- 12/2 -

…stay

don't just walk away and leave me another day a day just like today with nobody else around…

      …конечно, он уступает Карлах по скорости реакции в определении подлинной сущности Рафаила, но, в конце концов, десять лет плотного знакомства с порождениями Преисподней не перебить даже самым подробным трактатам, она видела дьявольское племя своими глазами и билась с ними день ото дня, и с этой суровой правдой не сравнится ни один труд по инфернальной экзегетике.       Да и, признаться, облик, выбранный дьяволом, настолько безукоризненно будничен, что Гейл в первые мгновения встречи не может понять, восхищён он или разочарован, тюремщица Уилла обставила своё первое появление в лагере с куда большей помпой… А Рафаил выглядит точь-в-точь как управляющий Банком торговцев Побережья Мечей, хоть сейчас сади за личный стол — исключительно респектабельно и нарочито человечно. Странно лишь то, что в понимании самого Гейла финансисты, как и дьяволы, предпочитают переходить к деловым разговорам куда быстрее, ибо время дорого, время — деньги, как в высшей степени правдиво и цинично выразился один из представителей данного сословия пару веков назад, но Рафаил медлит. Рафаил рассуждает, отпускает подколки и демонстрирует удивительно-принудительное радушие для тех, кому устроил без спроса экскурсию по другому плану реальности, нарочито убивая время. И палисандр кресла настоящий, изысканный узор прожилок причудливо разбегается под рукой, чего не скажешь о столе — от бьющей по глазам и носу роскоши многоярусных блюд отдаёт иллюзией, почти безупречной, но всё же ощущаемой, даже если сил не хватает, чтобы проникнуть мысленным взором под наброшенную на стол незримую вуаль, кулинарная предвзятость чует там нечто…нежелательное для потребления. Рафаила, похоже, забавляет, что ни один из вынужденных сотрапезников даже не притрагивается к еде, а двое из них и вовсе, похоже, на грани того, чтобы перевернуть стол и полезть с кулаками на хозяина, ломающего комедию; Гейл же, невольно выписывая пальцем круги по тёплой глади благородного дерева, ломает по-настоящему голову, потому что в этой самой голове, стоит дьяволу упомянуть личинок, с яростной озабоченностью прорезается голос гостьи из снов. Только, когда он лежал в беспамятстве, она звучала куда как искреннее, чудеснее, вселяя веру, утишая скорбь, отчего же сейчас, под сенью дьявольской обители, прекрасная защитница слышится как…сердитая торговка с улицы Бивней? О, если бы у него только было время, время присесть и пораскинуть мозгами, хотя бы неделя из того года взаперти, когда каждый час тянулся как вязкая меласса, когда единственным, что занимало его раздумья, было беспросветное самобичевание и бесполезная тоска! Но времени нет, теперь время гонит их всех вперёд, едва ли не стегая по спинам, и в черепе свитым кнутом подрагивает червь иллитидов — чудовищнее и нагляднее некуда. И Рафаил даже не предлагает конкретного спасения, ни слова не говорит о том исцелении, на которое намекнул, только зыбко, размыто предостерегает, едва не скатившись в угрозы, отчего мысли уносятся куда-то совсем в постороннем направлении: дьявол, похоже, нуждается в том, чтобы получить доступ к их заражённым мозгам, намного больше, чем хочет показать. Астарион, вжавшийся в спинку кресла, как готовый ударить лапой кот, поддевает того очень правильным вопросом, и, пока дьявол разглагольствует о надеждах, рискующих так и остаться несбывшимися, выдержав дуэль на взглядах с Карлах, Гейл лишний раз убеждается, что аналогия с родовитым негоциантом была куда как правильной — Рафаил в самом деле будто…оценивает инвестиции. Взвешивает риски. И в лучших традициях маститых воротил пытается сбить цену на то, что собрался присвоить, кто, в конце концов, лучше бессмертных тёмных дельцов владеет искусством заключения заведомо односторонне-выгодных сделок? Однако, если у дьявола в этой партии фигуры куда сильнее, почему не пойти с них? Почему не предложить отчаявшимся куда менее эфемерные, куда более соблазнительные условия? Быть может, потому что блефа здесь куда больше, чем гостеприимный хозяин желает дать понять?       Личинка дёргается, чешется за глазницей растревоженным нервом, когда Рафаил на секунду останавливает оценивающий взгляд на его лице, будто догадавшись, кто из потенциальных клиентов думает сейчас вовсе не о плате за собственную душу, и в его глазах вспышкой мелькает всепожирающее, безжалостное пламя огненных озёр Флегетоса. Это предупреждение, сомнений нет, но Гейл ещё сильнее уверивается в собственных выводах — дьявол гулял по местным пустошам далеко не ради чистого лесного воздуха. И, когда одним мановением когтистых пальцев их ершистую компанию забрасывает из кричащего шика обиталища несостоявшегося благодетеля обратно в мешанину из травы, хвои и тяжёлого запаха взрытой влажной земли, с одной стороны, впору разозлиться — не каждый день тебя разглядывают, как безделушку на прилавке, только что не перекидывая из руки в руку и пробуя металл на зуб, а с другой, ему отчего-то легко на душе и почти смешно — о, это их не последняя встреча с Рафаилом, сделку скрепляет рукопожатие двоих, а длань дьявола так и осталась висеть в воздухе, и дьявол это так не оставит, слишком очевидно ему интересен по какой-то пока неведомой причине именно этот случай застрявшего цереморфоза… Единственное, когда от скачущих вразнобой мыслей Гейла отвлекает сдавленное рычание Карлах, он обнаруживает, что в приподнятом настроении пребывает в гордом одиночестве — от разъярённой тифлингши, методично избивающей подошвой стоптанного сапога одинокую кочку, едва не сыплют искры, будто внезапный визит в ад не усмирил её движитель, а только разогнал, гитьянки не спешит стирать с лица брезгливое презрение, даже учитывая, что тот, на кого оно было направлено, благополучно скрылся в Аверно, и сурово безмолвствует, как и вампир, затравленно поблёскивающий глазами. Уилл, поглощённый тяжёлой задумчивостью, кажется бледнее, чем есть, а напряжённо зажавшаяся жрица — и вовсе почти прозрачно-белой, словно дымка, повисшая между деревьев после дождя, и, наверное, именно её восковое, застывшее лицо заставляет его в попытке разрядить обстановку сболтнуть первое, что приходит в голову: — Согласитесь, это лестно — внезапно получить приглашение разделить трапезу с дьяволом?       Обстановка разряжается, как будто вместо реплики он уронил зажжённую лучину в ящик с петардами, потому что иначе эту недовольную разноголосицу не описать. Когда один из потенциальных клиентов обещает принести твою голову бессмертной королеве-личу, а второй — просто свернуть шею, чтобы «воздух стал чище», вести переговоры наверняка предстоит в непростой обстановке, ничего не скажешь. Непривычно мрачный Астарион тоже не добавляет оптимизма, ядовито процедив, что до основного блюда на трапезе так и не дошли, уж больно подобная публика любит играть с едой, прежде чем запустить в неё когти, и от этого неаппетитного сравнения слепяще разит слишком очевидной только самому вампиру параллелью. Шэдоухарт молчит и смотрит на Рейвенгарда, кому сделки с дьяволами знакомы не понаслышке, и Уилл без тени сомнения чеканит, что единственное, единственное и последнее, что должен услышать Рафаил в ответ на свои увещевания — это отказ, решительный, не допускающий никаких толкований, никаких разночтений отказ, ибо дьявол, говорит Рейвенгард, скорбно опустив увенчанную рогами голову, даже выполнив обещанное, даже дав тебе то, что ты просишь, взыщет стократно. Тысячекратно. Дьявол отберёт посуленное ему и вслед за этим отберёт всё, вычеркнет тебя из жизни, выжжет дотла, оставив только уродливую подпалину — падают в прохладу лесной тишины его слова, и за ними стоит болезненная, неприглядная правда, порабощённая душа, с жертвой которой бесполезно спорить, и в неотрывном дымчато-сером взгляде жрицы, как свеча в сумерках, тлеет тихая печаль, отчего всё его нутро вскипает в яростном протесте. Товар, добыча, жертва — кем или чем бы Рафаил их не мнил, как бы ни старался запугать, свои потаённые амбиции дьявол уберечь не смог или даже не пытался скрыть! А с теми, кто мнит себя куда выше своего статуса, с теми, кто рассчитывает выиграть заведомо проигрышную партию, провернув внезапную хитроумную комбинацию, Гейл чувствует и имеет весьма много общего, пусть это даже и могущественный дьявол, и точно может сидеть за одной доской… Поэтому в его шутливом тоне, что к следующей встрече с Рафаилом им самим пора отращивать когти, на самом деле серьёзности куда больше, чем в предупреждениях Рейвенгарда, даже если Лаэзель косится так, будто личинка выела ему весь мозг и присвоила язык, а Карлах, осёкшись на полуслове, смотрит с неподдельным возмущением, словно он уже достал перо и пару раз вывел подпись, стараясь размять пальцы для контракта.       Тем более, что и Шэдоухарт опускает глаза, хмурится, уводит бархатный взгляд от сына герцога — в совершенно нелепом противостоянии, о котором Уилл, возможно, и не подозревал, победителем выходит не он, последнее слово не за ним, и от этого лёгкость внутри только ширится.       …оказывается, это не от посещения одной из преисподних обоняние не может отвязаться от настойчивой примеси дыма в каждом вдохе — это на подходе к лагерю гоблинов нет и метра, не опалённого пепелищем.       