Часть 5 a.k.a. Угасшая решимость (история Фриска)

Сумасшедший — это тот, кто потерял всё, кроме причины. И иногда эта причина светит ему, как одинокая лампа в бесконечной ночи.

© «Мизери», Стивен Кинг

      Сейчас Фриску двадцать один год, и он ненавидит свою жизнь.       Он, честно говоря, и сам уже почти поверил, что он сумасшедший. Ну, не поверить было трудно — столько лет прошло с момента… с момента последнего его путешествия по Подземелью.       Да, именно что последнего — ибо Фриск понятия не имеет, каков он был на самом деле по счёту. Первый после пути Геноцида… и как минимум пятидесятый, если начинать от его самого первого «прохождения». Коих было много, очень много. А потом…       А потом Фриск понял, что временная линия ему больше неподвластна. Но обо всём по порядку.       Началось всё годы назад — восемь лет, если имеется в виду «нормальное» исчисление, и более восьми десятков лет, если включать «сброшенные» Фриском годы, которые помнил только он сам, — тогда, когда Фриск, будучи скучающим достаточно трудным подростком, пробрался на запретную территорию, гору Эббот. Он был наслышан про россказни про якобы заточённных под ней монстров, поэтому был в предвкушении и, вооружившись палкой, около часа упорно лез вверх. По пути, правда, умудрился поцарапаться, из-за чего пришлось в спешке лепить на щёку пластырь… Добравшись до вершины и вдоль и поперёк исследовав находящуюся там пещеру, он бесстрашно прыгнул вниз, не особо задумываясь о последствиях.       Сейчас, когда Фриск вспоминает это, у него разве что волосы на голове не шевелятся. Каким же он был идиотом! Пробраться на запретную территорию, прыгнуть в очень глубокую яму, имея при себе лишь палку… нет, разумеется, многие подростки не могут похвастаться обдуманными поступками, но тогдашний Фриск, наверное, побил все рекорды.       Когда он очнулся на золотых цветах, то не испугался. Наоборот, воодушевился — упасть с такой высоты и не умереть, вот это он крут! О том, что его будут искать, он и вовсе не думал — забота мамы временами душила наглого подростка, так что возможное путешествие мальчик предвкушал с азартом и воодушевлением. И его ни капли не волновал ни удивительно ровный пол, ни возможность наткнуться на диких животных, ни россказни про монстров. Наоборот, Фриск тогда думал, что последний вариант был бы наиболее предпочтительным — ведь тогда он прославится на весь мир как тот, кто открыл новый вид! И никто: ни мама, ни тётя, ни дядя, ни несуществующий в его жизни отец — не смогут ему указывать! Ведь он будет знаменит, богат и, что самое главное, независим! Типичная мечта любого подростка. Фриск от остальных таких же трудных сверстников отличался разве что паталогическим бесстрашием и так и разящей от него решимостью.       «Ты идиот! В этом месте… убей или будешь убит!»       Даже слова «ни капли не подозрительного» говорящего цветка не заставили Фриска испугаться, вопреки всему. А огромная коза по имени Ториэль, так напомнившая ему мать (что было скорее плохо, чем хорошо, — бунтарский характер Фриска резко отвергал любую нежность в свою сторону, считая это «слишком детским»), и вовсе показалась ему пусть и чересчур заботливой, но отнюдь не плохой. У неё он провёл неделю, откровенно наслаждаясь блаженным ничегонеделанием — отдыхая от вечного маминого «сы-ын, иди делать уроки!», «Фри-иск, уберись в комнате!» и многого другого.       Но, как говорится, «в гостях хорошо, а дома лучше». Каким бы сложным у Фриска на тот момент ни был характер, он в конце концов начал беспокоиться. Да, мама его иногда раздражала, но он всё же её любил. Он попросил Ториэль показать ему дорогу на поверхность… и после этого всё и началось.       Драка с ней не была сложной — Фриск от силы пару раз сдвинулся с места за весь бой. Ториэль, очевидно, старалась ему не навредить. Да и какой-никакой опыт от драк с другими мострами у него был — хотя, если честно, их атаки напоминали скорее игру. Как позже узнал подросток, они действительно этим самым играли… но ему же в любом случае было весело.       