Часть 3

С запада дул пронизывающий морозный ветер, срывая снежные шапки с голых деревьев и раскидистых сосен. Это было единственным напоминанием о недавней снежной буре, что длилась последние несколько дней. Нынешняя зима была особенно суровой. Ветра не утихали, протяжно завывая в горных пещерах, а снег шел целыми днями, угрожая похоронить под своим белым одеялом все живое. Оголодавшие хищники, словно безликие тени, слонялись по чащам и даже спускались к людям под покровами ночи, унося с собой несколько дохлых куриц или тощего барана. Ран плотнее укуталась в юкату и выдохнула облачко белого пара. Расположившись под старой сосной, чьи ветви закрывали ее от лучей солнца и кусачего ветра, она неспешно пила чай. Где-то в горах печальным эхом пронесся волчий вой, и ему вторило несколько воронов неподалеку, которые тут же взмыли в небо. Девушка лениво повернула голову в сторону звука, но ее интерес быстро угас, и она вновь вернулась к собственным мыслям. Накануне в храме провалилась крыша, и весь коридор оказался занесен снегом, а старые деревянные доски взбухли и начали плесневеть. Ран нахмурила тонкие брови. Она жизнью поклялась ухаживать и следить за храмом перед Хотэем-сама, а теперь она мало того, что не предвидела подобных обстоятельств, так еще и находилась в полнейшем замешательстве: что делать дальше? Ранее проблемы не приобретали такой оттенок. Хватит ли ее сил и на этот раз? Весь день Ран ломала голову, как ей удачнее починить крышу, чтобы не затратить на это много ресурсов, времени и собственного терпения. В какой-то момент ей даже пришла мысль о том, чтобы спуститься с горы и попросить помощи у ближайшего селения, однако девушка вовремя спохватилась и вспомнила, что вознаграждать ремесленников ей нечем: за душой были лишь полуразрушенный храм да собственная шкура. Ни тем, ни другим отплачивать не хотелось, а потому приходилось терпеть и усиленно думать над решением сложной задачки. День клонился к вечеру, и едва подтаявший снег снова заледенел, ледяным хрусталем застыв на шишках и зеленых сосновых иглах; на небо взошла большая желтая луна, и горы накрыла тень приближающейся ночи. В кустах неустанно рыскала белоснежная лисица, то ныряя в сугробы, то ловко из них выпрыгивая; иногда она начинала что-то усердно рыть, но потом бросала это дело и принималась обнюхивать следующие заросли с голыми ветками и редкими, давно засохшими коричневыми листьями. Стая волков, облюбовавших опушку у ручейка, что не замерзал даже зимой, мирно посапывала после долгожданного ужина: они голодали около трех дней, и сегодня им удалось поймать небольшого, но жилистого оленя с молодыми, еще неокрепшими рогами. Ран облегченно вздохнула и отряхнула ладони от грязи. Уперев руки в бока, она любовалась плодами своего труда: криво и косо, но она сумела заделать дыру в крыше несколькими широкими досками и прибить их старыми заржавевшими гвоздями. На первое время должно было сгодиться. Жрица довольно хмыкнула, но вдруг всем телом напряглась и обернулась. Странное предчувствие колючим холодом пробежалось по ее спине, а острый слух уловил звуки шагов. Множества шагов. — Кто идет? Звучный голос развеял предсумеречную тишину, вдалеке показались огни факелов и сгорбленные фигуры, что держали их, укутанные в несколько слоев всякого тряпья. — Да благоволит нам достопочтенный Хотэй-сама, бог счастья и благополучия! Жрица, пропусти нас! Ран сузила глаза. Храм посещался людьми очень и очень редко, и те всегда пребывали в молчании, мысленно читая молитвы, однако сейчас взору предстала толпа напуганных крестьян. Мужчины, женщины, дети и старики жались друг к другу, стуча зубами от холода; кто-то был ранен, а кого-то тащили на носилках; многие держали в руках вилы, разделочные ножи и топоры. Возглавлял толпу мужчина средних лет с редкой жесткой бородкой и катаной наперевес. — Ты жрица этого храма? Ран приветственно поклонилась: — Да, господин. — Я Осаши Хэйдзо, староста. На наше поселение