На вросших в землю, отполированных ветром и временем камнях змеятся чёрные разводы пепла, обломанные сосны, свороченные лапами явно помощнее гоблинских, безрадостно подпирают такие же обожжённые кусты, похожие на паутину от налипшей сизо-серой золы. В спешке набросанные брёвна, ямы, полные костей, битых бутылок и, судя по убийственному аромату, нечистот всех видов и сортов, развешанные по корягам черепа, кое-где ещё сохранившие частички присохшей плоти — антураж возле крепости культистов создан на совесть, стоит отдать им должное, чудом сохранившая ветки и зелень ольха от такого соседства едва ли не прыгает в пропасть, как бы гнусно ни звучала подобная шутка над одиноким деревом с вывороченными наполовину корнями, замершим над обрывом. Мантия Мистры, у карги хотя бы наличествовал определённый стиль и зловещая атмосфера, а местная цитадель идолопоклонников начинается как скотомогильник с парой воткнутых жаровен! Глядя на разгул низменных потребностей полчища представителей (удивительная издёвка Создателя) отдалённых родственников по гуманоидной анатомии, хотя интеллекта там наберётся едва ли на улитку, Гейл чувствует порыв внезапной и крайне нелепой ностальгии — а ведь когда-то и Глубоководье вызывало у него донельзя схожие эмоции. Когда-то…прошло лет так десять, а по ощущениям — несколько жизней с тех пор, как перед одним молодым и донельзя талантливым магом открылись Благословенные Поля и врата замка той, что повелевает изменением тайных сил, пронизывающих планы, как кровеносные сосуды, питающих их, оживляющих, как дыхание… И часы в Элизиуме занимали секунды, ведь от знаний, мощи, красоты, всех граней существа Мистры он отрывался с почти причиняющей боль неохотой, будто полотно повязки, нещадно срываемое с начавшей подживать раны, а родной город с его шумом, суетой, мешаниной голосов и запахов казался не более чем отхожим местом с позолоченной, постоянно хлопающей дверью… Да всё, что связывало с миром смертных, вызывало только раздражение и стыд — собственную отповедь Таре, которой якобы не мешало бы поменьше линять на его мантию, как пример того, насколько высоколобым идиотом ему довелось побывать, позабыть не выйдет до конца жизни точно; во многом благодаря остроте ума его обожаемого трессума, которая, не дрогнув и усом, отбрила «господина Декариоса», заявив, что, мол, утрата отдельных шерстинок — естественный процесс, а вот их нарочитое выращивание на не предназначенных для этого местах — нет, и попытка впечатлить подобным богиню может сработать только в случае наличия у неё тяги к «экзотическому дурновкусию». Он уже сотню раз пожалел о своём длинном языке и давно уже не был тем самонадеянным восемнадцатилетним юнцом, а преданное отвращение Тары к его бороде осталось — было ли это признаком постоянства, одной из высших добродетелей, или злопамятности, одного из самых подлинно-человеческих свойств?       Что ж, врата Элизиума захлопнулись за ним с красноречивым грохотом, свидетельство становления persona non grata, как клеймо позора и победившей неумолимо человечности, всегда с ним, и мир вокруг как раз шумен, суетлив, полон звуков и, адова сера, запахов, воистину, чем ближе аванпост гоблинов, тем реже он пытается вдыхать. Сплошное удручающее несовершенство, с одной лишь оговоркой — для того, кто мысленно умер десятки раз и в действительности едва не отправился к стенам Города Правосудия как минимум трижды за последние пару недель, оно восхитительно. Боги (и богини) могут сколько угодно, сморщив носы, осуждающе наблюдать за этой вознёй в грязи, сам Гейл предпочитает называть её борьбой за жизнь — что-то ни одно божество не протянуло милосердную руку помощи заражённым, ни справедливая Триада, ни бдительный Хельм, ни безжалостная Шар, хотя как раз от Госпожи Ночи ожидать подобного стоило бы меньше всего… Познакомиться с неведомой Абсолют им придётся самостоятельно, вопрос лишь в церемониале, особенно если учесть, что возможные провожатые ходят компаниями по двадцать рубак и вряд ли способны воспринимать слова длиннее пяти-семи символов без попытки оскорбиться… Если говорить предстоит медленно, отчётливо и исключительно вежливо, думает Гейл, значит, так тому и быть, в конце концов, в Академии были и убелённые сединами профессора, по скверности характера недалеко ушедшие от гоблинов, у него и в этой области достаточно богатый опыт.       Только проблема возникает не с гоблинами — с гитьянки, потому что, пока он подбирает слова попроще и подоходчивее в ответ на незамысловатое хамство низкорослого вожака, Лаэзель своей убийственной прямотой перечёркивает любую возможность задействовать дипломатию, просто взрезает его так и не воплощённому красноречию горло не хуже, чем готовым вынырнуть из ножен клинком. Более того, даже исправить ситуацию не получается, отчаянный призыв Хранительницы, ввинтившийся едва ли не паническим ожогом под бровь, слышат, перехватывают прежде, чем Гейл осмысливает его и взвешивает необходимость риска, доля секунды, вспышка мысли, но он не успевает — бесстрастный, не терпящий ослушания голос Шэдоухарт бьёт по разуму предупреждающим отзвуком невиданной мощи, а по скудным мозгам ошарашенных гоблинов — с силой обрушившегося лезвия кровавого топора их мстящего бога. Так вот как выглядит использование того паразита, что подселили им в головы, прокатывается внутри понимание, жаркое, жадное, вот что происходит, если пока ещё подвластный мыслящему, обладающему свободной волей объекту цереморфоза разум направляет то могущество, которое должно было его пожрать! Удивительное, неодолимое, хлёсткое, как удар кнутом, веление личинки открывает для них аванпост эффективнее огромного горящего тарана и вооружённых до зубов Адских всадников во главе с Зевлором, если бы ветеран опрометчиво оставил доверенных ему беженцев, от липкого подобострастия мельтешащих поблизости гоблинов, моментально утративших любую враждебность, впору бы рассмеяться, если бы не зудящий внутри, настойчиво скребущий голову вопрос — а чем использование подобной чужеродной мощи грозит мозгу гуманоида? Посреди жгучего беспокойства, не отрывая глаз от Шэдоухарт, которой главарь гоблинов решил исповедоваться за все грешные деяния былого и нынешнего, Гейл невольно ловит в собственных мыслях укол иронии: Тара, ад и все его дьяволы, наверняка бы ощутила запоздалую гордость за подопечного — спустя тысячи и тысячи дней, спустя столько уничтоженных надежд, спустя столько непоправимых ошибок «господин Декариос» за очередной неоспоримой возможностью решил попробовать разглядеть последствия! Однако так и есть, последствия волнуют его очень и очень сильно, поскольку паразита в ход пускает именно жрица, воинственно стиснувшая губы в бледную черту, дёрнувшая подбородком в едва заметном вызове, будто демонстрируя, что под челюстью не прибавилось щупалец. От неё не ощущается боли, она выглядит ни капли не измождённой, только чуть более сердитой, и первая ступает вперёд, в глубь владений гоблинов, не давая смутной тревоге оформиться во что-то более ощутимое, и Гейл, как и остальные, единым порывом движется туда же, упёршись взглядом в пластины доспеха и в который раз ощущая жизненную необходимость отстраниться, обдумать, прикинуть, проанализировать происходящее, расписать хоть как-то уравнение с одними неизвестными, в которое превращается их поход!       Хранительница твердит ободряюще, обезоруживающе, что «это только отблеск вашего подлинного потенциала», что «от паразита в собственном теле невозможно избавиться, сторонясь его сути, избегая его силы — разве не познание, определение болезни есть первый шаг к выздоровлению?». Может, она и права, может, использование зародыша иллитидов сделает их задачу куда как проще, короче, если бы не обострившееся ощущение надзора, будто бы по водной глади, где в глубине скрывается что-то могучее, что-то зловещее и сверхразумное, от поплавка-паразита, дёргаемого сознанием, расходятся чёткие, всё ширящиеся круги… Эту паутину лучше не тревожить преждевременно, пока не станет понятно, кто или что восседает в её центре, не стоит понукать личинку направо и налево, хвалясь своими новообретенными способностями посреди культистов, гоблины — не более чем мошки, пауки благоразумно не суетятся… Именно поэтому в случае с заподозрившим неладное хобгоблином, хотя куда там — заподозрившим, в случае с Уиллом — просто припомнившим очередной эпизод геройского пути Рейвенгарда, Гейл и не пытается позволить лишнего трепещущей призывно личинке, вместо этого, медитативно вертя в кармане мантии потеплевшую между пальцев монету, осторожно, бережно распутывает чужие обрывистые мысли, стараясь эту самую паутину благоразумно не потревожить. Вампир отлично отвлекает культиста, собственный подчинённый сеет в гудящем осиным гнездом примитивном сознании отменные, чудесные сомнения, позволяя оттянуть узнавание, посеять раздор в воспоминаниях и почти убедить в ошибке, тем более, что Уилл предусмотрительно молчит, не оживляет в памяти ещё и голос, но благоразумие сегодня не в чести — псионический удар тараном сносит все замысловатые мысленные переплетения, как ломящийся через кусты зверь, вдавливает приказом неправоту, устрашение, наказание, и хобгоблину не до воспоминаний, к чужому сознанию словно приложили раскалённое клеймо, такой силы боль пронзает его верещащие мысли… Вот оно, благоразумие, осмотрительность, пресловутый контроль рисков — познавать болезнь очертя голову решает именно целитель, именно Шэдоухарт повторяет то, что в первый раз сработало, нетерпеливо отсекает ещё одно препятствие, угрожая взятым взаймы могуществом, за которое моментально расплачивается: отголосок рези, от которой едва не лопаются глаза, немым стоном пронзает судорожно захлопнутый разум, который жрица почти моментально берёт под контроль, рвано втянув воздух сквозь зубы, почти всхлипнув. Паразит дёрнул наживку слишком сильно, слишком очевидно, понимает Гейл, неотрывно глядя на неё, и от этого понимания ладони обдаёт холодным потом.       