Круг 1. Тесная комната

Я… Есть.

Я не лежу в гробу.

Я не лежу в больнице.

Я не лежу. Я стою. Дядя не кричит. Я не дышу. Я ещё жив? Я пытался… Себя убить?.. Я… Уставился на свои дрожащие руки. И воздух разорвал меня. Руки были на месте. И будто заноза из левой торчала микрокапсула — машина времени. А вот пистолет… Исчез. Я нервно хихикнул. Что?       Что это? И руки такие… Маленькие. Гладкие. Без мозолей. Без тонкого шрама на запястье — следа попыток снять агентский браслет. Что?.. Я рвано вдохнул. Скользнул взглядом по комнате и едва не зашёлся в истерике. Я знал это место. Я ненавидел это место. Это… Моя клетка. Моя комната. В Академии. Я… Я… — Ноль двенадцать. Как хотелось закричать до разрыва связок. Как хотелось сдаться накрывающему безумию и ужасу. Но голова почему-то была такой… Не сломанной. Тяжёлой, но ясной. Слишком, неадекватно ясной. Я повернулся и посмотрел Истребителю в глаза, коченея внутри. Я его не боюсь. Не боюсь. Пусть схватит меня, пусть запрет, только скажет, что все это мне показалось! Или пусть убьёт, пусть добьёт меня, и все кончится. Почему все не кончилось? Почему… Так отчаянно не хочется попадаться и умирать? — Отбой. Почему у тебя горит свет? Почему… У меня горит свет?.. Отбой?.. Какой свет, какой отбой, какой Истребитель?! Истребитель… Другой. Не седой — мы с дядей так и не узнали, от чего он вдруг поседел. С не настолько глубоко утонувшими глазами. Не настолько остро врезавшимися морщинами. Молодой. Относительно привычного. И я, и он… — Ноль двенадцать, я ожидаю ответа. А я ожидаю конец света! Что это, если не конец?! Взгляд заметался по комнате. Это не блок тринадцать. Это совсем не то, где бы меня заперли, если бы я… Если я… — Растяпкин мёртв?! — что за голос, откуда?.. Такой тонкий, неприятный и жалкий. Знакомый. Чей?.. Нет. Он из моего горла. Он мой. Но он был таким слишком давно! Не может… Не может!.. Истребитель. Я. Комната в Академии… — Нет. Он жив и спит в соседней комнате, ноль двенадцать. Этим должен заниматься и ты. Я, наконец, снова уставился на свою руку. Заноза. Микрокапсула. Машина… Времени. Голова пропустила пульсацию, такую сильную, что я схватился за кричащий висок. А Истребитель остался холодным. Глыба льда, для которой нет ничего удивительного в услышанном. Ничего странного в происходящем вообще. — Ты болен, ноль двенадцать? Я болен. Болен. Болен! — Простите, Истребитель. Похоже, я уснул, пока делал домашнее задание, и только сейчас очнулся от кошмара. Не верю. Сам себе не верю. Не верю. Не верю. Это не мои слова!.. Нет, мои. Я сказал их однажды, когда Истребитель чуть не поймал меня ночью. Но сейчас я о них не думал ни одной секунды, они вышли сами… Будто их заставил Истребитель. — Очень плохо, ноль двенадцать. Сейчас уже ночь, ты должен лечь. — Да. Конечно. Понимаю. Не понимаю. Изнутри крошусь. Но что-то более твёрдое, что давно сломалось, сейчас стоит и не даёт мне проиграть и выдать себя. Истребитель вышел. Я прошагал, ожидая, что в любой момент пол подо мной поплывет, исказится, явит мне правду о полном помешательстве. Ничего. Я встал у выключателя и встретил свой взгляд в зеркале. Совершенно больной. Совершенно бессонный. Стеклянный. Но я… Я… Маленький. Тот самый. Тот я, который умирал и не спал шесть лет подряд. Неужели я выглядел таким жалким в то время? То время. То время. Тот день. День в прошлом. День в академии. Я помню все их слишком отчётливо, лучше, чем последние. Сегодня — день, когда я понял, что высшие дежурят по ночам. И все равно сбежал и пришёл на встречу с бандой. Все равно. Все равно. До спасения дяди ещё целых полгода… Если я не лежу в канаве и это не мой последний сон. Наказание. Вечность в Академии. Я зажал рот рукой, чтобы не смеяться. Мерзкие всхлипы рвались