напали шиноби. Они подожгли наши дома, увели весь скот и забрали людей в рабство. Прошу принять моих людей под крышами этого священного храма. Жрица скривилась. Ничтожества. Эти люди давно позабыли своих богов, но стоило беде постучаться им в двери, как они тут же обратились за помощью к небесам. Милость Хотэя-сама не знала границ, и деревенщины пользовались этим, пока надобность в божественном покровителе не пропала вовсе. Но теперь богов нет, а их молитвы будут направлены в пустоту и небытие. — Сколько людей вы привели? — спросила Ран, не ступив ни шагу навстречу поздним гостям. Тяжелые тени скрывали ее пренебрежительный взгляд и горделивую осанку. — Около тридцати. Мы едва сумели сбежать. — Проходите сюда. Но прежде потушите факелы и спрячьте оружие. Крестьяне послушно выполнили указания. Хоть они и оставили поклонение богам в прошлом, правила нахождения в храме еще помнили. Тем более никому не хотелось спорить со странной и пугающей жрицей, чей холодный голос вызывал необъяснимую дрожь по телу. Ран пристально следила за тем, как напуганные деревенщины собираются под крышей ее дома и стараются укрыться в темных углах. Матери прижимали своих детей к порванным и грязным юбкам, старики с кряхтением устраивались рядом друг с другом, а мужчины с подозрительным видом обходили по кругу территорию храма. — Радушие Хотэя-сама не знает границ. Девушка обернулась. Осаши Хэйдзо склонился в благодарственном поклоне. — Как вам удалось сбежать незамеченными? — Войны шиноби в наших землях становятся более частым явлением. Едва я стал старостой, как разработал план побега на случай, если на нас нападут. В лесу была тайная звериная тропа, которая вывела нас к этому храму. — Кто-то о нем все еще помнил? — саркастично усмехнулась Ран. Не в ее положении было разбрасываться едкими фразами, но давняя обида колючим комом встала в горле. — Боги по-прежнему существуют для нас. Отец моего отца и многие до него помнили, кому были обязаны миром и процветанием. «Но боги умерли. И ваша слепая вера не вернет их к жизни. Не в этот раз.» — Вы точно уверены, что никто не заметил вас? Если шиноби нагрянут сюда, то я буду бессильна против них. — Мой старший сын пожертвовал собой и отвлек их, чтобы старики и дети могли спастись. Он повел ниндзя в противоположную от нас сторону, и мы сумели скрыться. Ран не нашлась, что сказать. Своих детей у нее не было, потому она не могла в полной мере прочувствовать боль и отчаяние человека, что в один день лишился и дома, и сына. Должна ли она была его поддержать? Или посочувствовать? И как должны были звучать эти слова? Девушка не хотела примерять на себя маску сочувствия и всепонимания — этим людям было достаточно и того, что она согласилась дать им укрытие. — Вы наша последняя надежда и пристанище. Не найдется ли у вас еще еды для нас? Серые глаза Ран вспыхнули возмутительным блеском, однако девушка быстро овладела собственными эмоциями и, кротко улыбнувшись, указала на маленький погреб за своим домом: — Запасы в вашем распоряжении, господин. Прошу только не наводить там беспорядков. — Не смеем даже и спорить. Сама покорность. Жрица тихо фыркнула и отвернулась, устремив взгляд к небу. Ночь была облачной, а в воздухе чувствовалась скрытая угроза. Дым от костров, разожженных по всей видимости шиноби, поднимался высоко вверх, достигая обители Ран и устремляясь в бескрайнюю небесную долину. Было нетрудно догадаться — они сожгли деревню. За спиной послышался негромкий вскрик: пораженная до глубины души немолодая женщина, схватившись за голову, безутешно рыдала; ее побледневшие от мороза и страха уста раскрывались в неясных стенаниях и проклятиях, а тело содрогалось от неконтролируемой дрожи. Рядом с ней стояла девочка, и по ее щекам катились безмолвные слезы. Она держалась за женщину, сжимая в своих крохотных пальчиках край рукава поношенного и застиранного кимоно, и иногда дергала его на себя. Но какой реакции на эти действия не последовало: убитая горем женщина лишь грубо отмахивалась от докучливого ребенка, продолжая горестно завывать в ночной тиши. «Будь снисходительна. Они потеряли дом и все, что имели. Они имеют право быть в отчаянии.» Ран устало выдохнула и потерла переносицу. Ночь предстояла долгая…

