Не повезло

Естественно, мы сцепились. И естественно, именно рыжий оказался здесь, точнее, не здесь, не там, где все другие агенты, а подо мной. Ну что за неудачник?! Даже смешной. Глупый и нелепый, как и всегда. Мне даже весело. Мне даже приятно снова вцепиться в его ставшие мощными руки. И смотреть, как медленно проступает кровь. Мне нравится его трезать. Мне нравится слушать его нелепые, наивные крики о глупости вроде справедливости и чести. Думаешь, в моей жизни была хоть капля справедливости, чтобы только понимать что это вообще такое?! Мне так смешно. Мне так сладко чувствовать соленую кровь на губах. Я разорву тебя, я тебя уничтожу… Медленно, как кот мышь. Заставлю тебя почувствовать это всем телом. Телом. Телом. Телом! Вжатым так плотно, плотно, плотно, что!.. Я расхохотался. Растяпкин замер, потрясенный. Возбуждение. Физическое, алое, горящее. Моё. Его. Наше обоюдное, кроющее с головой. Хочется, как будто глотка воздуха, больше, больше, больше. Но Растяпкин такой застывший. Окаменевший. И даже поцелуй не заставляет его очнуться. Нет, я не выпущу. Я упьюсь этим странным, этим диким, этим больным… Если только электрический ток дядиных ногтей, тянущих меня за волосы, не остановит. Рывок. Я стою. А Растяпкин ещё лежит. Он не дышит. Он не может сказать. И я будто пьяный. Мне смешно. Меня разрывает тот воздух, который я вдыхаю. А дядя впивается так, словно гвозди вонзает по всему моему телу. — Что ты творишь?! Сколько можно тратить мое время на этого неудачника?! — гневно-ужасный, сладкий, кошмарный дядя. Он во мне, в моей голове, в моей крови. — Прости, дядюшка, — но почему мне так холодно от твоего дыхания сейчас? — Мы потеряли все оружие, пока катились по лестнице, — бедра к нему, но страх ползёт в животе. Все как обычно. Что здесь такого?.. — Ну так на, застрели его, наконец. Оружие обжигает мне пальцы. Убить? Взаправду убить, навсегда убить, на самом деле убить?! Я засмеялся. Так не бывает. Так не может быть. Так ведь не играют, так не может!.. Конечно, так не может. А дядя впивается, дядя входит в меня не так, как обычно, а только ледяным ядовитым холодом внутрь, в мои вены. Его ладонь ласкающе поднимается и душит меня. Возбуждает. Убивает. Дядя меня убьёт. Если я не сделаю то, что он хочет, он убьёт меня. Но я не могу убить рыжего. Конечно, не могу, это ведь невозможно. Что-нибудь случится. Что-нибудь произойдет. Ему повезет. Его спасёт невероятная глупость. Как всегда. Смеясь дико и весело, я чувствовал, что руки мои дрожат. Я чувствовал, что дядя меня убивает. Что кончается воздух, а смех — нет. И я просто спустил курок.

***

Я хохотал. Красный цвет заполонил собой все вокруг. Растяпкин не вставал. Растяпкин не шевелился! Растяпкин был… — Хахах… — Вот и умница, — дядин поцелуй обжег мои губы. — Уходим. Мы не можем потерять то, что достали. Я вдохнул так, словно в лёгких осталась дыра. И уставился в дядины глаза. Но как?.. Но нет… — Идём, — повторил дядя. Сзади оглушительно выругался Быкин и жалко взвизгнул Букашкин. Это же… Неправда? Сейчас Растяпкин поднимется! Вскочит, и что-нибудь оглушительно взорвётся! Я моргал, тело цепенело. Ну что же он? Мы ведь уйдём… Меня волокли. Я шёл, как будто во сне, по чему-то неровному, неясному, нетвердому. Я крошил мир перед собой. Я был где-то на белом межстрочье, там, где нет ни единой буквы. Мы ехали в машине. Я сидел. Так, будто в мои глаза вставили острые стекла. Веки болели и не смыскались. Нет… Все это неправда! Все это неправда, конечно, нет, не может быть, невозможно! Семена нельзя убить… Скоро он встанет. Ну там… Ну там… Хотя его хомяк все-таки умер. Даже не от моей руки, просто умер, потому что хомяк, да ещё и запытанный учёными. Но хомякам положено умирать! А Семену нет! Нельзя, я ему не разрешал! Но что же я тогда сделал, когда выстрелил?.. Мне снова захотелось смеяться. Это никак не могло… быть. Нет-нет. Неправда! Хорошие не умирают! А дядя, мой дядя… Я не знаю, почему он на меня злится, но я знаю, что злится, и если я перестану делать то, что нужно, он точно… Перестанет любить меня. Так что… Я ведь не мог его не послушать? А Семён… Встанет. Обязательно встанет. Меня вело и тошнило. Почему-то было все ещё смешно. Нет, не могло все так и быть, конечно, рыжий живой! А я… А дядя… Дядя неожиданно явился, и явились все. Нет, они и так были тут. Они были тут, так странно… Сознание мелькает вспышками. — Я сказал тебе, Слава, сейчас же отдай мне то, что мы украли. Почему здесь такой плохой свет? Здесь всегда был плохой свет. А теперь он мигает, так противно. — Конечно, дядя. Сейчас. Никто не смел подойти ко мне. И будто кто увозил великое дядино кресло от меня на веревочке. Так смешно. Так весело. Так мило. Мы украли маленькую смешную вещь. Машину времени от Академии. Только как её использовать ещё не знали. Может, она и вообще не рабочая… Но Семен ведь не умер. Поэтому ничего, если все было зря. Точно. — Что ты возишься, Славка? Я прямо перед тобой. — Да-а… Я иду, дядя… — Быстрее. — Это машина времени, тебе больше некуда спешить. — Брось пистолет на землю. — Пистолет? Какой?.. — я удивлённо уставился на свою руку. И правда. Такой тяжёлый. Такой обычный, не из Академии явно. Смешно. А где же… Я его взял? — Не дури! — Дядя… — Положи. Пистолет. И отдай машину времени мне. Дядины глаза красивые. Как у удава. Но мне так смешно. — Чего ты, дядя?! Разве я тебя подводил?! — Яська. Положи пистолет на место! — Сейчас! Есть одно дело, дядя! — а потом… Что-то огненно обожгло мне висок.