наружу все равно. Если я засмеюсь, если я не выключу свет, мне конец. Мне конец. Мне конец. Рука дрожала так сильно, что я едва мог попасть и нажать на выключатель. Не выдержал. Ударил прямо лбом. Больно. Все болит, особенно голова. Во тьме как в чёрной дыре. И все равно… Все такое… Медленное. Каждое движение ощущается. Каждый вдох. Все такое отдельное. Последние дни… Было иначе. Смазанное, невнятное, на одном дыхании. Дни мешались и путались. Последнее время дядя медленно убивал меня. Дядя медленно… Убивал меня?.. Я снова встретил свой ненормальный взгляд сквозь тьму. Мысль была слишком ясная и не хотела уйти, не хотела поддаться, не хотела забыться. Она кричала и жгла. Последние дни дядя отрывал от меня куски… Но ведь я был виноват. Я его раздражал. Я не помню, чем я его раздражал. Но помню, что ещё через три минуты в этот день в прошлом я вышел из комнаты и сбежал из Академии, и никто не поймал меня. Смешно. Смешно. Я не смеюсь. Я плачу. Почему? Разве важно, сейчас разве важно?! Неужели я правда в прошлом?.. Нет. Академия всегда обладала безумной силой техники. Неужели я правда в настоящем убил Семена и себя?.. Я… Хотел не этого. Я совсем не хотел этого. Чего я хотел?.. Не помню. Нет времени. Нет времени? Если я правда в прошлом, времени очень много. Если я умер, если я в бреду — все время мира, вечность.       Три минуты утекло всхлипами, смехом и слезами. Я не мог взять себя в руки, как раньше. Я потерялся. Я сошел с ума. Ни одного человека, с которым я мог поговорить. Никого. Я один. Как всегда, я один… Если я жив, то Семён жив тоже? Я вдруг полностью высох и встал ровно, вытер глаза и выбежал в коридор. Заколотил по соседней двери. Вечность. Вечность. Вечность. Помятый и сонный рыжий открыл мне дверь. Хотелось издать вопль и кинуться. Пусть даже он бы меня и ударил. Но я стоял. Как будто старый, прошлый я, ещё не избитый, ещё не узнавший истиной войны с Академией, не давал мне делать ничего эмоционального, глупого и выдающего нашу тайну. А рыжий пялился, с тупым сонным туманом в глазах. — Сла… Слава… Что?.. — он моргнул. Заморгал часто. Очнулся. — Ты что?.. — Простыл, кажется. У тебя нет бумажных платков? , а то я все затоплю, а для медпункта и магазинов уже поздно. Я опять не верил, что это говорю я. Это стою я, такой прямой и непринуждённый, хотя и явно нездоровый. Но Растяпкин верил. Верил. От начала и до конца. — Конечно. Он рылся в комнате. В голове пульсировало, но я стоял и молчал. Он ведь все ещё… Мой враг. Я ведь все еще… Его ненавижу. Но он живой. Он тупой. Он бесполезный. Все это так безумно и сломанно. Кажется, я и сейчас могу проиграть в любой момент. Во что я играю? Вся жизнь в Академии и с дядей казалась мне игрой. Очень трудной, зато доказывающей, что я нужен. Полезен. Идеален. А Семён, Семён просто… Он даже не враг, он тренировочный противник. — Вот, Слава. Салфетки были помятые, как и он сам. Совсем никуда не годится! Я поймал его за руку. Вцепился неожиданно сам для себя, будто решил оторвать от него кусок. Он вздрогнул и попытался отшатнуться. — Ты… Ты что? — А… — что я?.. Зачем? Я чувствую, что он настоящий. Правда тут. Правда жив. Меня трясёт. Это ненормально. Так быстро все испортится. — Извини… Совсем плохо. Настолько, чтобы не отпускать тебя. Настолько, чтобы думать меж стуком в голове, как странно видеть тебя живым и ещё и маленьким! — О… — ему даже жаль. Ему жаль. Жаль. Почему? — И ты завтра не придёшь на занятия?.. Ах да. Калашников. Просто он боится идти к Калашникову совсем один. Все так нормально, что совершенно ненормально. Я противно хихикнул. Я разжимал пальцы по одному, а улыбался неустанно. — Приду. Я приду, Сеня. Если выдержу. Если голова не сгорит. Если прошлое пойдёт так, как оно раньше шло.