Клёв этого, чем бы оно ни было, не спутать и не сравнить ни с чем — серая, бесплодная пустошь вдруг выцветает полностью, теряет последние крохи жизни и движения, даже если над этими песками шевелились только облака, замирает вместе с собственным телом, моментально зажатым в исполинский кулак. Вдохнуть — невозможно, выдохнуть — мучительно, будто воздух приходится выхаркивать через пригоршни битого стекла, и внутри безжалостной удавкой стиснута словно каждая мысль, как недодавленный червяк, без возможности трепыхнуться, без шанса сопротивляться — только слушать, только внимать звукам, изнутри раздирающим череп: «Услышь Мой голос. Подчиняйся Моему слову». В груди, разозлённая вторжением, ворочается, оживает нетерийская скверна, точно ситуации только её вклада не доставало для демонстрации подлинного масштаба беспомощности! Искры, круги и тени рисуют, выцарапывают на изнанке век силуэты трёх неведомых фигур, кулаком почти вдавленных в память, хотя лиц их Гейл никогда не видел, под удары натужного сопротивления пульса безмолвной ярости сферы. Стук — и статный, родовитый эльф безразлично глядит куда-то сквозь него, как будто впустую отвлекли от карт и донесений. Стук — и разодетый хлыщ с удивительно умным и жестоким взглядом поигрывает писчим пером в закованных в металл пальцах. Стук — и из водопада спутанного золота белым, неестественно бледным пятном выныривает застывшее, как у утопленницы, юное лицо, на котором почти не видно выцветших глаз. Стук. Стук. Стук. Помоги Моим Избранным. Найди оружие — но давление внезапно пропадает, хватка на разуме и сердце слабеет, отдёрнутая, будто незримую чудовищную руку порядочно так обожгло. Он даже не успевает засомневаться, неужели дело в сфере и её порченой магии, если бы — посреди их незадачливой группы, полёгшей, как готовые к сплаву деревья, парит, исходя таинственной энергией, небольшой неизвестный артефакт, тёмный изящный икосаэдр, предупреждающе выставивший острые шипы из стыков матовых граней. И, навёрстывая упущенное за мгновения вынужденной немощности, обострившиеся чувства и напряжённо работающий мозг за пару секунд представляют весьма неоднозначную картину: сияющие нематериальным огнём насечки на чёрном железе выглядят подозрительно похожими на тир’су, письменность гитов; стихший в ушах голос чудовищной мощи, сменившийся нервным, резким окриком Хранительницы: «…призму!», явно демонстрирует способность удивительной призмы подавлять присутствие настолько сильной сущности, что мимолётным касанием едва не выжгла заражённый разум; яростное неверие, исказившее острые черты Лаэзель, полное отсутствие сомнений, с которым та хватается за меч, целят только в одну точку — в Шэдоухарт, слепо мотнувшую лбом, на который в испарине налипла чёлка, оттолкнувшуюся от пыльной земли настолько неверной рукой, что тело, толком не выпрямившись, даёт крен в другую сторону. Перед глазами яркими пятнами вспыхивают кровавые потёки на светлой коже и мрачная свирепость в диком взгляде, нацеленном на призму, и сердце пропускает удар, заслоняя просьбы Хранительницы безжалостным пониманием — этот артефакт гитьянки вылетел в нужный момент не из цепкой хватки Лаэзель, но сейчас она, похоже, заявит на него права. Вопросы в голове налетают друг на друга с суматохой вспугнутой стаи птиц: откуда у жрицы Шар творение чужого народа? как призма действует? это из-за силы артефакта Шэдоухарт так рискованно задействовала паразита уже дважды, надеясь, что его…содержимое способно защитить от пробуждения самой личинки и от слежки за подобными вольностями? — только жажда ответов разбивается о выражение её лица, фанатичный блеск тёмной бездны зрачков. С таким лицом всходят на костёр, ложатся на камень для жертвоприношений, но будь всё проклято, если он позволит этой безумной напороться на гитский клинок! И в жилах, будто воспламенённых Ускорением, корчащихся от разливающегося внутри чёрного колдовского яда, вскипает схожая решимость — кто бы в здравом уме развернулся спиной к разгневанной гитьянки с мечом в руке?..       …вот он, тот самый таран, расплющивавший в щепки волю и мысли десятков гоблинов, едва не дробит ему рёбра в кровавую кашу, когда острое плечо перечёркивает запах мантии угловатым, скошенным ударом, ткнув горящей головней во встопорщившуюся мгновенно мурашками кожу; когда о ключицу стукается чужой висок, потом холодный лоб, когда чужие напряжённые ладони находят опору в его груди, сомкнувшись в рефлекторном сжатии на складках ткани, не на гранях призмы; когда мотнувшая безвольно чернокосой головой Шэдоухарт шипит выдох сквозь зубы, дёргает густыми ресницами, под которыми прячется мутная, бездонная, болезненная мгла. Дым отгоревших и тлеющих гоблинских пожарищ мешается на вдохе с зольным запахом от её волос, с тяжёлым металлическим привкусом крови, с пылью, полынью и бесстрашной, пьянящей яростью, и на миг мысли о костре возвращаются, только угли разгораются у него под ногами, лижут разъедающим пламенем навстречу сфере, жадно дёрнувшейся к пальцам жрицы. Так принял свою смерть Дазон, привязанный к столбу, охваченный огнём, безмолвный, беспомощный — на нём же самом нет кляпа, но он онемел, его руки не скованы кандалами, но не способны оторваться от прохладного металла кольчуги на её предплечьях, за спиной нет неотёсанного бревна и царапающих кожу просмоленных верёвок, но и без всякого столба он прирос к земле, будто застигнутый параличом, и будь это казнью, шевелится внутри дурацкая, шалая мысль, не пошевелил бы и пальцем, чтобы спастись… Конечно, абсолютно неуместные посреди лагеря культистов желания нужно остудить, загнать внутрь, мысленно отвесить себе оплеуху в духе могучей руки Карлах, но, девять преисподних, никогда ещё в жизни, будь то обычная, смертная, разделённая с небожителями, любая, ему не было настолько мучительно всего лишь держать себя в этих самых руках!       Поэтому, когда Шэдоухарт заслуженно отталкивает его, чувствительно, но справедливо двинув наручами по рёбрам, вывернувшись и обжёгши прояснившимся, полным негодования взглядом, Гейл, никак не умаляя собственной вины, действительно хочет запоздало принести извинения за несдержанность, которые, впрочем, где-то самую малость неискренны, ведь Лаэзель в своих кровожадных желаниях была вполне решительна! Но жрица Шар выплёвывает свою угрозу почти исступлённо, гневно отирая ладони, будто пытаясь сцарапать с себя его прикосновения, очистить себя…от скверны, и все слова застревают у него в горле. Стираются из головы, где остаётся только звенящая, дрожащая пустота.       И боль — чем бы ни было божество иллитидов, на такую пытку оно оказалось пока ещё не способно, стоило бы поучиться.        …пара сотен метров, несколько минут шорохов, топота и напряжённого молчания кажутся ему едва ли не дольше, чем пленение в иллитидской капсуле, ведь в том паническом безвременье сильнее всего грызло тоже собственное сознание — Гейл едва ли не мрачно рад высыпавшим недоверчиво на двор перед старым храмом гоблинам как поводу наконец отвлечься.       — Боги, и считается, что это у меня взрывной характер, — бубнит Карлах вполголоса, недовольно стреляя глазами то на гитьянки, то на Шэдоухарт и пристально наблюдая, чтобы этих двоих разделяла пара десятков метров и надёжный доброволец, пока не убедится, что обе бездействуют, в случае с Лаэзель — едва ли не демонстративно, поскольку рядом красноречиво маячит Клинок Фронтира, надёжнее уже и некуда. Почти обречённо крякнув, тифлингша поводит изрытым шрамами плечом и отходит вперёд, к налётчику, который так некстати решил поинтересоваться, кого это варг на хвосте принёс. Гейл бедняге не завидует — когда к тщившемуся выглядеть устрашающе вояке наклоняется подлинное живое оружие Войны Крови в два раза выше ростом, едва ли не выколов глаз рогом и не опалив морду жаром ада, тому впору бежать за сменной одеждой, не дослушав ответ на свой вопрос. Карлах тычет пламенеющей рукой себе за спину, и глумливо хихикающие над сородичем гоблины, как по команде, мотают туда лобастыми головами, глядя за каменную арку, за незваных гостей, в сторону собственных аванпостов. — Лура своего иди спроси, огрызок, почему тот пропускает «всякий сброд к Абсолют»! Ноги в лапы — и бегом, если не боишься, что он тебе их вырвет и в зад другим концом воткнёт! — рык Карлах звучит настолько свирепо, что даже варги, кажется, поджимают уши. Имя одного из своих действует на культистов как заклинание Очарования; опасливо похмыкав и убедившись, что на пришельцах нет ни следа прорыва с боем, а из-за горизонта не слышно ни тревоги, ни воя, и в дымном мареве не добавилось лишних костров, гоблины возвращаются к приготовлению своего армейского обеда, запах от которого…сногсшибателен, а рецепт, хочется верить, навеки останется тайной, и будто теряют к ним всякий лишний интерес. Искусство дипломатии, «не победить, но убедить»…воистину, в случае с толпами непредсказуемо настроенных культистов куда более охотно работает право сильного — если у оппонента один топор размером как сам гоблин, блеск его лезвия творит чудеса убедительности. Как и сверкающий клинок гитьянки, от которого бликует яркими зайчиками полуденное солнце — несколько приглушённых охов, то ли завистливых, то ли влюблённых, мгновенно маскируются под кашель, стоит Лаэзель повести головой в сторону источника звуков. Какими бы сорочьими ни были повадки воинствующих разбойников, с гитьянки связываться никто не хочет, даже если она держится чуть в стороне от остальных чужаков после недавней…стычки.       