***

Ненасытное пламя бушевало в домах, перекидываясь с одной крыши на другую. Неказистые сараи и зерновые хранилища осыпа́лись кучкой пепла, и ветер разносил его далеко в леса. В воздухе витал запах гари, крови и смерти, а дым от огня мешал взору. Где-то громко и надрывисто заржала перепуганная лошадь, и ей вторило несколько других. — Мадара-сама! В домах не осталось ничего ценного. Мы все подожгли, как Вы и приказали. Шиноби в черных доспехах с эмблемой веера на спине преклонил колено и опустил голову вниз, ожидая дальнейших распоряжений главы. — Приведи сюда пленных. Через несколько минут перед ним стояла толпа жителей. Раненые и отныне бездомные, они круглыми от ужаса и красными от слез и дыма глазами взирали на статную фигуру, облаченную в красные доспехи и с устрашающим оружием за плечами — гунбаем. Казалось, он и вовсе не был человеком: одним своим присутствием он вызывал неподдельный страх и подавлял всякое сопротивление, а его низкий и властный голос звучал как грозные раскаты грома в ненастную погоду. — Сколько их? — Двадцать, Мадара-сама. Четверых мы убили — они попытались сбежать, а двое погибли под завалами. Мадарв Учиха цепким взглядом окинул горевшие дома, после чего недобро нахмурился. — Где староста? Приведите его сюда. — Я староста! — выкрикнул кто-то из толпы. Вождь клана безразлично посмотрел на лжеца. Он догадался, что среди жителей не было старосты — бедняк перед ним уж никак не мог походить на главу деревни: дряблое лицо, испуганные глаза без какого-либо внутреннего стержня, слабый голос и чрезмерная самоуверенность, граничащая с отчаянностью. А еще мокрые от страха штаны. Нет, такой слюнтяй не мог быть старостой. Мадара знал это не понаслышке. Человек должен иметь крепкую волю и твердый характер, чтобы руководить другими; он должен быть примером для остальных, идолом и, если на то пошло, даже богом. Его должны в равной мере уважать и бояться. Власть невозможна без страха: страх порождает подчинение, а оно, в свою очередь, дает начало верности и преданности. — Займись им, Изуна, — приказал Мадара, равнодушно мазнув взглядом крестьянина. Высокий юноша коротко кивнул. Подойдя к трясущемуся мужчине, он активировал шаринган, и над полыхающей деревней поднялись истошные крики. Жертва схватилась за голову — лицо ее выражало крайнюю боль, а с губ сорвались хриплые мольбы о пощаде и прощении; на землю закапала слюна вперемешку с кровью. Остальные жители в ужасе притихли, никто не мог отвести взгляда — шиноби тут же приставляли острые кунаи к горлу и заставляли смотреть. — Повторяю: где староста? Мадара терял терпение. Он был готов вот-вот изменить свое решение и подчистую вырезать всю деревню. Запасы еды, скот, деньги, немногочисленные богатства и прочие товары его люди уже вынесли. Выживших жителей он намеривался отдать в рабство: кого-то продать, а кого-то оставить для клана. Но, видели ками, сегодняшняя ночь станет для этих отребий последней. — Мадара-сама, мы нашли их следы. Они ушли в горы. — Как они остались незамеченными? — бесцветно поинтересовался Изуна, все еще мучая крестьянина, который уже успел сорвать голос и теперь лишь сипло дышал, захлебываясь в собственных слюнях. — Видимо, сработал обманный маневр. Нас отвлек тот парень, уводя далеко от деревни. Мы его убили. — И вы позволили так легко провести себя? Вы недостойны клана Учиха! — Изуна-сама, наша ошибка непростительна! Мы готовы понести наказание! — несколько шиноби вынули из-за пазухи короткий клинок, танто, и приставили его к животу. — Прекратить! — рявкнул Мадара, и глаза его недобро полыхнули. — С вами я разберусь позже. Изуна, под стражу этих слюнтяев. И собери отряд. Мы найдем беглецов.

