он отказался ужинать и сразу ушёл спать, слишком раздражённый извозчиком. Судя по количеству пирожных, отказался только он. На ужин это, конечно, не тянет, но, спасибо Фату, он не стал дёргать Зуко, чтобы тот ещё минимум полчаса поддерживал огонь в печи.
Он легко сжимает руку в кулак. Пламя гаснет, хоть и пытается противиться. На мгновение Зуко снова становится интересно, чувствует ли кто-нибудь ещё, как огонь не хочет умирать?..
Непринуждённым жестом юноша выхватывает одно моти и направляется с кухни. Он слышит, как тряпка шлёпает о край стола.
Фат никогда не старается попасть по-настоящему.
Зуко бы сказал, что моти доблестно погибает в пути. Но в этом нет ничего доблестного. Просто Фат сделал моти с его любимой начинкой...
Юноша качает головой. Наверное, он и правда просто немного не в себе со всеми этими пробуждениями по ночам. Ближе к солнцестояниям всегда так. То не спится вовсе, то сны эти. Дурацкие. Он их даже вспомнить не может, но будить больше просто нечему.
«Проклятье», – едко усмехается про себя Зуко и заходит в гостиную.
На столе красуется доска для Пай Шо. Юноша возвращается на своё сидение и подпирает голову просто машинально.
...как он уже выяснил, сегодня в голову лезет всякая чушь по типу той, почему он обычно опирается на левую руку. Пиандао об этом не спрашивает. Никогда не спрашивал. Фат тоже... Глупости всё это, не о чем здесь даже думать.
– Лорд Огня ищет инструктора по покорению огня для своей дочери.
Рука медленно сползает вниз. Костяшки трутся о шрам, пока Зуко пытается понять, что сказал мастер Пиандао. Мысли разбегаются как муравьи.
– Что? – медленно переспрашивает он.
Спина выпрямляется, а плечи опускаются. Фат заходит с подносом и останавливается перед столиком. Зуко не смотрит на него. По правде говоря, ему сейчас всё равно.
– Лорд Озай, – повторяет Пиандао. Он делает паузу, пока кивает дворецкому и забирает с подноса одну чашку. Зуко напрягается от звука этого имени, – ищет человека, который сможет научить принцессу Азулу покорять огонь. – Мастер делает глоток. По его лицу гуляет лёгкая тень лукавой улыбки.
По ощущениям, воздух сгорает, только попав в лёгкие. Внутренний огонь не оставляет ему ничего, чтобы дышать.
Юноша выталкивает горячий воздух из груди. Тот смешивается с чайным паром.
Первый рефлекс – ощетиниться. Он хочет поддаться этому желанию. Скрестить руки на груди, насупиться, сжать губы в тонкую линию. Мастер не может не понимать, что значит это предложение.
Вторая мысль – мастер Пиандао и Фат ни при чём. Он им даже никогда по-настоящему не рассказывал.
Третий порыв – согласиться.
– Не горю желанием впутываться в дворцовую жизнь, – вместо этого отвечает юноша.
Голос гудит, но остаётся ровным. Он почти уверен, что Фат сейчас озадаченно смотрит на него. Сам Зуко не видит ничего вокруг Пиандао. Смотрит неотрывно – прямо в глаза. Серо-карие, тёмные. Внимательные. Что они могут выцепить в его собственных?
Дворецкий брякает перед ним чашкой. Мир, в мгновение ока сузившийся до одного только человека, возвращает всю полноту.
Аромат жасмина, моти с анко, светлая бронза глаз Фата, упирающаяся в него вопросом.
Зуко смотрит на домоуправителя. Спустя некоторые колебания наконец забирает с подноса пирожное. Он напоминает себе, что происходящее с семьёй Лорда Огня и вообще со всем миром за пределами этого поместья – в сущности, не его проблемы...
Но его тянет сорваться с места. Тянет снова отправиться в столицу, но не ради него, а ради неё. Она не виновата, что Агни выбрал эту семью, чтобы посмеяться.