В глубине души снова, как задавленная гвоздичным маслом ломота от ноющего зуба, ворочается нелепая, почти ребяческая обида — ад и все его дьяволы, как бы он ни гнал её прочь, она вновь и вновь возвращается, словно наглая, толстая, прикормленная чайка из доков возле Зала Сокровищ Морей, привыкшая к горам потрохов и даже от пинка отскакивающая, толком не расправив крылья! Да, это было бездумно, да, это, вполне возможно, было фривольно, да, с его стороны было довольно опрометчиво подобным образом расставлять приоритеты между чудотворным артефактом и шариткой, но, бездна преисподней, это было правильно, и ничто не способно поколебать уверенности в этом, особенно после того, как рванувшаяся наперерез жрице к Лаэзель Карлах спотыкается испуганно и яростно, замечает, что он остановил Шэдоухарт, и обдаёт пылающим признательностью солнечным взглядом, развернувшись лицом к лицу с гитьянки. Это было правильно, это было желание помочь, неужели простой, искренний порыв души в её глазах заслуживал только подобного неподдельного отвращения? Чтоб оно всё, только не опять, только не снова этот бег по кругу, выговаривает Гейл сам себе, как некогда маг-комендант припозднившимся в городе студентам: слишком много возомнили о себе, молодой человек. Над чужим сердцем невозможно встать с кнутом, у Сунэ невозможно вымолить милости для себя в обход другого, справедливо это или нет, вечно прекрасная богиня никогда не допустит в своих садах самоуправства, даже если чей-то цветок засыхает от одиночества и тоски… Уже второе по счёту божество решает продемонстрировать ему свою неблагосклонность, о чём-то это да говорит о Гейле из Глубоководья яснее ясного — значит, делай добро и бросай его в воду, оставь жрицу третьей богини в покое, говорит он себе в который уже подряд раз и отводит глаза почти насильно от замершей остро и напряжённо, будто лезвие глефы, затянутой в сталь тонкой спины.       Взгляд надо приткнуть хотя бы куда-то вдаль, вперёд, в сторону — время, ветер и враги не пощадили древний храм, который, однако, даже в заброшенном, покорённом состоянии сохранил отблески былого величия. Побуревшие статуи, утратившие головы, конечности, кое-где даже половину тела, всё ещё обволакивает искуснейше выточенная, почти невесомая мраморная вуаль, где под пойманной в вечности складкой камня угадываются изгибы стройных ног, изящных ладоней, длинных волос Селунэ или её прислужниц, лунных дев, Осколков, пусть даже их неземная красота лежит в руинах, затянутая мхом и сорными травами, испещрённая отпечатками кровавых лап. Гоблины вообще относятся к статуям с кощунственным прагматизмом, заслуживающим, впрочем, некоей толики уважения за изобретательность — на том, что осталось от коленопреклонённого изваяния, лишённого и головы, и рук, водружена огромная жаровня, к которой склоняются воткнутые в проплешины земли между камнями кем-то явно посильнее гоблинов рожны размером с копьё. Впрочем, когда Гейл приглядывается получше к масштабному кулинарному действу, его едва ли не передёргивает от омерзения — нарубленное гигантскими кусками полуобугленное мясо ещё не до конца утратило черты…некогда живого, чуть ли не дварфа, и в грубо обтёсанное дерево въелась бурая кровь. Берронар не смогла уберечь это своё дитя в час беды, увы, да приверженцы Абсолют, действительно, при случае и их рады будут видеть у этого огня, вернее — на этом огне, разве что не все окажутся употребимы в пищу, кто-то слишком пересушен, кто-то откровенно ядовит, кто-то давно мёртв… Провались они в преисподнюю, сразу в разломы Нессуса, лучше уж при случае обрушить на себя и товарищей по несчастью свод древней обители, сердито думает Гейл, заметив, что даже вампир при виде кровавого пиршества культистов неподдельно морщится.       Тем более, что вокруг почти не чувствуется вмешательства в Плетение, хоть каких-либо манипуляций — в месте, куда можно набить сотню-другую гоблинов и приправить парой десятков варгов, не заморачиваются защитными оберегами и заклинаниями школы Ограждения, ни взгляд, ни чутьё не ловит отголосков мощи, едва заметных колебаний в ткани магии, остающихся от начертанных охранных стихийных рун или губительных знаков, заставляющих при касании провалиться в сон, впасть в безумие или лишиться дара речи — что куда важнее, пальцы с зажатым маяком телепортации не покалывает, не сводит неприятной дрожью хитроумно подготовленных запретов на перемещение, запечатывания врат. Абсолют, кем бы или чем она ни была, демонстрирует почти нарочитое пренебрежение элементарной магической безопасностью, будто приглашая в двери своего храма всех того желающих и не сомневаясь, что дурные намерения, если подобные будут, выжжет, переломает псионическим приказом. Куда уж убедительнее тот факт, что огромный огр у дверей храма (а вот и ответ, кому под силу было заняться рожнами) намного больше озабочен собственным урчащим животом и пустой кружкой, косясь на бурлящий котёл и источающее неимоверный смрад мясо с удивительно, почти поэтически преобразившей грязную физиономию тоской, чем очередной группой якобы паломников, и пихает полуметровой ступней неистово скрипящую дверь, лишь бы быстрее от них отделаться. Вполне возможно, думает Гейл, неподдельная молчаливая скорбь на морде вызвана тем, что его меньшие собратья попросту переводят добычу, ведь подобные гиганты куда охотнее употребляют пойманных бедолаг сырыми, но суровая иерархия культа не даёт огру самому встать у котла… Если Абсолют сумела вколотить какое-то подобие дисциплины даже в огра, лидерам лагеря точно не занимать терпения — и силы, чтобы усмирять стремительно перегревающего свой крохотный мозг великана.       Только первая из трёх главарей, невысокая гоблинша, огру, оставшемуся изнывать у дверей, если честно, выглядит на один пинок. От жуткого акцента, с которым та напыщенно вещает свою проповедь на всеобщем языке, тянет впиться пальцами в виски, потому что от скрипа ржавого гвоздя по стеклу, по ошибке вложенного Создателем в это тщедушное тело вместо голоса, хочется взвыть: — Вера — это повиновение. Следуйте моему учению, следуйте приказам Рагзлина, повинуйтесь дроу. Служите Абсолют и, возможно, будете избраны! — важно изрекает гоблинша, потрясающая разогретым до слепящей красноты тавром, и подобострастно слушающие сородичи почтительно поддакивают такими же хриплыми выкриками. Так это не жуткое зловоние со двора намертво въелось в нос, запоздало понимает Гейл, это здесь, в самой ритуальной зале, точно так же несёт палёной плотью, потому что Кишка, чьё прозвище он наконец вспоминает, судя по всему, клеймит паству для своего божества. Гоблинша вскидывает на новоприбывших единственный уцелевший глаз, кольца, бусины и перья, чудом не сгоревшие от тесного соседства с жаровней, резко колышутся, покачиваясь, пока бледный, колючий взгляд ощупывает их примолкшую компанию, едва заметно задержавшись на Уилле и чуть даже расширившись при виде нахмуренной Карлах, у которой из горловины выреза пышет отблесками пламени куда ярче углей в закопчённой чаше. Пауза становится драматической, и впору бы начать нервничать, но тут гоблинша снова заговаривает, только при этом и мутный глаз, и шишковатый палец, и тавро почему-то направлены…на него самого: — Я чувствую…нечто особенное. Здесь те, кого избрала сама Абсолют. Она привела сюда своих Верных, — Гейл совершенно не гордится тем, что посреди настоящей толпы уважительно замолкших слушателей — пусть даже это и сборище кровожадных маленьких тиранов, хотя, куда там, именно потому что это сборище кровожадных маленьких тиранов-людоедов! — теряет дар речи, но отрицать очевидное бесполезно, у него в прямом смысле слова не поворачивается язык, пока гоблинша продолжает: — Ты ведь тоже особенный. Она коснулась тебя, я права? Жрица Кишка тоже должна коснуться тебя — протяни руку и прими знак Абсолют.       Старый Посох Азута порази эти земли, у него уже есть одно клеймо, самое что ни на есть убедительное, лемура с два он будет устраивать из собственного тела витрину соперничества божественных и не очень сущностей, очень хочется заявить Гейлу гоблинше в ответ на честь, которую ему собрались оказывать, и расплавить её чудовищную кочергу прямо в лапах, но вместо этого он обретает дар речи и заговаривает куда менее пылко и куда более осмотрительно, ведь Хранительница, само собой, напоминает довольно нервно, что задачу вызнать про культ, источник, откуда берутся искажённые личинки, как можно больше, никто не отменял… Именно поэтому, заметив, что физиономия Кишки недовольно вытягивается, и уловив, как кожу продирает неприятный холодок, Гейл пускает в ход паразита — личинка, судя по возбуждённому дрожанию, почти ликует, и гоблинша очевидно колеблется. Завеса чужих мыслей отодвигается тёмными нахлёстами затопивших ещё пустой храм сумерек, как будто уверенная рука отводит полу тента, и перед его мысленным взором оказывается Кишка, почтительно склонившаяся перед молодым человеком из видения, насильно вбитого в голову той, кому она повинуется. Избранный! Один из Избранных Абсолют, пронзает его понимание, азарт, и, отмахнувшись от волн слепого, пронзительного экстаза, клубящихся вокруг, как удушливый дурман, Гейл изо всех сил ищет там воспоминания о его указаниях, хотя бы обрывки, намёки, но связь разрывается — судя по недобро горящему глазу, которым Кишка собралась выжечь ему метку прямо на лице вместо тавра, она ощутила эту…бурную деятельность. И тот факт, что после подобной дуэли на личинках она не вопит визгливо, согнав по тревоге весь лагерь, а требует проследовать за ней — самая настоящая удача, улыбка Тиморы, даже Хранительница приберегает выволочку на потом, выжидательно замолчав. Само собой, его вполне могут гостеприимно привести на местную псарню, на очную ставку с дроу, к глухо скрежещущим где-то под плитами пола паукам, но…верить в добрый случай хотя бы на мгновение куда приятнее. И случай его не подводит — древний каменный альков, некогда служивший укромной часовней, судя по небольшим алтарям, не встречает его рыком или грозным щелканьем жвал, живых существ там вообще нет, зато в изобилии мёртвые, ниши в стенах завалены костями, кусками шкур, чашами с начавшей сворачиваться и тухнуть кровью, вонь стоит такая, что за глоток воздуха со двора золотом бы расплатился! За пьянящей тошнотой Гейл еле замечает вывалившуюся из проёма великаншу, кривозубой пастью с аппетитом отрывающую куски от чьего-то окорока — даже бесполезно надеяться, что животного, слишком плотоядно она косится на незваного гостя. Какая же располагающая к доверительной беседе обстановка, беспокойно думает он, наблюдая, как жрица мановением шишковатых пальцев накладывает на дверь магический замок… — Уж больно усердно ты рылся у меня в черепушке, до сих пор по стенкам грязь стекает, — подозрительно бубнит гоблинша, — Знамо дело, в твоей мне тоже Абсолют всё как на ладони показала, — и не успевает он толком по-настоящему запаниковать, сложить пальцы в жест призыва разряда молний, как та продолжает: — Ты знаешь, что в твоей башке бродят странные тени? Небось ещё и голоса слышишь, как припадочный?       