Ториэль он в итоге пощадил — не решился атаковать ту, которая всю эту неделю была с ним так добра. Нет, конечно, вообще он был мальчиком бойким и намять бока сверстникам очень любил, но хотя бы попытаться навредить Ториэль… ну, это было выше его сил, и плевать, что она сама его пропускать не хотела. В итоге пропустила же!       Прохождение Сноудина заняло около полутора недель по той лишь причине, что там оказалось намного веселее и интереснее, чем в Руинах. Папирус и Санс были такими классными! После «боя» с первым Фриск не только позависал вместе с ним, но и исследовал каждый уголок городка, скрашивая ночи в доме скелебратьев на диване, когда закончились деньги на отель.       Вотерфолл был местом практически нежилым. Да, там было очень красиво, но трудный подросток не смог дольше, чем пару минут, любоваться на почти блестящую водную гладь и неоново-голубые эхо-цветы. Те было намного интереснее слушать, чем на них смотреть — может, только поэтому на то, чтобы пройти всю локацию, потребовалось всего пару дней. Ладно хоть поспать удалось у Напстаблука — милейшего призрака! Так он ещё и от Безумного Манекена его спас… душка, в общем.       (Знал бы мальчишка на тот момент, что в далёком — правда, только для него, но не для мира — будущем Вотерфолл станет его любимым местом…)       Проблем доставила разве что битва с Андайн — вот тогда Фриск и познал смерть в первый раз. Это было быстро и на удивление больно. Раз — его проткнуло копьё, два — вспышка невыносимой боли, три — много ослепительно белого света, четыре — он снова нашёл себя около жёлтой звезды, сжираемый фантомной болью. Тогда Фриск и начал понимать, что что-то тут не так. Что он… особенный. Так ещё и никто, кроме него самого, его смерти и возрождения и не помнил! Это будоражило воображение.       …Затем — Хотленд. Альфис, Меттатон… Дружба с Андайн… Азгор, которого добил Флауи, что после превратился в страхолюдину. Звонок…       Первая осознанная загрузка. Конец «Пути Истинного пацифиста».       Тогда Фриск обрёл то, о чём мечтал в самом начале своего пути: славу, богатство, независимость. Он прожил будучи послом целую жизнь! Вышел из подросткового возраста, повзрослел… состариться не успел — погиб. Ничего особенного — несчастный случай, авария.       …И снова очнулся на золотых цветах будучи мальчишкой тринадцати лет.       «Ничего страшного! — почти воодушевлённо думал он тогда. — Я снова пройду этот путь!» И прошёл. Правда, выбравшись на поверхность, снова разбираться с казалось бы проблемами давно минувших дней было весьма напряжно, но тогда Фриск ещё не растерял всю свою человечность.       Наверное, сломался он тогда, когда первый раз умер от старости. Осознал, что покушения, несчастные случаи — ничто по сравнению с медленным угасанием в постели. Ничто по сравнению с вечными проблемами со здоровьем, которые несёт возраст.       Но ничего. Он же бессмертен!       Проходил «Путь Истинного Пацифиста» он, наверное, раз десять, но действительно благие намерения у него были всего первые два-три прохождения. Страх не просто смерти — страх старости постепенно поглощал Фриска. Из жизни в жизнь, из года в год в качестве учёного… он смог максимум выбить себе лишние полвека.       Да и предсказуемость окружающих психического здоровья не добавляла. Не сразу и даже не спустя десяток раз, но в конце концов это стало раздражать. Они говорят одно и то же, делают одно и то же… Фриск менялся, но они — нет. Со временем он стал понимать Флауи, но на осознание этого потребовалось достаточно много времени — сбросов двадцать.       Первая «нейтральная концовка» ознаменовалась слёзной истерикой. Потом стало полегче. А ещё позже стало всё равно. Фриск, первый раз убив, тут же сбросил мир и долго не мог успокоиться от осознания, что сделал, пусть и в другом мире. Но всё же дошёл до конца, зная, что вырезал половину Руин и убил Ториэль. И, конечно, сразу после звонка, где Санс рассказывал ему о последствиях его выбора, Фриск, пожираемый чувством вины, вновь сбросил мир, чтобы «очистить карму», в какой-то там раз пройдя путь в качестве милосердного пацифиста. Потом это случилось снова. И снова…       «Ты идиот! В этом месте… убей или будешь убит!»       «Что за гадкое существо мучает бедное, невинное дитя?..»       «Хэй. Я Санс. Скелет Санс».       «Я стану избранным! Я должен стать избранным! Я поймаю человека! Затем, я, великий Папирус… получу всё, чего я действительно заслуживаю!»       «К чёрту! Почему я должна рассказывать эту историю?! Когда ты собираешься умереть?!»       «Эм-м-м… П-п-привет! Я доктор Альфис. Королевский учёный Азгора!»       «Настоящая драма! Настоящий экшен! Настоящая резня! В нашем новом шоу… "Атака робота-убийцы!"»       «Человек… было приятно познакомиться с тобой. Прощай».       И в конце концов Фриск взвыл: «Хватит… хватит… хватит!!! Все они говорят одно и то же! Слишком предсказуемы! Меняюсь я, не меняются они! Одни и те же фразы, одни и те же действия! Почему этот мир стал таким предсказуемым?! Скучно… как же мне скучно! Как же это всё похоже на скучную видеоигру! И я же всё равно могу… вернуться назад… Пиксели. Вы все — просто жалкие пиксели! Я тут игрок! Весь этот мир — моя видеоигра! Я… я, считай, бог этого мира! (Ха, выкуси, Флауи!)»       Потом, когда у Фриска в конце концов не осталось к населению Подземелья почти никакой жалости, настала наконец череда «нейтральных концовок». Вернее говоря, Фриск просто пробовал убивать разных монстров и смотреть на результат, каждый новый раз с предвкушением ожидая звонка от одного скелета, который никак не желал вступать в бой.       Но, конечно, отнюдь не всё было так гладко. Во время прохождения «нейтралок» Фриск обнаружил несколько вещей: во-первых, тот факт, что чем больше у него УР, тем меньше эмоций он чувствует — это незаметно до УР так восьмого, но после, например, пятнадцатого он становился чёрствым и грубым и совсем не способным на любовь и привязанность (такие прохождения он сбрасывал почти сразу после звонка от Санса, ибо жить становилось слишком неинтересно и тускло). Во-вторых, ещё двух существ, которые могли хотя бы частично запоминать события до Сбросов — всех, кроме Сбросов после прохождения в качестве милосердного пацифиста. Много позже Сбросы после них он стал называть Истинным Сбросом.       Первым был Флауи. Это было отнюдь не неожиданно, но… в какой-то мере приятно. И, на удивление, как раз на время череды нейтральных концовок этот цветок стал его лучшим другом. Своеобразным, конечно, — всё же Флауи души не имел. Но их, тем не менее, многое объединяло: скука, память… и, самое главное, — решимость. Фриск никогда не вёл с ним долгих разговоров — так, перекидывался колкими фразами и зачастую кривился при его появлении.       Вторым был двоюродный брат Фриска — Александр Смирнов, или просто Саша. Он был на пять лет младше Фриска и помнил значительно меньше, чем тот же Флауи, — процентов так тридцать, — но это, так или иначе, было удивительно. Это уже значительно выделяло его из «серой массы», каковой уже давно привык считать окружающих его существ Фриск. Единственный нюанс был в том, что мальчишке приходилось объяснять ситуацию и предостерегать от лишней болтливости, но это в конце концов окупилось. Саша никогда не осуждал Фриска по поводу чрезмерной жестокости, что было плюсом, и всегда с интересом слушал то, что не мог вспомнить. К слову, вот с ним Фриск долгие беседы как раз вёл — это вам не бездушный Флауи, подстрекающий перебить побольше народу, дабы глянуть на последствия (не то чтобы Фриску претила эта идея… впрочем, неважно).       Саша в общем во всех таймлайнах относился к монстрам с некоторой опаской, явным недоверием и очевидной осторожностью, спокойно себя чувствуя лишь среди тех, кто общался с Фриском чаще всех.       