Чувствует ли кто-нибудь ещё, как продолжают гореть старые ожоги?
Он не может спасти всех. Он даже не уверен, может ли спасти её. Есть ли её от чего спасать? Её жизнь не зависит от благосклонности больного ублюдка, который оставил её без матери. Она принцесса. О ней есть, кому позаботиться... На что он ей?
На что ему это? Он всё уже решил в тот день.
Раньше, чем Зуко изгрызёт себя мыслями, Пиандао нарушает молчание.
– Я не прошу тебя ни о чём, – предупреждает он, снова завладевая вниманием юноши. – Но ради благополучия дочери Лорд Огня, скорее всего, согласится отплатить чем угодно. В том числе обеспечит доступ к любой библиотеке и любому архиву в пределах его досягаемости.
Наверное, впервые Зуко ощущает себя подвешенным из-за того, как мало на самом деле Пиандао рассказал ему за всё время. Юноша согласился помогать хотя бы потому, что это меньшее, чем он мог отблагодарить мастера за всё. За жизнь, за заботу, за обучение... за право выбора.
Впервые юноша хочет по-настоящему знать, для чего, для какой цели они шерстят библиотеки, собирая по крупицам случайные, оброненные вскользь упоминания духов.
Мир ничего не знает, о тех кому молится и кого обвиняет. Но что они будут делать с этими знаниями?
Зуко делает глоток. Чай ещё горячий. Жасминовый.
Он не помнит, как закрыл глаза; сколько просидел, прислушиваясь к медленно ползущему по небосклону огненному шару. Но когда юноша снова смотрит, дворецкого в гостиной уже нет.
Ставит чашку перед собой. Жар от неё ослабел, но не прекратился.
Плитки для Пай Шо, как всегда, в безукоризненном порядке. Пиандао относится к ним так же, как Фат ко всему. Белые всегда перед Зуко.
Мастер наблюдает за ним и периодически поглядывает в окно. Спокоен и задумчив.
Юноша берёт плитку. Он не смотрит на неё – за семь лет не трудно выучить неизменное расположение. Перекатывает её в пальцах. Мастер ждёт, хочет узнать – не скрывает любопытный наклон головы – но не смотрит. Доверяет? Позволяет передумать?
Пути назад не будет. Но Зуко устал от ожидания, от недосказанностей. Ему нужна конкретика.
Ему нужна правда.
Плитка звонко ударяется о доску. Мастер наконец смотрит. Зуко придвигает её на центр доски и убирает руку.
Лицо Пиандао непроницаемо. Он помнит, что было после этого в прошлый раз. Он понимает.
Они встречаются взглядами. Тёмный и золотой.
Расскажи мне.
***
Чашка дребезжит, пока Фат ходит по кухне, погружённый в приготовления. Он всегда ставит поднос на эту помесь табурета с лавкой. ...Азулон всегда был скептиком. Для него было бы вполне естественным считать, что, раз от духов нет заметной пользы, то и знать про них людям незачем. Благо государства, незасорённость умов, всё такое. Но что насчёт пятьдесят первого Царя Земли? Неспроста Зуко снова выдвинул предположение о негласном сговоре – во время, а может, уже после переговоров пятьдесят второго года. Пока мастер Пиандао в прошлый раз беседовал с каким-то провинциальным дворянином, Зуко заглянул в парочку привезённых им свитков. Великие Духи... Слова крепко впечатались в память юноши. «Воспитать поколение новых людей, боготворящих его и одного его – вот чем грезил пятидесят первой "Царь всея земель Земных и славный защитник Ба Синг Се". Он полагал наивно, что можно вытравить из умов людских веру в единственных защитников человеческих. Можно снесть храмы, отнять книги, но не искоренить этим память народную.» Только глаза Зуко добрались до последних слов, как послышались голоса. Он тихой тенью скользнул за стеллаж и затаился.***