Так вот в чём дело, чуть ли не вслух выпаливает Гейл, всего-то! Она тоже хочет для начала вызнать побольше, выбить из него ответы кулачищами товарки — что же, пока до кулачищ не дошло, пока идут разговоры, гоблинше стоит с оглядкой делать ставки, кто кого переговорит. Неудачную попытку разворошить старое воспоминание он с лёгкостью сводит к жесту отчаяния, стремлению прикоснуться к настоящим избранникам Абсолют, прикинувшись, что проходной двор в голове и подсаженный иллитидами паразит скоро доведут его до ручки, и либо в нём дремлет подлинно драматический талант, либо здесь он даже не кривит душою, потому что Кишка смотрит уже менее пристально и более заинтересованно. Этот блеф можно разыгрывать долго, в красках живописуя свои лишения от карманного свежевателя разума, но в склянке, которую гоблинша настойчиво тычет ему под руку, обоняние безошибочно ловит аромат сонного зелья, а блефовать как-то надёжнее с открытыми глазами… Он наугад задаёт вопрос, знает ли она, что точно такая же личинка сидит и в её голове, но после этого доброжелательность Кишки мгновенно улетучивается, и та разражается злобной тирадой про Хальсина: друид до недавнего времени точно был жив, и это хорошая новость; отсутствие уверенности в этом, обеспечиваемое полным загоном вечно голодных варгов — новость плохая… В соседнем помещении, где мается бездельем огриха, вдруг что-то громко возится, глухо стучит, тоскливо и низко скулит, как будто великанша уронила себе на лапу одну из каменных чаш, и скорее всего, так и было, если бы не едва заметная рябь от задетых потоков Плетения, почти воровато скользнувшая по задворкам сознания: — Опять эта безмозглая бочка с потрохами залезла, куда не просят, — сердито скрипит Кишка, даже не попытавшись посмотреть в ту сторону, вместо этого сверля единственным глазом зелье в его руках, которое Гейл честно не знает, куда деть, весь поглощённый мыслями о сотворённом буквально в паре метров заклинании, невообразимо быстром и изящном для огра: — Ты пить собираешься? У Абсолют таких, как ты, как блох в варжьей шкуре, никто с тобой весь день цацкаться не станет! — и за то, что ему не довелось продегустировать настоянное на вершакальей крови варево, наверняка изготовленное в условиях полнейшей антисанитарии, как оказывается, благодарить стоит не богиню удачи, не весь пантеон далёких небожителей, а кое-кого поближе…и пониже. Даже густая вонь, вцепившаяся в нос от клацнувшей стеклом о зубы бутыли, в которой будто подохла мышь, не спрячет резкий запах серы, как от сотни сгоревших лучин; жадно придвинувшаяся, словно собирающаяся считать каждый глоток гоблинша не успевает ни ощутить, как в её логове воздух рвётся, искажается, закручивается в магические хлысты портала, ни помешать напрыгнувшей на неё с изяществом и жестокостью голодной кошки маленькой колдунье, которая одной рукой безжалостно оттягивает голову Кишки за жидкие волосы, а второй — вскрывает той горло уверенным, будничным почти росчерком кинжального лезвия. Повисшая следом тишина кажется почти издевательски немыслимой — женщина сразу же поднимает ладони в мирном жесте и смотрит на него с искренним любопытством, расслабленным, почти деловым интересом; огриха не явится, понимает Гейл, неизвестная мстительница вначале поймала добычу покрупнее… — Прости за этот беспорядок, — весело хмыкает она, глядя на его заляпанную кровью гоблинши мантию, которую, видимо, уже бесполезно спасать: — Зато я, похоже, как раз вовремя, ничего необратимого никто не наворотил! — Хотелось бы узнать, кого стоит благодарить за…присмотр, — аккуратно спрашивает Гейл, наблюдая, как колдунья тщательно вытирает кинжал от крови Кишки об обрывок залитого всеми возможными нечистотами ковра, брезгливо сморщив веснушчатый нос. — Если ты обо мне — Корилла Горнило, к твоим услугам, — женщина выпрямляется, отбрасывая назад копну тёмных кудрей. — Если ты о том, кто меня сюда отправил, считай, что мой господин так…передаёт привет, уж больно глубокое впечатление ты на него произвёл. Поэтому не благодари. Лучше ответь, — и она переводит вопросительный взгляд на зелье, которое он так и сжимает в ладони, — Ты и в самом деле собирался это выпить? — Скажем, допускал подобный вариант развития событий, — от его задето-осторожного подбора слов толку никакого, Корилла закатывает глаза и бормочет себе под нос что-то в духе: «Клянусь Повелителями Золотых Холмов, и почему начальник так неравнодушен к тем, у кого на котле крышка совсем не держится?».       Когда за прислужницей Рафаила истаивают последние искры портала, Гейл в поисках тавра, с которого собирается перенести на ладонь иллюзию метки, замечает на остывающем трупе гоблинши шевеление среди спутанных волос. Раздавить омерзительное создание он не торопится уже не только из-за настояний Хранительницы, куда там; раз дьявол настолько не хочет, чтобы носители личинок здесь сгинули, как минимум стоит иметь перед глазами то, что внезапно выделяет их среди тысяч других обречённых смертных, не оставлять же этот строгий ошейник Абсолют здесь.       Не говоря уже о том, что нужно как можно скорее найти друида — живым, если над ними всеми сжалится Тимора, или мёртвым, если богов они уже не интересуют, только жителей ада.       …Лунные Башни, Лунные Башни, чьё название вертится в голове едва ли не назойливее паразита, раздражают его до скрипа зубов, как любимая песня, в которой какого-то дьявола не можешь вспомнить одну из строк.       Как будто бы что-то известное, когда-то виденное, мелькнувшее в памяти и заброшенное за ненадобностью в её самые пыльные углы, одно из многих коротеньких названий на карте, по которым взгляд проскальзывает, не вчитываясь. Рейтвин, хотя бы это общая эрудиция, поднатужившись, подсказывает ему; но, спросив себя, что ещё полезного можно вспомнить про Рейтвин, крохотный городок, такой же, как десятки на берегах Чионтара, Гейл откровенно затрудняется дать ответ. Впору сделать себе выговор в духе Тары, ведь возможности обучения в Академии были поистине безграничными — от самого собой разумеющегося постижения магии до этикета, и риторики, и геральдики, и истории, но кто теперь виноват, что в последней его всегда привлекали подлинно масштабные события далёкого и не очень прошлого? Вот про Нетерил и его бесславное падение он читал всё, до чего мог дотянуться, подобно вечно голодному Ауфгебену, как и про Калимшан, на землях которого в былые времена воевали джинны, ифриты и драконы; Элтуриэль и его трагическое низвержение никого даже среди магов далёкого Глубоководья не могли оставить равнодушными, если не из-за добросердечия, то из академического интереса точно. Но Рейтвин? Как он ни напрягает память, вспомнить выходит разве что восторженный полушёпот ювелира, одного из подручных почтенного Олмхазана, с которым тот выдохнул название далёкого городка лет пять назад, когда Гейл, который, вообще-то, намеревался поторговаться за чистейший рубин, идеальный для манипуляций с Плетением, отвлёкся от созерцания пышного золотого ожерелья, в середине которого мерцал искомый самоцвет. Бюст, украшенный переплетением изящных колец, опоясывающих маленькие резные алые кораллы и сочно сияющий багровый огонь размером с ласточкино яйцо, действительно, сам по себе был удивительно красив, у неизвестной прелестницы, позировавшей скульптору, будто в самом деле пушились завитки на висках, а на цветах в венке навечно замерла роса… Рейтвинский мрамор, влюблённо поведал ему ювелир, уникальный, необычной текстуры камень, где верхний слой намного податливее нижнего, редкость, которую теперь не достать, вызов и сокровище для любого мастера — впрочем, действительно сокровище, за озвученную цену самого бюста можно было вполне себе купить домишко, пусть в Южном районе, пусть неказистый, но всё-таки! Наверняка именно близость к месторождению мрамора, к построенному возле каменоломен Рейтвину обусловила то, что в захваченном святилище было столько статуй, даже спустя века забвения и годы мародёрства сохранивших удивительную прелесть в том, что осталось — когда храм процветал, похоже, здесь было пиршество для глаза, как в именитой галерее искусства… Больше ничего про Рейтвин вспомнить не получается, в голове