В одном из таймлайнов «Истинного Пацифиста» и вовсе выяснилось, что у Саши такая же душа, как и у Фриска, — красная. Сам Фриск с любовью называл её «душой решимости» и искренне радовался тому, что временная линия оказалась в его руках, а не в чьих-то других. Однажды он представил, что было бы, окажись она во власти того же Саши… Фриск неосознанно, почти ревностно скривился.       …Так или иначе, в конце концов Фриск задался одним вопросом: «а что будет, если убить всех?»       Мысль не встретила никакого внутреннего сопротивления, и решение было принято. Почему-то, несмотря на всю свою аморальность, оно и разожгло в нём почти забытый огонь предвкушения — такой, какой был при первом падении многие годы назад.       Первым тревожным звоночком стала потеря контроля над телом во время разговора с Папирусом, когда тот объяснял головоломку, — Фриск, словно в наваждении, пошёл вперёд, игнорируя голос скелета. Тогда Фриск не обратил на это внимание, сославшись на чрезмерный запал.       «Если будешь продолжать в том же духе и дальше… ты пожалеешь».       «Я верю, ты можешь стать лучше!..»       «…Ты же Чара, да? Наконец-то ты больше не носишь личину своего сосуда! Не поверишь, как я ждал этого!»       Неужели всё было так просто? Чтобы заставить их действовать по-другому, надо было всего лишь… начать геноцид!       Вторым тревожным звоночком стала опять же потеря контроля над телом, но уже в Вотерфолле. Стоя напротив Монстрёнка, Фриск планировал просто скинуть его с моста, не заморачиваясь, но почему-то стал медленно, почти величественно приближаться к нему, смотря со злобным предвкушением матёрого маньяка. И в конце концов набрать дополнительные ОП ему помешала Андайн.       Андайн… это был первый серьёзный и действительно сложный бой. Особенно в свете того, что Фриск уже давно не умирал во время прохождения Подземелья — «набил руку», так сказать. А тут бац — пока он с горем пополам смог убить «Бессмертную» (не такую уж и бессмертную, как оказалось!) Андайн, успел умереть более полусотни раз. Несколько раз и вовсе забивал на бой и пытался найти обходные пути, дабы избежать драки с явно превосходящим противником — увы, не получалось, она его из-под земли доставала.       «Ч-чёрт… неужели даже этой силы… было недостаточно?..»       Фриск, когда тающая Андайн говорила это, откровенно злорадствовал: «Да, да! Верно! Недостаточно! Что бы вы ни делали, а я сильнее! Я — бог этого мира!»       …Наверное, надо было сбросить мир после этого. Слишком много копилось странностей. Контроль над телом начинал пропадать абсолютно спонтанно, но Фриск стоически это игнорировал — был слишком воодушевлён победой над столь грозным противником.       …До тех пор, пока его мысли не начали двоиться.       Он до сих пор мог сбросить — мог, но почему-то не хотел. Сначала Фриск списывал начавшуюся «шизофрению» на чрезмерную усталось (он почти не спал, ибо не хотел терять моменты небывалого воодушевления) и на худой конец на высокий УР, но после убийства Меттатона это стало невозможно игнорировать. И вот тогда ему стало по-настоящему страшно.       «Вот и подходит к концу мой путь…» — думал тогда Фриск, разглядывая своё отражение в зеркале. Бледное лицо, под глазами залегли глубокие тени, одежда во многих местах прожжена и разорвана и находится буквально в шаге от того, чтобы превратиться в тряпьё.       «Это я, Чара», — вторил чужой голос в голове, заставляя Фриска замереть. Он вглядывается в своё отражение, и на пару секунд ему кажется, что на него в ответ смотрит не он сам, а некто другой: человек с таким же телосложением и даже такой же длиной волос, в зелёном свитере с одной жёлтой полоской. Волосы русые — на несколько тонов светлее, чем у Фриска. Чёлка, однако, ровнее, чем у него. Глаза под цвет волос, но с красным, почти безумным отливом, а на губах играет преувеличенно широкая улыбка. Однако на шее всё так же болтается медальон, а рука крепко сжимает нож.       Фриск с криком разбивает зеркало, а после, ругаясь почём свет стоит, вновь плетётся к точке сохранения, дабы регенерировать глубокие повреждения на раненой руке.       