***

Ран устало прислонилась к дереву. Одни и те же диалоги с погорельцами, их плач, слезы и добрые слова давно умершему богу успели набить ей оскомину, и девушкаскрылась в уединенном месте. «Тебя для того и брали,» — шепнул ей внутренний голос, вызвав еще больше раздражения. Статус жрицы не позволял ей оставаться глухой к страданиям несчастных, однако глубоко спрятанная обида на людей съедала ее изнутри. Смертные давно позабыли, как выглядят их боги, но не стесняются обращаться к ним с молитвами в минуты трудностей — подобное лицемерие вызывало только презрение и отвращение. Я в ловушке, заключила для себя Ран, почесывая руки. На ее глазах какой-то обгоревший пожилой мужчина, упав на колени, слезно обращался каменной статуе Хотэя, тряс кулаками и ими же бил себя в грудь, выкрикивая страшные ругательства в сторону шиноби. «Помолись мертвецу, старик, и он заберет тебя с собой». Мертвые слышат все, что им говорят, но не всегда отвечают. И Хотэй им не ответит. Уж если он оставался равнодушным к словам своей любимой жрицы, то до стенаний простого человека никогда не снизойдет. Редко кто из обитателей потустороннего мира удостаивал живых ответом, но, если все же и был какой-то отклик, то человек после этого долго не жил. — Он в отчаянии, — прозвучало со стороны. Девушка обернулась. К ней незаметно подобрался ОсашиХэйдзо. — Воет совсем как волк. — Разве госпожа ни разу не была в расстроенных чувствах? — Это не давало мне повода упиваться эффектом жертвы. — Двое его сыновей и младшая дочь остались в деревне. Они не успели выбежать из горящей избы, и их задавило балками, — с горечью произнес староста, и глаза его заметно потускнели. — У вас есть дети? — Жрецам запрещено вступать в браки и иметь детей. Наше тело и душа принадлежат богам. — Простому люду не понять вас, служителей богов. Вы слишком таинственны и скрытны, однако мудрости и терпения вам не занимать. Наверняка это стоило того, чтобы отказаться от земных радостей. — Прошу, не сравнивайте жрецов и простой народ. В отличие от вас, тех, кто волен идти любой дорогой, нам доступен только один путь — служение богу. У нас нет понятия «цель» или «мечта», потому что мы живем законами наших богов. Они — та самая причина, почему мы все еще существуем. Божества выбирают себе слуг, а не наоборот, — Ран внимательно посмотрела на Осаши Хэйдзо. — Я достаточно вкусила земных наслаждений, прежде чем поняла, что именно они отравляют мою жизнь. Вам может показаться это безумием, но, не имея целей и соблазнов, я чувствую себя спокойно и умиротворенно. — Вот бы ваше спокойствие было заразительным. — Все в ваших руках. — Слухи про вас не врали: вы действительно не от мира сего. — И сколько же лет этим слухам? — невозмутимо спросила жрица. Осаши Хэйдзо натянуто улыбнулся и многозначительно склонил голову, отшагивая в сторону. Ран хмыкнула, но позволила почтенному старику удалиться: общество погорельцев начинало отягощать. Она прекрасно знала о слухах, что распускают о ней среди крестьян, но когда ее волновало мнение овец? Еще день назад они могли позволить себе открыто оскорбить ее, однако сейчас же просят защиты и еды, падая ниц и ударяясь головой о землю. Люди никогда не переставали быть собой: лживыми, эгоцентричными и жалкими. Единственным исключением были дети, впрочем, Ран недолюбливала и их — уж слишком шумные и слабые, а оттого и проблемные. В небо взметнулась стая ворон. Их противное карканье громкой волной облетело острые верхушки сосен и мрачным облаком опустилось над крышей храма. В воздухе застыло