только крутятся обрывки когда-то прочитанных бегло слов: «…необитаем», «…разрушен в результате катаклизма неизвестной магической природы». Что там произошло, что случилось с местным населением и правящим родом — с таким же успехом он мог бы задать эти вопросы гоблинскому котлу, в его многозначительном булькании, кто знает, может, удалось бы уловить ещё хоть что-нибудь полезное… Герцога Рейвенгарда увели в Лунные Башни. Те, кто «шатался к главным» гоблинам, прибывали из Лунных Башен. Возможно, что те Избранные, один из которых поучал Кишку, тоже обретаются в Лунных Башнях, что, в конце концов, может быть логичнее, чем избрать цитаделью культа, изощрённо-мерзкого даже по меркам баалитов, удивительно неразборчивого и не менее удивительно эффективного (все расы, все возраста и вероисповедания едины перед иллитидской личинкой!), давно необитаемый город, некогда уничтоженный магической катастрофой? И так и оставшийся необитаемым, судя по всему — ни разу, кроме разговора с тем мастером-камнерезом, до попадания на наутилоид, зашвырнувший их всех на задворки Побережья Мечей, он лично больше не натыкался на это название, как и коренной балдурец Уилл, потому что, услышав про Лунные Башни от надрывно хрипящего трупа дроу на пепелище Вокина, Рейвенгард-младший не выказывает никакой радости узнавания, решимости настигнуть культистов, только неверяще, растерянно твердит с неподдельным ужасом: «…Но те земли мертвы, прокляты, ни одна живая душа не ступала туда уже столетие!». И в том, как увязать до сих пор безукоризненную логику тех, кто дёргает за ниточки-паразиты нового культа, с тем, что одного из самых ценных пленников зачем-то утащили туда, где ничто живое существовать не может (ведь мёртвые, как известно, не могут лгать), похоже, и заключается проблема, причём, как твердит ему интуиция, сбой скорее даст проклятие, чем логика культистов. Восхваляющие Абсолют нашли способ уберечься от ужаса мёртвого города, проворачивать под сенью дальней трагедии свои неприглядные дела — вопросов становится всё больше, они копошатся в голове, как муравьи, вылезшие на пролитую патоку, и, девять преисподних, от ответов на эти вопросы, которые некому дать, напрямую зависит их жизнь — в прежних телах, разумеется, не в иссиня-пурпурных связках щупалец, хрящей и злобы…       Он проваливается в эти мучительные мысли, вопросы без ответов настолько глубоко, что только чужой разум, несмело тормошащий паразита, заставляет выдернуть мысли, как ноги, из немой трясины домыслов и гипотез — Рейтвин далеко, Избранных здесь нет, а вот гоблинов полным-полно, и сейчас Карлах, почти припёршая к стенке трусливо прижавшую уши служаку, одновременно тычет пылающей ладонью на него, а призывом показать клеймо — внутрь, в сознание, в поисках подмоги; друид, варги, запоздало и виновато понимает Гейл, он ведь узнал, что тот может быть жив, но совершенно не сообразил вызнать у Кишки дорогу! Из узкой кельи неподалёку выныривает чрезвычайно довольный собой вампир, чьи глаза масляно переливаются, когда он благосклонно кивает гоблинше, которая бочком отползает по стене от огнеопасной варварши, наверняка мысленно благодаря Абсолют, что может убраться целой и не подкопчённой, а потом рядом на мгновение проскальзывает нечто незримое, изо всех сил старающееся громко не пыхтеть и пышущее неимоверной силой Плетения, будто бы на секунду сама Мистра бросила взор с Короны Звёзд на кишащих под сенью старого храма культистов. Едва ли не остолбенев от того, что посреди той помеси из логова гнолла, мясной лавки и часовни Ллос, которую представляет лагерь, на мгновение явилось что-то столь могущественное и чуждое этому месту, он мажет растерянным взглядом по сумраку коридора, провожает тени, переливы дрожащих отсветов огней факелов на выщербленных камнях пола, пока взор не притягивает, как иглу магнетит, тёмный, искрящий подозрением и чуть ли не осуждением прищур жрицы, пощёчина так и не успокоившемуся, не поджившему нутру, моментально всколыхнувшая в груди волну слепой досады. Даже если придётся оборвать себе ногти, от этого магнита, красноречивого, справедливого, убедительного, ничего не скажешь, нужно оторваться — значит, время сосредоточиться на тех проблемах, что не требуют преодоления многих миль, а сосредотачиваться для волшебника так же естественно, как дышать. Только вместо поддержания условного облака кинжалов внимание концентрируется на Хальсине, его поиске и освобождении — в конце концов, с собственным умом у Гейла всегда получалось договориться куда успешнее, чем с собственным сердцем.       Карлах безошибочно выводит их к импровизированной псарне — он заходит в загон последним, на пару мгновений задержавшись у рассохшейся двери, заслонив ту спиной, пока пыль истаявшего в пальцах золотого вырисовывает под ладонью магический замок. Запертые варги сыто порыкивают на незнакомцев, в отдельном загоне за ржавой решёткой глухо огрызается огромный медведь, которому едва ли не рассекает глаз метко брошенный визжащим от восторга гоблинским детёнышем осколок камня — второй уже примеривается под одобрительные возгласы низкорослой старшей товарки. Похоже, они нашли друида…лучше пусть он будет за решёткой, а не на грубо сколоченном столе у главного мясника, попытавшегося было попререкаться с Уиллом, где валяется небрежно разрубленное тело совсем юноши, немо раскрывшего в последней муке искусанные губы. Вот и причина благодушия варгов. Он ещё успевает окинуть взглядом пёстрые обрывки шкур, так удачно напяленные на гоблиншу и ещё одного праздного прихлебателя, который, недоверчиво скалясь, подбирается к загону (потому что у Карлах ожидаемо заканчивается терпение, и она на повышенных тонах скандалит с кровожадными юнцами), прежде чем нагнуться и подобрать ничем не примечательный осколок от разбитой бутылки. Рейвенгард смотрит на мелких гоблинов с гневом, перемешанным с болью, и без замка, который никто, кроме заклинателя, не снимет, Гейл понимает, что отсюда не вышел бы ни один культист. Он закрывает глаза, на долю секунды вжав острый край в ладонь, чувствуя ширящийся надрез на коже, и воздух рвёт визг обожжённого пламенеющей ладонью тифлингши детёныша, остолбенелая ругань гоблинов и грохот упавшей решётки — и на исходе мига, когда на буром стекле отпечатается собственная кровь, грубые голоса тонут в хрипе, свисте, остервенелых воплях боли под беззвучно выдохнутое Caedo. Бурого в момент становится куда больше, магические кинжалы, вспоров горло одному из мелких гоблинов, кромсают тщедушное тело, секут морду и руки дрессировщика, которыми тот безуспешно пытается укрыться от тонких лезвий, подобных зубьям на щупальцах ускользающего зверя. И это действительно похоже на засаду безжалостного, чудовищного шестилапого хищника, потому что в загоне не остаётся никого живого ещё до того, как облако призванных кинжалов рассеялось бы: мяснику, не успевшему покрасоваться клёпаным доспехом, выпускает кишки Лаэзель, рванувшегося в сторону, воющего сквозь всхлипы второго гоблина добивает Рейвенгард; варги, блестя налившимися кровью глазами и загнанно рыча, успевают увидеть смерть прикормщиков, а потом на них обрушивает всю ярость пленный друид, сбив одного с ног ударом передних лап толщиной с потолочные балки и разорвав бешено пластающемуся по камню зверю горло, пока второй валяется, визжа и пытаясь сбить пламя со скомканной шерсти, которым его наградила жрица — удар топором Карлах, перебивший хребет, можно даже назвать милосердным. Второй детёныш, выскользнувший из убийственной суматохи, не добегает до двери, умирает мгновенно — вампир задумчиво смакует окровавленные кончики собственных пальцев, будто чувствует, что на него смотрят, прежде чем вызывающе вскинуть брови. Видит Мистра, он не будет подобным гордиться, но и винить себя не станет, не теперь, не перед телами запытанных здесь несчастных приключенцев, не перед лицом…мордой пленённого наставника рощи, который почему-то не спешит принимать человеческий облик. Шэдоухарт тоже чувствует подвох, пристально оглядывая огромного зверя, ощутимо нервничая — если после недели голода, пыток и жизни в шкуре хищника друид ещё каким-то чудом держится и не выплёскивает праведный гнев на двуногих рядом, это не значит, что подобное благодушие будет длиться вечно…       Смотреть куда угодно, только не на неё, полезно — кожаный ошейник Гейл замечает очень даже удачно. Суссур внутри говорит сам за себя, простое, изящное, циничное решение, эндемик Подземья, кто, как не дроу, принёс бы из глубин кору дерева, способного выпить из любого заклинателя всю магию прежде, чем он откроет рот? Друид выворачивается из шкуры, точно разорвав стягивающие тело путы, вырвавшись из капкана, как настоящий хищник, и воздух вокруг ходит ходуном — словно выжженная земля, пущенный на рубила лес, пересохший во дворе храма ключ, от которого осталась одна чаша, тянутся сюда из последних сил. И, чувствуя, как стихии сплетаются вокруг его монументальной фигуры в древнем, почти первобытном танце энергий, Гейл, чего греха таить, с нескрываемым облегчением выдыхает, когда Хальсин заговаривает — хрипло, будто бы с непривычки, но связно и дружелюбно. Он сохранил разум, и уже за это стоит поблагодарить неодолимую волю дикой природы Сильвануса, что хотя бы кому-то из великих божеств есть дело до своих служителей. Только, когда Уилл упоминает Нетти, сознаётся, что им требуется срочная помощь, когда в сознание, в голову, порывом свежего ветра разметав гарь, усталость и горечь, плещет волна стихийной магии, от которой паразит нервно трепещет, ворочается, почти свернувшись в узел в попытке защититься, с исчерченного