Ещё больше он скрипит зубами тогда, когда осознаёт, что для дальнейшего путешествия его одежда едва ли пригодна, из-за чего приходится менять привычный голубой свитер с двумя фиолетовыми полосками на зелёный с одной жёлтой — такой же, какой он видел у глюка в зеркале. Утешал лишь тот факт, что это, наверное, ненадолго — близится конец забега.       Фриск в очередной раз пренебрегает возможностью сбросить мир.       …Фриск с трудом сдерживал себя от ругательств, видя напротив Санса, — он совсем забыл о нём. Ещё хуже стало тогда, когда он понял, что этот «ленивый» и «слабовольный» (а как ещё назвать того, кто, видя убийцу своего брата, ограничивается лишь пустыми словами? Так, по крайней мере, было в нейтральных забегах) скелет оказывается настоящим монстром — и речь тут не о расовой принадлежности — даже по сравнению с Бессмертной Андайн. Так он ещё и, оказывается, знает о загрузках и Сбросах! Правда, только знает, пусть и может как-то их отслеживать, но не помнит — увы, больше Фриску узнать не удаётся. Он с предвкушением ждёт конца этого таймлайна, чтобы задать Сансу так волнующий его вопрос в следующем.       Победить скелета не выходит ни с первой попытки, ни с десятой, ни с сотой. Санс перестал считать после тринадцатой, а Фриск бросил это гиблое дело после сто восемьдесят седьмой. Наверное, он не сошёл с ума только благодаря высокому, девятнадцатому УР, отсекающему почти все эмоции напрочь и дающему вместе с этим дополнительное терпение. Но, так или иначе, «долго ли, коротко ли», и Санс рассыпается прахом под аккомпанемент дрожи пальцев Фриска и его-не-его мутного взгляда, в котором плещется чистой воды безумие.       «Только потом не говори, что я тебя не предупреждал…»       И вот тут, наверное, и стоило бы наплевать на всё и сбросить — голос в голове становился поистине невыносимым — но Фриску теперь стало жалко усилий и времени (хотя, что для него время?), брошенных на противостояние раздражающей рыбине и на удивление сильному скелету. Поэтому он идёт дальше, наплевав на вой интуиции и голос в голове, полный предвкушения и позывающий идти дальше.       Фриск, если честно, ожидал, что бой с Азгором окажется едва ли не сложнее битвы с Сансом, но вдруг он окончательно теряет контроль над телом — что уже не спишешь ни на что — и с безумной улыбкой несётся прямиком на короля, после чего одним ударом заканчивает его жалкую жизнь. Та же участь постигает и Флауи — тому, кто контролировал тело Фриска, было наплевать на мольбы цветка.       А потом мир померк в чёрном свете, и Фриск с удивлением понял, что не может двигаться. Сбросить или загрузиться — тоже. Наверное, страх не накрыл его только из-за УР, что теперь равен двадцати, — максимальное значение.       А потом он увидел человека в зелёном свитере с одной полоской — того самого «глюка», которого видел в зеркале неопределённое время назад. Бледная кожа — светлее, чем у Фриска. Русые волосы, стриженные под неровное каре. Нескладное телосложение. Это мальчик? Девочка? Непонятно. Но это не главное. Главное — взгляд. Пустой и одновременно чересчур выразительный. Он источает… осуждение? радость? предвкушение?       «Привет. Я Чара».       Говорит одновременно неслышно и оглушающе, его (её?) губы едва шевелятся — так, будто это чёрное пространство является местом, где этот человек есть царь и бог. Фриску это не нравится — он уже давно стал по праву считать себя единственным игроком.       Чара говорит не много и не мало, пока в конце концов не предлагает:       «Так давай же сотрём этот мир».       Фриск почти в ужасе мотает головой. Нет, нет! Почему этот человек говорит так, будто он тут всё решает?! Фриска трясёт от злости. Это он — бог этого мира, а не этот жалкий подражатель! Фриск не пойдёт у него на поводу! Да как он смеет ставить себя выше Бога?!       «Нет!»       «…С каких это пор это ты здесь главный?»       С глаз Чары обильно начинают течь чёрные слёзы, и он (она?) начинает стремительно приближаться к замершему в оцепенении Фриску. А потом его тело пронзает невыносимая боль, и он впадает в состояние невыносимой агонии на неопределённое количество вечностей, прежде чем вновь находит себя на золотых цветах.       