леденящее душу ощущение неотвратимой опасности, выбивая из беглых крестьян тревожные, едва слышимые вздохи; даже плачущие дети смолкли. На несколько мгновений воцарилась тишина, тонкой сетью опутывающая каждое живое сердце острыми иглами беспокойства и надвигающейся угрозы. Время будто замерло: не было слышно ни звука костров, ни тихих перешептываний, ни хруста снега под ногами, ни завываний ветра, ни скрипа трухлявых балок на крыше. Вдруг раздался оглушающий взрыв, и черное небо осветил столб жаркого пламени. Ран судорожно дернулась, словно ей дали пощечину, и обернулась. Храм, ее дом, горел. Некогда почитаемая божественная обитель, служащая местом поклонения и вознесения молитв, ныне была охвачена жарким всепоглощающим огнем. Старые прогнившие балки словно листья по осени падали на людей, что только недавно нашли здесь укрытие, навеки погребая их под слоем пепла под собственные крики о помощи. Какая-то женщина сумела выбраться из смертельной огненной ловушки, но едва она ступила за порог, как позади нее выросла здоровая тень с горящими красными глазами и в мгновении ока перерезала ей горло. Окровавленное бездыханное тело упало к ногам неизвестного убийцы, но тот лишь отшвырнул его ногой, словно мешавший камень, и бросился вперед, лишая жизни всякого, кто попадался ему под руку. — Окружайте! — донеслось со стороны. Не успела Ран моргнуть, как из огня выпрыгнуло еще несколько теней с красными глазами, окружая территорию храма. До ужаса напуганные крестьяне, подобные стае бешенных оленей, рвались в лес, топча друг друга в приступе всеобщей истерии и паники. Но как бы далеко они не бежали, убийцы все равно настигали их: кто-то замертво падал в снег с рассеченным животом, отрубленными руками и ногами, а кого-то хватали и утаскивали в темноту. Почуяв опасность со спины, Ран инстинктивно уклонилась в сторону. И не зря — в нескольких дюймах от ее лица пролетел нож, с характерным звуком вонзившись в дерево, а затем перед ней возник мужчина с красными как кровь глазами. «Шиноби!» Ран вновь уклонилась от атаки, нацеленной прямо ей в горло. Смертоносная сталь опасно блеснула в отражении ее серых глаз, которые тут же обратили свой взор на лицо противника. Какая фатальная ошибка! Едва жрица поняла свою осечку, как тело перестало ее слушаться: она безвольной куклой рухнула на колени, задыхаясь от нехватки воздуха и сильной боли в конечностях, а мир поплыл перед глазами, теряя формы и обращаясь в красные разводы. «Подчинись!» — отовсюду гласил грубый голос, тяжелой аурой оседая над сгорбленной девушкой. Жрица вскрикнула. Фантомная боль пронзила ее левую руку, черным ядом растекаясь по телу: вены будто жгли каленым железом изнутри, а кости словно дробили на мелкие кусочки. Ей даже показалось, будто ее лучевая кость раскрошилась на миллион маленьких осколков, что вызвало в ней небывалый страх. «Подчинись!» Голос был настолько сильным, что закладывал уши, барабанной дробью отражаясь во всем теле. Попытки сопротивления терпели крах еще в зачатке сознания: шиноби словно контролировал ее мысли. Ран буквально чувствовала, как сжимался его кулак в голове, причиняя боль и сея смуту. Шиноби, между делом, внутренне радовался.