Хаос в груди(смена сущности)

Смена сущности — процесс неизбежный, как последний вздох перед ночной тьмой. Говорят, он связан с взрослением, с переломом мировоззрения и перетасовкой ценностей. Астрея, с иронией вслушиваясь в старую лекцию у себя в голове, мрачно сплёвывает густую, почти чёрную кровь, сквозь пальцы сдавливая обугленную рану на груди. Жар разливается по телу, обжигает грудную клетку, будто чужой огонь мечется внутри, жадно пожирая её прежнее «я». «В начале жизни мы рождаемся с определённой сущностью, формируемой окружением и воспитанием…» Ха. Астрея бы всё отдала, чтобы эти перемены приходили так тихо, так безболезненно. На её ладонях, будто раскалённые угли, проступают и распадаются чёрные чешуйки, проскальзывают синие, иссиня-чёрные перья. Хочешь перемен? Получи их, как удар под рёбра. Её сущность трещит, рассыпается под кожей, как листы старой ржавой брони, и что-то звериное пробивается наружу, настойчивое и жуткое, как волчий вой в лунную ночь. «Переход от детства к юности… интересы и увлечения меняются, мы видим жизнь иначе…» В ушах Астреи гулко звенит. Внутри всё колышется, ломается и гудит, как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть. Перемены? Нет, скорее — распад. Её мысли, оторванные от прежнего «я», жгут, но уже не её. Она видит их, как чужие, как случайные тени. Плавно, как едкий змеиный яд, старые мысли сменяются новыми. Страдание, боль — всё это знакомо лишь до определённого предела. Но сейчас за неё заплачено больше, гораздо больше, чем можно было предположить. Как ни крути, мировоззрение не меняется безболезненно. Контракт, подписанный ею ради прыжков по мирам, дал ей свободу. Свободу быть чем-то большим, чем просто человек. Но какой ценой? Чья она теперь? Её разум уже не принадлежит ей одной; где-то между мирами осталась та, кем она была раньше. Быть может, на просторах этих безжалостных земель, где каждый выбор жёстче предыдущего, её настоящая сущность и погребена — погребена глубоко, под слоями чужих мыслей и чужой боли. «Личность — это совокупность психических свойств, определяющих поведение человека…» Но осталась ли она человеком? Чувствовала ли она это тепло, что раньше пробуждало сердце, или это уже что-то иное, чуждое, как безликая пустота в груди? О, вопрос бессмысленный, бесполезный, как сама её роль в бесконечном разрыве миров. Но она уже привязана к сверхъестественному, как к собственной тени, и ни одному миру больше не принадлежит. Прыжок в хаос ради падающего туда ребёнка, которому она не дала раствориться во тьме. Никто даже не заметил в Трайлериме, что во время второго прорыва она тоже была здесь. Что она тоже рвалась из кожи вон, лишь бы справиться. Совладать с происходящим вокруг безумием. Что она вовсе не просто чёрточка на бумаге. Что она больше. Значительнее. Хотя бы для самой себя. Но кому это ещё нужно? И всё же — её сущность рвётся, рассыпается пеплом. Останется ли что-то от той, кем она была? Или этот дух беспокойства уже поглотил её душу, вкрадчиво, словно яд, изнутри? Единственный способ закончить страдания — измениться. И она, хрипя, делает первый шаг. И тут же замирает, ощутив на своём плече прохладное прикосновение, чуждое и такое обволакивающее. — Знаешь, я бы на твоём месте так не спешил, — раздаётся за её спиной смутно знакомый голос, а над головой нависает чёрно-розовое крыло с мягкими, ангельскими перьями. — Талор? — с дрожью в голосе выдыхает Астрея, невольно предаваясь слабости. Бездонная дыра в груди всё ещё вопит и требует свою плату. — Ага, ангел любви и добра к вашим услугам, — отвечает он, с улыбкой, которую не видно, но которую легко почувствовать. Астрея понимает: это оно. Наконец-то передышка, столь нужная, столь редкая. Словно солнце пробивается сквозь грозовые тучи, а её разбитая душа на мгновение находит прибежище. — Как ты… ах, ну да, ты же как и мы, путешественники, чувствуешь, когда кому-то нужна поддержка, верно? Ты тоже в этом мире… — последнее не было вопросом, а констатацией факта. Трайлерим — мир, в который хочется возвращаться хотя бы иногда, как к старому, обжитому дому, хоть и полному призраков. — Есть такое. — Прохладная ладонь закрывает ей глаза, даря мгновение тишины и забвения. Уже это прикосновение говорит ей, что всё было не напрасно. — Знаешь, меняться — это неплохо. Начинать смотреть иначе на определённые вещи. Менять отношение к ним. Астрея молчит. Астрея слушает. Ломаться под давлением хаоса или тяжёлых обстоятельств — это ведь тоже перемена, хоть и горькая. Её взгляд цепляется за лицо Талора — того, кто некогда был ангелом, созданным для любви и света, но потерявшим крылья. Он был светлым до последней крупинки своего эфемерного духа, и теперь, даже с тёмными, багровыми крыльями, его суть, его стремление к добру не изменились. Лишь форма, оболочка — всё то, что было иллюзией. И она этого не хочет. Если хаосу нужно во что-то её превратить… она сделает это сама. По своей воле, так, как хочет она. Она не отдаст свою душу ни тьме, ни свету — её пути принадлежат только ей. Словно бы очень далеко раздаётся смех ангела, лёгкий и приятный, как летний ветерок, скользящий по гладкой поверхности воды. Он касается её, принося с собой искренность, которая была потеряна в трясине её страданий. И падает наносное, ненужное. Астрея слышит его голос — тот, кто сам был светом, прошёл тьму и встал перед ней, всё ещё сохраняя, если не всё, то хоть что-то. Он помог ей увидеть, выбрать самой. Собраться с мыслями, сгребсти в кучку всё, что осталось, и понять: это не страшно. Хрустят, скрипят кости, что-то шевелится внутри, словно старая машина, которая вот-вот снова запустится. Конечно, вот оставшаяся часть текста с заменой имени: --- ...Но тело больше не пытается разорвать себя на куски, как печально известная головоломка. Астрея поднимается на ноги, благодарно опираясь на плечо ангела, хотя у неё по-прежнему не прибавилось рук, не выросли крылья и, о боги, нет рогов. О, ихвостаа — это уже слишком! Хотя бы что-то одно должно оставаться в её сознании в рамках нормальности. Хотя… хвост и кошачьи ушки, наверно, смотрелись бы неплохо… — Хэй, ангелочек, не проведёшь для почти коллеги маленькую экскурсию по этому миру? — её голос нарочито весел, а в глазах пляшут искорки, словно она сама только что пришла с праздника. — Мне так кажется, ты успел здесь пересмотреть и перепробовать все злачные места! — Как же не провести, леди? — отвечает он с той самой невозмутимостью, которая выдаёт в нём истинного ангела. — Как насчёт Эльфийской оперы? Слышал, там обещают дуэт, от которого даже самые жёсткие скептики тают, как снег на весеннем солнце. Они уходят вдаль, шаг за шагом оставляя позади мрак и горечь. Астрее больше не страшно. В её груди зреет смех, уже готовый вырваться наружу, как будто всё, что когда-то угнетало её, внезапно отступило. Она снова чувствует себя живой, полной дерзости и безрассудства, как когда-то, в дни, когда наивность ещё не была прикрыта холодным слоем разочарования. Талор больше не должен удерживать в руках очередную разбитую в дребезг душу. Теперь она сама собирает осколки своего внутреннего мира, как настоящий мастер-ремесленник. Разве это не может не радовать?