Полуденное осеннее солнце не принесло с собой тепла. По правде говоря, Зуко не было холодно. Всю жизнь, все одиннадцать лет, он прожил в ветхой пристройке без отопления, имея две рубахи только в лучшие времена. Крыша протекала, и он сам латал её тайком от мамы. Зуко привык к непростым условиям. Мальчик запрокинул голову, чтобы посмотреть на непривычно высокое лазурно-голубое небо. Холод, сырость и равнодушие были обыденностью. Но, похоже, Пиандао и его дворецкий Фат твёрдо решили сделать его жизнь... другой. Что-то неправильное было в двух слоях одежды, как и в том, что до него было дело кому-то, кроме мамы. Она говорила, что скромность – великая добродетель. (огню никогда не хватало скромности.) Он не считал, что мама ошибалась. Но его, наверное, совершенно бессовестная, часть не собиралась отказываться от обретённых тепла и тихого, хрупкого уюта. Если Агни это вдруг оскорбит, то Великий Дух может испепелить его на месте – Зуко абсолютно не заботили ни он, ни его кара. Не со свежим шрамом от ожога на лице. Ему плевать на Агни. Вопреки желанию, мальчик не стал откидываться на руки, но вытянул босые ноги вдоль ступеней. Прежде у Зуко никогда не было обуви. Вода, грязь, камни – не имело значения. Он привык ходить босиком. В той обуви, которую дал ему Пиандао, удобно, но ощущение солнца... Ему плевать на солнце. Зуко услышал шаги ещё из коридора и прислушался. Он не узнал их сразу: слишком пружинисто для Фата, но тяжелее, чем у Пиандао. Мальчик отвернулся от солнца, чтобы оказаться к незнакомцу любой стороной, кроме левой. Как раз вовремя, чтобы увидеть вышедшего на крыльцо высокого поджарого бледнокожего человека в багряно-чёрной одежде. Немолодой, старше Пиандао. Голос хриплый, твёрдый. Не отталкивающий. – Зуко, я полагаю? Он кивнул и замер в напряжённом ожидании. Расслабленное состояние ушло в мгновение ока. Этот мужчина – покоритель огня, о котором говорил Пиандао? – Я Арэт. Рад знакомству. Зуко долго смотрел на него. Глаза мужчины не казались злыми, холодными или жестокими. Он не выглядел как плохой человек... Хотя, если бы всё в людях так просто читалось, то мама ни за что не остановилась бы в том храме. Мальчик стиснул зубы, из-за чего шрам загудел неприятным напряжением, и снова кивнул. Он не оторвал взгляд от мужчины. Арэт коротко усмехнулся. В его карих с рыжиной глазах мелькнула вспышка непонятного для Зуко веселья. Мальчик даже не заметил, как начал заламывать руки. Зато заметил покоритель огня. – Не переживай. Нет смысла ожидать, что всё будет легко и быстро. Разберёмся постепенно. Зуко не ответил. Он проследил куда (благо, справа) и как сел мужчина. Молча отзеркалил его, хоть и не так расслабленно: подобрал ноги в позу лотоса, напряжённо выпрямил спину и сложил сжатые кулаки на колени. Неужели нервозность настолько заметна? Или Пиандао рассказал историю появления шрама?... Арэт дождался, когда взгляд Зуко вернулся к нему. Мужчина не пялился на уродливое багровое пятно. – Ну, что... – начал он с лёгкой полуулыбкой, которая расцветала по мере того как мужчина говорил, – давай знакомиться. Что..? Зуко моргнул раз. Второй. Зажмурился и снова посмотрел на покорителя огня. Они ведь уже знают имена друг друга, что ещё ему нужно.... – Никогда не думал стать актёром и играть в театре? – с улыбчивым прищуром поинтересовался Арэт. Зуко наклонил голову набок и вопросительно поднял правую бровь. Он не хотел лишний раз вызывать физическое напоминание об отметине на лице. – Драматизма у тебя в достатке. В отличие от слов. Подкол совершенно безобидный. Зуко не может удержаться от ответного хмыканья. – Тогда я был бы драматичным деревом. Смех Арэта был добродушный, искренний. И это немного успокоило Зуко. Этот смех так отличался от того холодного и жёсткого издевательского полулая. Стылая надежда неуверенно всколыхнулась. – Я думаю, ты подвижнее дерева. В прищуре Зуко промелькнул лукавый блеск. Странно говорить на одном языке с кем-то, кроме мамы, но, может быть, из этого что-то получится...***