Парализованная его гендзюцу девушка смиренно стояла перед ним на коленях. Лишь изредка ее лицо перекашивала гримаса невыносимой боли, а губы раскрывались в немом крике. Он крепко держал ее в своей иллюзии, решив сломить ее самоуверенность. Пробираясь по обрывкам ее мыслей и воспоминаний, он находил много любопытных вещей, что, несомненно, заинтересовали бы главу клана. «Подчинись!» — вновь потребовал мужчина, предчувствуя скорую победу. Вдруг что-то резко оттолкнуло его. Мощная ударная волна отгородила оставшиеся воспоминания сильной защитой, которой позавидовал бы клан Яманака, не пуская вторженца дальше, а в глубине сознания что-то заворошилось Что-то темное и нечеловеческое. Ран замотала головой, издав тихое шипение. Чтобы ей указывал человек? Ей, жрице великого храма Хотея-сама? Да хоть отрежь мне руки и ноги, я все равно не подчинюсь человеческому выродку, подумала она. Потянувшись здоровой рукой к искалеченной, она вывернула локтевой сустав. Сильная, но терпимая боль вновь пронзила ее, однако что-то здесь было не так. Боль, что раскаленным маслом текла по ее телу, вдруг исчезла, оставив лишь легкую слабость в мышцах, а мир начал принимать привычные очертания без красных разводов. Первое, что смогла разглядеть Ран, была ее левая рука с вывернутым локтем, впрочем, в остальном целая и невредимая. Затем она исподлобья взглянула на незнакомца, на этот раз избегая смотреть ему в глаза. — Так вот каково это: попасть в чужую иллюзию. Омерзительное чувство. — Ого, ты выбралась из моего гендзюцу? Да еще и таким способом? Так не терпится быть сломанной? Ран скривилась в гнусной ухмылке: — Жалкому смертному мужу меня не сломить. На лице мужчины заиграла ярость, и он врезал жрице ногой по щеке. Ран от неожиданности охнула и упала набок. На снег упало несколько капель крови. Он разбил ей губу. — Пусть твой разум что-то и защищает, но от физической боли никто не застрахован! — Ибэ! Девушка скосила взгляд. К ним приближался еще один шиноби. — Сато-сан? Уже закончили? — спокойно просил тот, кто ее ударил. — Как видишь. Что здесь происходит? — Ничего, что бы касалось тебя. — Мадара-сама дал четкий приказ: молодых не убивать и не калечить. Они — ценный товар. — Даже и мысли не было. — Довольно препираться. Тащи ее к остальным. Ран болезненно сморщилась, когда Ибэ грубо схватил ее за волосы, связал руки за спиной, не забыв вправить локтевой сустав на место, вызвав этим стон боли у девушки, и закинул ее себе на плечо. Та пыталась сопротивляться, рыпаться и кусаться, однако все ее попытки сводились лишь к новым ударам, еще более болезненным, чем предыдущие. Когда сил бороться не осталось, девушка вымучено выдохнула и присмирела, на что шиноби гадко усмехнулся и унизительно шлепнул ее по ягодицам. Они неслись через лес к храму по дороге, устланной изуродованными трупами крестьян. Ниндзя ловко миновал кровавые лужи, кучи выпавших органов и отрубленных конечностей, однако давая Ран возможность лицезретьпобелевшие от страха и ужаса лица мертвецов со стеклянными глазами, которые еще несколько часов назад мирно отогревались у порогов ее храма. Жрица ощутила ком в горле и странное ноющее чувство в груди: не то досаду, не то скорбь, не то обиду. Между тем лес остался позади, и они оказались перед горящим храмом. Точнее тем, что он него осталось. Фундамент весь пожрал огонь, стены давно превратились в пепел, а балки и доски — в крохотные угли. Все немногочисленное имущество было вынесено, а то, что не имело ценности — оставлено на расправу пламени. Оставшиеся в живых жители деревни стояли на коленях со связанными руками и ногами, все изрядно побитые: у кого-то была пробита голова, другой держался за кровоточащий бок, а третий прижимал к себе ладони с отрубленными пальцами. Дети тихо плакали, но стоило кому-то из них пискнуть, как на него тут же обрушивался тяжелый удар кнутом. — Молчать! Ран повалили в