Он вновь идёт по Подземелью с уж слишком явными страхом и опаской — а вдруг что-то поменялось или, не дай бог, никто ничего не забыл? Но нет — даже Флауи ничего не помнит, как после Истинного Сброса. Это несколько воодушевляет осторожничающего Фриска, и он с нескрываемым удовольствием проводит у Ториэль аж пару недель, отдыхая душой и анализируя всё, что сделал за прошлый таймлайн. Выводы ему не нравятся, но он отмахивается от навязчивых мыслей. И в конце концов от бывшей королевы он уходит, не убив абсолютно никого в Руинах, — а зачем?       В Сноудине Фриск прямо во время знакомства с Сансом в лоб спрашивает, что ему известно о временных линиях, озадачивая этим самым скелета. Однако почти сразу же Фриск понимает, что, наверное, стоило задать этот вопрос намного позже либо подвести к этому как можно более аккуратно. Чёртов Санс, видимо, понял, что прошлый заход Фриска по Подземелью не отличался милосердием, учитывая то, что он спросил у него об этом аж в другой временной линии, поэтому ловко ушёл от ответа, а после спешно ретировался. Фриск поначалу порывался перезагрузиться, но в конце концов махнул на это рукой — плевать, успеет в другом прохождении.       Папируса Фриск щадит, хотя, если честно, ему хотелось поначалу его назло Сансу убить — настолько его разозлил его отказ объясняться.       Однако в Вотерфолле Фриск решает сбросить злость и останавливается лишь тогда, когда единственными живыми в этой локации монстрами остаются лишь призраки да Андайн. Наверное, местечковый геноцид — так себе способ сбросить стресс, но, видимо, это на него так повлиял пройденный путь. Тем не менее, Андайн он щадит — сам не понимая, почему.       Хотленд он проходит достаточно вяло, но с настороженностью отмечает, что уже не чувствует былого запала и решимости — ни в каком виде. Так что в задумчивости он даже как-то пропускает мимо сознания бой с Меттатоном — и тут он просто не успевает его добить, ибо двери открываются, впуская Альфис. К слову, тут Санс не встречает Фриска перед входом в отель — неожиданное изменение, учитывая то, что в прошлых таймлайнах он так делал лишь тогда, когда Фриск убивал его брата.       Что «суд», где Санс с явной неохотой от нахождения здесь журит Фриска за девятый УР, что битва с Азгором происходят достаточно штатно и, конечно, без единой смерти — после пройденного пути Геноцида атаки короля кажутся сущим ребячеством. Напрячься заставляет битва с Омега Флауи.       Души погибших детей помогают Фриску с явной неохотой, из-за чего драка затягивается. Да и то, что время ему неподвластно… после Чары это на удивление сильно нервирует. Но, так или иначе, Флауи оказывается повержен, и Фриск зачем-то его щадит — вновь сам не понимая, к чему это делает.       Как только Фриск выходит за Барьер, то сразу, наплевав на звонок (вряд ли он в принципе будет, учитывая то, что он «немного» проболтался одному чересчур догадливому скелету), пытается сбросить.       Коючевое слово — «пытается». Потому что не получается, и это вызывает ужасную панику. И, впрочем, таким, бьющимся в истерике, его и находят полицейские.       — Убил… я убил их… — бормочет будучи в состоянии аффекта Фриск, когда служители порядка садят его в машину.       То же самое он говорит, когда его обследуют врачи.       То же самое он шепчет, когда рыдающая мать вешается ему на шею. Отпускает его только в больнице спустя, наверное, пару дней.       А потом его признают сумасшедшим и садят в психушку на неопределённый срок. Тогда он этого не знал, но он в конце концов, наверное, даже будет благодарен за три года почти абсолютной тишины. И, наверное, Фриск очень удивился бы, скажи ему кто-то до того, как он посетил гору Эббот, о том, что он будет даже с некоторым сожалением покидать психиатрическую больницу, а постоянные приступы не дадут ему спокойно спать ещё многие годы.       Сейчас Фриску двадцать один год, и он ненавидит свою жизнь.