Зуко не знал, когда всё начало меняться. Может быть, когда Арэт аккуратно, по кусочкам выудил признание о причине нежелания даже приближаться к огню. Или когда мужчина уговорил его прийти в храм Агни. Зуко не знал, что растопило в нём обиду и злобу на Духа Яростного Огня. Но он видел итог. Свеча горела ярко под его контролем. Арэт удовлетворённо ухмылялся и грел в руках свой недопитый чай. – Похвально, – хмыкнул мужчина. От чашки повалил ароматный пар. Он прорезал промозглую сырость и уходил в небо, таял, так и не познакомившись с редкими птицами, пролетавшими над поместьем. – Вы поддались, – проворчал Зуко и бросил кислый взгляд на свою пустую чашку. – Тебе понравился жасминовый чай, – Арэт беззастенчиво сменил тему, чем заставил Зуко угрюмо прищуриться. Мальчик не спрашивал на самом деле, но надеялся услышать хотя бы попытку возражения. А насчёт чая покоритель огня был прав, жасминовый – прекрасен. – Это не игра в поддавки, – всё равно пробормотал Зуко себе под нос. Арэт с улыбкой потягивал чай и игнорировал его недовольство некоторое время. В спокойствии его мог бы переплюнуть только мастер Пиандао... – Я не поддавался, – наконец ответил мужчина. – Но мой аргумент ты не примешь, так что предлагаю сменить тему. – На это Зуко только фыркнул, но спорить не стал. – Как проходят тренировки с Пиандао? Мальчик сосредоточился на свечи, протянул руку к горящему фитилю и пальцами затушил маленькое пламя. – Нормально, – Зуко пожал плечами. Он развернулся лицом к саду и вытянул ноги на деревянных ступенях. Откинулся на руки и запрокинул голову. Подставленное бледному солнцу бледное лицо на короткие мгновения стало безмятежным. Зуко ни за что не признается, как скучает по маме... – Пиандао сказал, вчера ты выиграл у Фата. – После того, как раз десять проиграл ему. Этого мастер не сказал? Арэт рассмеялся. – Ты невыносимый упрямец. – Фат не даёт мне об этом забыть. – Мальчик как бы невзначай склонил голову на левый бок и скосил взгляд на покорителя огня. – Ты ужасно недооцениваешь себя. – Арэт возвращается к теме: – Это прогресс, так что хватит спорить. Я хотел предложить тебе попробовать совмещать боевые приёмы с покорением. Зуко резко развернулся к нему. В глазах читался ясный протест, но мужчина не дал его высказать. Жестом Арэт остановил мальчика. Зуко нахмурился, но промолчал. – Единственное покорение огня, кроме бытового, которое я застал, это одобренные Созином каты. Не вижу смысла ограничиваться этим. Достаточно понять природу огня, и сможешь адаптировать его к любым движениям. Рукопашный бой, холодное оружие, даже деревянный посох – всё это возможно совместить с огнём. Скепсис и неуверенность во взгляде Зуко были более чем заметны. Инструктор не торопил. – Скажем, попробовать после следующего дождя? Я уверен, ты ничего не подожжёшь случайно, но если так тебе будет спокойнее... – Арэт склонил голову, смотрел ожидающе из-под бровей. Зуко перевёл взгляд на сад. Он помнил, что было в прошлый раз, когда не привязанный к топливу огонь подчинился ему. Но в прошлый раз всё произошло на страхе и инстинктах. В прошлый раз никто не учил его, как контролировать огонь. В прошлый раз всё было по-другому. Арэт молча зажёг свечу. Вызов, который Зуко принял. Когда после непродолжительной борьбы пламя снова перешло под контроль мальчика, он с сомнением кивнул. – Значит, после дождя.***