грязный от крови и сажи снег. Разбитая губы пульсировала, щека распухла, голова кружилась, связанные руки больно стягивало пеньковой веревкой; на языке чувствовался солоноватый привкус железа и желчи, а живот скручивало от выворачивающей боли. — Перед вами глава клана Учиха! Учиха Мадара! К пленникам вышел высокий мужчина с длинными темными волосами. — С этого дня я — ваш господин, ваши солнце, луна и звезды. Отныне ваша жизнь принадлежит мне, и я распоряжаюсь вашей судьбой. Будете подчиняться — выживете. Ослушаетесь — и пожалеете, что родились на свет. Учиха Мадара говорил быстро и четко, чеканя каждое слово, высокомерно глядя на кучку избитых крестьян. Его низкий голос звучал угрожающе и требовательно, а единственный глаз, не скрытый челкой, был холоднее ночи. Он излучал уверенность, превосходство и силу, а пугающая чакра вокруг него лишь закрепляла образ жесткого лидера клана в глазах окружающих. — Изуна, проверь каждого раба на пригодность. Как закончишь — выступаем. — Есть, — Ран заметила еще одного Учиху, что без лишних эмоций на бледном лице принялся выполнять приказ. Он подходил к каждому пленнику, заглядывал в рот, проверял белки глаз, осматривал волосы и оценивал степень и тяжесть полученных травм. Молодым девушкам он уделял чуть больше внимания: крутил их лицо, нюхал волосы, а одной крестьянке он приказал распахнуть кимоно. Та, давясь слезами, послушно позволила оголить себе грудь, пристыжено опустив голову. Когда очередь дошла до Ран, шиноби бесцеремонно сжал ее лицо и развернул к себе, надавив на поврежденную губу: — Чьих рук дело? — Она оказывала сильное сопротивление, Изуна-сама… — Убожество. Впредь, если ослушаешься приказа, одними ударами плетью не отделаешься, — голос Изуны был ровен и безжалостен, а его черные глаза неотрывно смотрели Ран, которая, стиснув зубы, держалась из последних сил, чтобы не рухнуть к ногам этих поганых шиноби. Она не пыталась вырываться, отводить взгляд или бросать вызов: это было глупо и крайне неосторожно. Все, что ей оставалось, — молча сносить все оскорбления и унижения, выжидая удобного момента для побега. Жизнь в роли прислуги или девушки для утех ее никак не устраивала. Казалось, Изуна уловил «подлые» намерения пленницы. Резко отпустив ее, бросив в снег, он приказал: — Следите за пленниками в оба. Упустите хотя бы одного, лично шкуру спущу. Ран ощутила поднимающуюся ярость в груди, которая не сулила ничего хорошего ни ей, ни окружающим. Не время было показывать зубы, сказала она себе, нарочито смиренно опустив голову. Разбитая губа больше не кровоточила, однако распухшая щека горела огнем, отчего жрица была даже рада, что ее швырнули в снег — так она могла хотя бы охладиться. Тело скручивало от боли, а к горлу опасно подступила тошнота. Девушка позеленела в лице, огромным усилием воли сдержала рвотный позыв и инстинктивно поджала под себя колени. В голове была совсем каша, а любые мысли сознание превращало в несвязный поток хаотичных слов, выделить что-то ценное и дельное из которых не представлялось возможным. Вдруг Ран почувствовала, как ее кто-то грубо схватил за шкирку и поставил на ноги, однако одеревеневшие конечности с дрожащими коленями подвели хозяйку, и та снова упала в снег, точнее, в то, что от него осталось — холодную грязную лужу со льдом. Глаза залило водой, и девушка зажмурилась, а в следующий момент ее рывком подтащили, вновь закинули на плечо и куда-то понесли. Последним, что увидела плененная жрица, был красный веер на спине члена клана Учиха, а затем — блаженная темнота…