шрамами лица друида на мгновение пропадает доброжелательность, уступая место глубокой задумчивости — слава старому богу, поборнику равновесия, что порыв звериной ярости, незримо проскользнувший в светлых глазах почти незаметной тенью, Хальсин давит безукоризненно, остальные наверняка и не улавливают это секундное напряжение в Плетении… Впрочем, Астарион чует, бессознательно, на хищном инстинкте отступает, отшатнувшись на пятки сапог, нервно втянув воздух — Гейл стоит рядом, поэтому видит это проявление нечеловеческих безошибочных рефлексов, вполне себе полезных, если верно задействовать… Однако вампир, заметив привлечённое внимание и как-то неверно его расценив, стремительно прячет собственную неуверенность за сердитой бравадой, вывалив верховному друиду новость про Кагу и Терновый обряд, словно мстя Хальсину за то, что друид оказался не в силах совершить то, зачем они сюда спустились. Неразумно, ведь, как теперь видится всё яснее, они шли сюда не за излечением — они шли сюда за ответами. Или хотя бы за указанием, где эти самые ответы искать — друид в очередной раз повторяет про Лунные Башни, куда культисты уводят всех пленных, представляющих хотя бы мало-мальскую ценность. Более того, он с уверенностью говорит, что цереморфоз остановлен благодаря тому, что личинки ещё до внедрения подверглись магическому воздействию — и магия эта, как медленно, подбирая слова, объясняет Хальсин, чужеродна этому миру, столь древняя, что сама природа её забыла…       Он бы знатно посмеялся, задействуй культисты не пойми каким образом обретённую частицу магии Нетерила, уж больно идеально она подходит под описание, данное друидом, но молния, как поговаривают обыватели, дважды в одно место не бьёт. И пусть на самом деле это миф, заблуждение, мало того, что пущенный заклинателем разряд может бить в одно и то же место, пока это место представляет для оного заклинателя интерес, так и в природе некоторые невезучие деревья встречают гнев стихии раз за разом, всё же от подобного соблазнительного варианта стоит отказаться — имея под рукой, точнее, под рёбрами превосходный образец этой магии, Гейл в каком-то роде может считать себя практикующим экспертом по давно утраченному искусству нетерийских архимагов. А от паразита он ничего сопоставимого со сферой не чувствует, значит, по всей видимости, про то, как именно верхушка культистов вмешалась в процесс размножения иллитидов, придётся узнавать на месте, в которое их всё настойчивее направляют ветра судьбы… — Поход до Лунных Башен и без ожидающих полчищ гоблинов представляет собой не самый приятный маршрут, если я правильно понимаю, — осторожно начинает Гейл, когда решает обсудить с друидом план отступления из одного лагеря (и наступления на другой). — Очень верно и очень…обтекаемо сказано, — тихо хмыкает Хальсин, поводя смачно хрустнувшим плечом, по величине напоминающим пушечное ядро, — На дороге в тот край лежит тёмное проклятье, терзающее Рейтвин вот уже более ста лет, проклятье столь сильное, что пожирает любой свет, будь то пламя факела или огонёк надежды, столь злое, что проникло до глубин самой земли и чудовищно извратило их. Оно питается живыми, иссушает их, затягивает, как в трясину, в голодную тьму, но никогда не насытится, не утолит свой голод, пока не будет снято, — И нам предстоит вслед за бесстрашными — или безмозглыми — последователями Абсолют проникнуть в это гостеприимное место? — зачем он уточняет это, Гейл и сам не понимает, ответ, который будет дан, ему прекрасно известен… — Если хотите понять, что именно проделывают с личинками, как Верные становятся тем, кто они есть, и по чьей прихоти — боюсь, иного варианта нет. Или же он неизвестен мне, — Хальсин смотрит на него сверху вниз, сочувственно хмурясь. — Однако за эту неделю гоблины так часто верещали про Лунные Башни, что их название натурально завязло у меня в зубах. Там готовится что-то…масштабное. Что-то, что будоражит весь этот сброд одной только мыслью, от которой они готовы собрать лагерь и выдвинуться в Рейтвин немедленно, если бы не приказ вожаков, — И при этом Рейтвин не подавится этим пёстрым сборищем, обещающим проклятию знатный пир? — а вот здесь друид отводит светлые глаза, какое-то время непроницаемо молчит, так, что становится слышным недовольное ворчание гитьянки. — Они, полагаю, нашли способ отпугнуть проклятие, — без всякого выражения роняет он, — Что ж, не одни сектанты способны бороться с тенями.       И от этой загадочной фразы Гейла уже не оттащить за уши, как от распробовавшего кровь охоты Астариона, но друид непреклонен, даже если прячет это за лёгкой улыбкой: — Прости, но даже своим спасителям, вернее, тем более своим спасителям я не стану говорить то, что может оказаться лишь ошибочными, губительными домыслами. Я не был в тех местах очень давно, не ступал под сень проклятых теней, и могу лишь строить догадки, как они себя поведут. А вот что точно, так это то, что оставить за своей спиной лагерь, полный злобной нечисти, я не могу — не имею права, поэтому не держите зла, что некоторые измышления про то, как прогнать тени, я пока оставлю при себе. Однако один из путей до Рейтвина лежит черед Подземье, другой — через перевал, и какова вероятность успеха похода туда, если по пятам в любой момент двинется Рагзлин со своей ордой, исходивший Диколесье вдоль и поперёк, или Минтара, которая и здесь мгновенно прибрала к рукам власть, а под землёй с этой властью и вовсе станет стократно опаснее роя пираний? — пусть в друиде в первую очередь говорит месть, что неудивительно, жар праведной ярости в его словах невозможно отделить от холодной логики, ударный кулак Абсолют придётся разжать — или отсечь. Главное, чтобы при этом самим удалось выжить, даже если придётся спешно покинуть пристанище Верных не через парадный вход — Гейл достаёт маяк телепортации и протягивает Хальсину, очень надеясь, что его кустарный замысел найдёт поддержку и вообще в принципе осуществим. Увы, сейчас не те времена, когда одной лишь мыслью он перенёс бы союзников в рощу — но, прежде чем горло болезненно сдавит тоска по утраченному, несправедливо отобранному могуществу, распоясавшийся опять взгляд, боковым зрением заметивший чёрную косу, заставляет напомнить себе, что в те времена никого из них у него и не было бы.       На этих несуществующих весах уже ему самому теперь не известно, какая чаша устремилась бы вниз…              …вокруг полутьма, гул хриплых голосов, растресканные стены высотой с вековой синелист и навеки поселившийся, кажется, в ноздрях непереносимый смрад, но внутри, где-то под сферой, словно щекочет ледяными пальцами, впиваясь в лицо, в рёбра, хлеща по коленям, порывистый морской ветер.       И будто бы внизу, в низине, которая кажется бесконечной, измеряемой десятками собственных ростов, плещутся сизо-серые волны, обманчиво-мягкие, манящие, блестящие, как перья диковинных голубых соек, столь любимых Мистрой, и смертельно опасные, безжалостные, укрывающие бархатным ковром могилу тысяч кораблей. Ощущение томительного предвкушения, крюком поддевшего желудок, пропарывающего скручивающиеся от восторга и паники внутренности, настолько остро, наверное, чувствовалось как раз лет в восемь — когда магия была всего лишь его тайной, сокровищем, горстью древних монет, спрятанной в сундук, который он открывал от случая к случаю, любуясь творениями своих исцарапанных кустами крыжовника рук и возможностями своего беззаботного разума, когда великий мудрец из Долины Теней ещё не постучался в двери таверны его отца, затейливо ругая свой немалый рост и столь же немалый возраст, благодаря которым нагибаться ему якобы было крайне затруднительно, когда единственные разногласия, возникавшие между родителями, касались того, что мать хваталась то за сердце, то за метёлку для пыли, когда узнавала, что «неразумные клопы», в число которых, увы, входил и её сын, снова купались на Грязевых отмелях, а отец смеялся и заслонял стучащего зубами Гейла, уверяя, что и сам треть молодости просидел в воде, ныряя в надежде на жемчуг или на встречу с красавицей-русалкой… Ноги щекочет короткой стоптанной травой оплывший песчаный откос, ветер треплет волосы, точно в них запуталась взбесившаяся чайка, царапает холодными брызгами слезящиеся глаза, встопорщивает мурашками присохшую будто к костям кожу широко разведённых рук, и в голове пусто, она словно способна только ликующе стучать зубами, растягивая как может миг безмолвной дуэли с морем — друзья уже фыркают, визжат и солоно ругаются, плещась меж вспенившихся гребней, а он всё ещё стоит, всё ещё ждёт, когда тяга и страх станут совсем невыносимыми, когда оба этих чувства, оперив его, подкинув над кручей, вскипятят кровь в устремившемся навстречу гостеприимной пучине продрогшем теле ещё в полёте, ещё до тучи брызг, до сброшенных десятков ледяных челюстей. И холод вокруг от собственной смелости моментально превращается в ласковое, бутылочно-зелёное тепло, и сам Латандер, кажется, одобрительно ухмыляется с небес, а Валькур уважительно поддакивает, и, может быть, именно сегодня они наконец доплывут до того тонкого мыса, где, по слухам, узнанным Гасом, видели настоящих русалок!.. В восемь лет в крови бурлили чистый азарт, мальчишеский задор и гордость: если одного из их ватаги, разжалобившись, пустил на палубу шхуны изрядно выпивший матрос, не было никаких сомнений, что сообща им под силу вытрясти все сокровища из мертвецов Пиратских Островов, в восемь лет не было никакого дела до гнева богов — море гневалось на взрослых, это их корабли и лодки Умберли, исходя злобой, швыряла в неистовстве, раздирая волнами подножья стен Западных ворот, обдавая лица стражников брызгами соли, жгучими, как кипяток, их же море в погожие дни встречало, приветливо шумя прогретыми солнцем зелёными гребнями, совсем не страшными, значит, Матери Волн они вполне себе нравились, несмотря на весь её вздорный характер, раз её воды привечали купальщиков как добрых друзей!       