Будущий дадао погружается в воду. Пар валит от бочки. Пиандао держит клинок крепко. Черновая рукоять привычно лежит в ладони. За свою жизнь он делал это сотни раз. Огонь в печи горит ярко и ровно. Тоже уже привычно. Зуко сидит на полу у стены, погружённый в мысли, но всё равно безупречно контролирует пламя. Юноша помогает Пиандао в кузне последние несколько лет, с тех пор, как Арэт уехал с Шу Дзинга. Сперва мастер меча переживал, что это может вымотать мальчика. Но, в конце концов, в словах Арэта был смысл. «Учитывая прошлое этого ребёнка, он не оценит, если я скажу это ему... но, это не назвать никак иначе – только благословение Агни. Огонь сам тянется к мальчику». И Зуко точно был бы не рад такому комментарию. Он не считает способность к полноценному покорению огня даром. Пиандао неоднократно слышал оброненные вполголоса замечания, что это, скорее, проклятье. И он не может винить парня за такие слова. Эта способность принесла мальчику много бед. В памяти мастера ещё свеж образ испуганного, раненного ребёнка, который готов на всё, лишь бы сбежать... Пиандао не хочет думать, что было бы, не забери он мальчика из храма на другом конце острова. И это после того, как мужчина обещал себе не брать больше учеников. После того, как потерял лучшего друга. Может быть, духи подкинули Зуко и Пиандао – обоим шанс на другую жизнь. И мастер ни разу не пожалел об этом решении. Если бы мастер меча сразу знал, кого приютил... Ничего бы всё равно не изменилось. Он бы не стал впутывать мальчика в дела ордена. Но Зуко сам пришёл за объяснениями. Что тогда, три с лишним года назад, после коронации, что сегодня – он просил рассказать. В прошлый раз Пиандао ограничился условностями, но мальчик не искал большего. С тех пор он без лишних вопросов помогал мастеру. Немногословный, внимательный и сообразительный. А в глазах словно само солнце отражается. Королевское золото... Мечник не сразу догадался. Но затем... деталь за деталью, из тихо оброненных фраз и редких откровений он собрал эту головоломку. Поэтому, когда Фат принёс из города весть о коронации, а Зуко всё ещё не вернулся, для Пиандао было очевидным, куда отправился мальчик. Хотя во многом юноша остаётся непредсказуем. Фату редко удаётся выиграть спарринг с ним. Определить, куда ударит деревянный посох, даже мастер не всегда может... Пиандао снова смотрит на молодого покорителя. Невидящим взглядом тот упирается в пол кузни. На этот раз одними условностями было не обойтись. Пиандао доверяет Зуко, но также и слишком хорошо знает юношу – понимая, что от него напрямую зависит чья-то судьба, он всего себя отдаст лишь бы помочь. «Не раньше солнцестояния». Зуко нужен был повод, чтобы согласиться. Пиандао знает, что он хочет позаботиться о сестре. Хотя юноша ни разу не сказал этого вслух и давно научился держать бесстрастное лицо, мастер всё равно видит его насквозь. Зуко никому не пожелает зла и уж тем более не пожелает своей судьбы. Перед кем бы юноша ни пытался оправдать свой выбор, Пиандао дал ему этот "весомый довод". Мастер знает и то, что, наверное, ему стоило бы переживать за Зуко. Но если Пиандао что и понял об этом мальчике, так это то, что он умеет задавать правильные вопросы и находить на них ответы. «Не потому ли покорение огня – редкость, что не осталось покорения воздуха?» И некоторые придётся искать в одиночку. Пиандао взвешивает клинок в руке и критично щурится, оглядывая его. Мужчина переводит взгляд на Зуко и опускает лезвие. Нет, снова не то. Дадао слишком громоздок...***
Вода. Земля. Огонь. Воздух. Когда-то очень давно четыре народа жили как один. Приливы и отливы, подвластные Туи, резво омывали берега и точили вековые скалы; воды Ла были полны жизни и щедро делились своими богатствами со всяким нуждающимся в них. В своих пещерах Ома и Шу укрывали от ненастий и преследований животных и людей. Плодородные поля, густые леса, необъятные недра и неприступные горные хребты – всё это уважалось и чтилось людьми. Всюду жизнь шла своим размеренным чередом. Свет Агни был ярче и жарче. Он согревал и освещал. Его пламя заставляло жить и меняться всё на земле: одни леса сгорали, на их местах вырастали другие. Он был залогом жизни, ибо в беспросветном холоде погибало всё. Бэй наполнял паруса Севера, Наан гулял средь скал Патола и Ёкои, Кси остужала архипелаг, а Донг пела свою песнь средь острых пиков. Воздух был чист и лёгок, братья и сёстры Фэн не несли с собой ни горя, ни скорби, ни ужаса. В те далёкие времена люди не спорили с волей духов. Луна и Океан. Неделимая Твердь. Солнце. Четыре Ветра. Когда-то давно, когда они ещё не оставили людей своей милостью, люди перестали жить в мире. Они провели границы, возвели стены, заговорили на разных языках. Пошли против Великих Духов, покровительствующих каждому народу как одному. Война зародилась в умах людей и завладела их душами. Кровь пролилась не во славу духов и вызвала их гнев. Он обрушился на род людской, когда терпение Великих иссякло. Ла топил лодки и смывал деревни с лика Земли, что разверзалась и рушилась на путников и больных войной. Богатые земли были выжжены, как дети Фэн. Агни забрал с собой свои блага и покинул мир людей. За Великими ушли и прочие духи. Лишь некоторые из них, заражённые гневом и ненавистью, остались в мире и по сей день мстят людям. Что же до Аватара... Он должен был родиться под знаком Фэн. Одни говорят, что Цикл оборвался вместе с жизнью Народа Воздуха. Другие – что Аватары не рождаются по воле и согласию Великих, как всё меньше становится и покорителей...***
Солнце – бледный диск – высоко в небе. Холодный влажный ветер с моря гонит угрюмые облака по и без того серому небу. Близость летнего солнцестояния, как и обычно, не принесла особого тепла. Первый месяц лета всегда холодный. Но это лучше, чем зимой. Все жители поселения всё ещё носят парки. Катара не называет это место деревней с далёкого детства, когда ещё маленькой девочкой поняла из бабушкиных историй: свою деревню её племя покинуло много лет назад. Раньше у каждого племени на юге была своя деревня, а сейчас это просто поселение. В нём согнаны не родные люди, а чужаки. Единственное, что объединяет их – принадлежность к Южному Племени Воды. Без парки на улице ещё на самом деле прохладно, но сидеть днём в тёмной палатке Катара отказывается. Сидеть рядом с бабушкой, рассказывающей истории всем детям поселения, девушка тоже не хочет, но тут уж выбирать не приходится. Она заканчивает чинить парку и возвращает её бабушке. – ...но я слышала, что Аватар заточён Великими Духами на долгие годы за непростительную ошибку перед людьми. Пра-Пра прерывается, принимая одежду из рук внучки и улыбается ей. Катара отводит взгляд и ёжится на ветру, приступая к работе над своей паркой. В последнее время девушка всё чаще слышит, как бабушка рассказывает детям истории о духах или их племени. Зрение Пра-Пра ухудшается и всё больше работы она не может эффективно выполнять самостоятельно. Зато это даёт ей время заниматься с детьми. Катара – глаза Пра-Пра, она должна быть рядом. Обычно это помогает не обращать внимание на собственную тоску. – И он ждёт своего часа, чтобы вернуться и искупить вину. Девушка не вслушивается в то, что говорит бабушка. Большинство, если не все её истории Катара слышала в детстве много раз. Она не хочет вспоминать те времена. Не теперь, когда начинает забывать родные лица... – Но чем Аватар мог провиниться перед людьми? – Глупая, ты что не слышала про войну? Он бросил людей! – Тише, – строго осадила детей Пра-Пра. Ни на одного из говорящих Катара не посмотрела. Упорно втыкает иглу в синюю ткань. Игнорирует холод, сырость, ветер... Пытается игнорировать воспоминания. Уют очага, звонкий смех, тепло в душе... Девушка подставляет лицо ветру. Долго смотрит вдаль, туда, где бушуют волны. И не может не слышать. – Аватар – это Мост между миром людей и Миром Духов. Он в равной степени принадлежит обоим мирам. От духов – силы, от людей – жизнь... – Пра-Пра делает паузу. Внучка знает: бабушка думает, достаточно ли взрослы дети, чтобы понять. Им с братом она тоже не сразу рассказала, – и смерть. – Смерть? – неуверенно переспросил кто-то из детей. Смерть. Катара щурится, сжимает губы. Память с предательской услужливостью приводит пепельно-серые образы. Сажа на снегу. Ужас в лицах. Отчаяние. Запах гари. Закрытые глаза. Девушка уже даже не трудится их отгонять. Время выстудило всякие чувства. Всё, что было прежде, посерело. Всё, что осталось после, красок не обрело. Только щемящая тоска ещё бередила серце. Но надолго ли? – Аватар смертен, как и любой другой человек... И, как всякому человеку, ему свойственно ошибаться. Когда я была в вашем возрасте, то слышала, будто раздражённые войной Духи решили преподнести урок. Правда, кому это должно быть уроком – спорный вопрос... – А когда Аватар вернётся? – спрашивает Тома. Мальчишки кривляются, корчат девочкам рожи "страшных духов". Катара отвлекается на них. Игла проходит через ткань слишком резко и укалывает палец. Посеревшую от времени опушку пачкает капля крови. Её брат никогда бы не стал так делать. Не стал бы её пугать. Но Тома на них не обращает внимание. Большие сизые глаза малышки полны надежды. Такой же, с какой в детстве ждала этого ответа и сама Катара. «Всему своё время, милая», – ответила маленькой Катаре Пра-Пра. И девочка с большими синими глазами в уютной палатке и полной счастливой семье верила бабушке. Надеялась. Ждала. – Всему своё время, – отвечает Пра-Пра маленькой Томе и всем детям, которые её ещё слушают. Может быть, Катара просто начинает отчаиваться, но её больше не убеждает этот ответ. Когда это время придёт? Это даже не ответ. Всё замыкается на призрачную надежду. Девушка не хочет признавать, но она уже почти не надеется. И дело не в возвращении Аватара. В отце. В брате. В её народе. В собственной жизни наконец. Катара смотрит на светло-серое небо. Мелкая морось начинает неприятно щекотать смуглую кожу. Дети суетливо разбегаются, когда капли начинают барабанить. Только Тома задерживается, спрашивает ещё о чём-то. Горько. Девушка подставляет лицо воде и тихо вздыхает. Бабушка зовёт её зайти в палатку. Откинутой полог всё равно пропускает мало света. Зашить расползающуюся ткань, конечно, хватит. Но Катара не хочет. Дождь – одна из тех немногих вещей, которыми она наслаждается. Сколько бы он ни был холодным, покровительница воды не хочет из-под него уходить. Она поднимает левую руку. Сосредоточенно пытается потянуть воду к себе. С трудом вытянутые из общего падения капли зависают над её ладонью крохотным серо-голубым комочком. Смутное воспоминание пробивается, но так и не достигает поверхности, словно не сумев пробиться сквозь плотную корку льда. Особо крупная капля сбивает воду на руку девушки. Пра-Пра зовёт снова. Катара сжимает пальцы, вода стекает по ним. Девушка заходит в палатку. «Интересно, какая погода, там, где Сокка...»Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!