За два прошедших десятилетия в нём, казалось, ничего уже не осталось от того Гейла Декариоса: друзей разметало временем, стоило ему оказаться в Академии Чёрного посоха — не повод для гордости, но, выдернутый с торговых улиц и шумных доков в средоточие тех самых подлинных тайн, сокровищ, древностей, которые раньше только воображал, Гейл чувствовал себя так, как будто за него вдруг решила выйти замуж принцесса фейри, и все кругом — чуждые, чудесные, пропитанные магией — это решение не одобрили; семья, пока он, утонув с головой в новой жизни, в попытках доказать всем и каждому под сенью легендарной Академии, что оказался там не по воле слепого случая, всё теснее и плотнее сплетал себя с Искусством, не выдержала, дала трещину, превратившуюся в обрывистую пропасть, но, поглощённый собственными успехами, ещё сильнее — случающимися иногда неудачами, он пропустил тот момент, когда родители стали разговаривать только с ним и почти никогда — друг с другом. Гордость жила дольше всего, сколько себя помнил, он всегда был гордым, и не зря — прекрасный оратор, одарённый ученик, любимый сын, но первое чувство, обрушившееся, как удар вышибалы в подбородок, всё это выжгло, сделало чуждым: что толку было от невысказанных слов, бесполезной сухостью оседавших на языке, выплёскивающихся чернилами на бумагу в такой муке, будто бы перо царапало пергамент его собственной кровью, если в Сунни жил талант самого Милила; что толку было от связи с магией, которая, казалось, безвозвратно померкла, потускнела, из россыпи бесценных драгоценностей обратившись разбитой дешёвой вазой, не стоящей и одного лукавого взгляда обласканной богиней поэтессы, если Сунни жила и горела своим Искусством, искусством воспламенять сердца и души; что толку было от любви семьи, если всем своим существом он возжаждал другой любви? Только гордость ещё жила в нём даже тогда, когда больше, казалось, ничего не осталось, одна открытая рана, когда отец во время скандала отвесил ему пощёчину, выплюнув почти исступлённо, что стоит быть благодарным, раз хоть в чьей-то голове остались мысли о будущем. Пожалуй, Сунэ невзлюбила его ещё в те времена, но хоть какие-то крохи милосердия сохранила в своём жалостливом сердце — узнай Гейл, что отец действительно думал о будущем, правда, только о своём в первую очередь, и уже продал тайком таверну, собираясь уехать вслед за Сунни, агонией одной умирающей гордости бы не обошлось. Что ж, сейчас об этом выходит думать с долей цинизма — он хотя бы был в её вкусе, ведь все отмечали, что Гейл рос очень похожим на отца, пусть даже имя Дасера (тогда ещё) Декариоса было с тех пор негласно вымарано из их с матерью жизни… Молодость уязвима, но сильна, молодость хрупка, но несокрушима, молодость способна собрать сама себя из мельчайших осколков — шёлковый кнут прекраснейшей богини навсегда оставил ему шрам на сердце, но благосклонность другого могущественного сверхсущества, средоточия бесчисленных возможностей, источника всех ответов, к которым он стремился, всех ещё не заданных вопросов свитком Воскрешения подняла его безвольное тело, заново вдохнула в него исполосованную яростью и горечью душу, не дала потонуть в собственной обиде, заставила другими глазами посмотреть на самоотверженное бескорыстие матери. С Мистрой он вновь воспарил в выси, границ которым не существовало, и пытливые мысли крыльями чаек несли его выше и выше, и дела до гнева других богов ему не было, как в детстве, и ощущение всемогущества из ребяческо-тонкого побега вознеслось, подпирая даже не небеса — пронизывая планы, будто потомок Иггдрасиля! Вот только то древо оказалось мёртвым, как иггдрасти, иссохшим, пустым внутри, когда он действительно прогневал свою богиню, когда та, что хранила ключи от подлинно безграничной силы и, казалось, от его сердца, справедливо и безжалостно низвергла того, что сама же избрала, обратно к смертным, только даже не в прежнюю жизнь — в ожидание её конца, холодное, непроглядное, как утягивающий ко дну водоворот разозлённых волн.       Может, их пёстрая компания действительно обречена, как незадачливые рыбаки, на своей утлой лодке оказавшиеся вдали от берега, когда прихотливая Сучья Королева решает разверзнуть морские воды мановением своего трезубца, может быть, не ярость богов, так паразиты в головах умертвят их ещё до исхода этого дня, если это не сделают гоблины — вполне может быть. Однако, как говорила ему Тара в минуты самой позорной беспомощности: «При Вашем росте и отсутствии гибкости в коленях, господин Декариос, приземлиться на четыре лапы будет, пожалуй, сложно, но это не значит, что Вы должны позволить себе безвольно и бездарно разбиться, даже если считаете, что более ничего не заслуживаете». И невольно вспоминается один из самых ценных уроков, вынесенных и не забытых из беспечно-смешливого детства — если тонешь, брось бороться с морем. Подставь ему спину, как бы ни было страшно, выжди, перехитри, наполнив воздухом грудь. Год изгнания, бездействия, вялого трепыхания, больше похожего на смирение с неизбежным — захлёстнутый отречением, отвращением Мистры, всё это время он думал, что безвольно тонет, ждал и боялся, что вот-вот беспросветная толща сомкнётся над головой, сотрёт солнце, выжжет нутро окончательно проклятием древней магии, но что, если эта пародия на жизнь, оттянутая упорством трессума гибель и была той самой передышкой утопающего, отдавшегося на волю волн только для того, чтобы набраться сил для спасительного рывка? Может, пусть им и далеко в плане живучести даже до благородных бескрылых сородичей Тары, обладающих пресловутыми девятью жизнями, дарованными Шаресс, особенно со склизким гостем в мозгу, куда важнее оказывается не приевшееся смирение с собственной участью, а хоть какое-то противодействие, взбила же достойная лягушка масло из молока в притче, не обладая ни познаниями в Искусстве, ни божественной силой, ни покровительством дьяволицы! Надежда, та самая упомянутая Рафаилом непобедимая надежда — вот что вернулось к нему вместе с паразитом, понимает Гейл, вот чего он не ощущал уже очень давно, запертый в собственном отчаянии, и вместе с надеждой возвращается упоительное, горячее воодушевление, рвущееся наружу так же самозабвенно, как пламя от полыхающего за рёбрами ликующе оскалившейся Карлах адского движителя. Она из тех, кто первым шагнёт в неизвестность, кто встретит прилив и бурю заливистым смехом, солёным ругательством и раскрасневшимся лицом, и, глядя на Рагзлина, скрежещущего мощными челюстями, которые сделали бы честь и гноллу, Гейл почему-то противоестественно спокоен — выдержавшему горнило Войны Крови бойцу потребуется волна куда выше злобного хобгоблина, чтоб окатить с головой… За грудиной свернулась нетерийская скверна, за глазницей свернулось обещание смерти ещё куда более неприглядной, в памяти ещё не изгладилось собственное прощание с жизнью — но рядом, как и тогда, близкие по духу, почти друзья, рядом есть та, чей взгляд, пусть и украденный, греет, как летнее солнце, лишь вскользь мазнув по лицу, и, бездна и дьяволы, ему так легко, будто снова вернулось детство, будто боги улыбаются им с небес, будто смерти нет — смерть бродит по другим дорогам и бороздит другие моря!       Внутри только крепнет уверенность: сегодня шторм, как и тогда, заберёт других.       …за веки будто бы насыпали по стакану песка на глаз, и голова гудит, и губы пересохли, как кожура яблока, неудачно завалившегося за шкаф и не найденного даже мышью — кажется, они даже трескаются при попытке разомкнуть, но Гейл не может не улыбнуться собственным мыслям, настолько они нелепы.       Создатель, несомненно, всезнающ и отстранён, однако события сегодняшнего дня почему-то наталкивают на подозрение, что сохранять свою блестящую безэмоциональность и поддерживать баланс в том хаосе, который творится на планах Его творения, Верховному Божеству помогает в том числе извращённая любовь к иронии и довольно-таки жестокому юмору. Минтара, паладин Абсолют, дитя Подземья, выбралась из своего сурового мира под чуждое солнце, чтобы нести на поверхности веру и волю той, которой присягнула — и поверхность отплатила ей ямой с пауками, смертельной колыбелью покинутой прародительницы. Кага, преемница Хальсина, жаждала спасти свой круг через верования друидов Тени, в которых защиты заслуживает лишь природа — но Отец Дубов не внял молитвам отряженных ей служителей, словно ждал возвращения под каменные своды подлинного избранника, а дождавшись — осенил благословляющей дланью Хальсина, а Кагу — резкой не по-отечески оплеухой… В надежде на благосклонность богов в их честь строили храмы, где верующие простирались перед алтарями, где жертвенники ломились от подношений, здесь же, посреди укутанных мхом камней, бог сам ждал своего Избранного. Удивительно и, признаться, немного тоскливо было ощущать эту встречу: у самого Гейла создание и поддержка портала словно выжгли половину черепа, но Хальсин, ступив на испещрённые морщинами древних трещин камни, будто бы окунулся в источник молодости, стихийные энергии с неистовой радостью бились о его могучую фигуру, к которой такой же безудержной вспышкой бросилась Нетти, и никакая тень не смогла укрыться от его испепеляющего взора и праведной ярости, вырвавшей ростки ложных песен с корнем (чему немало, впрочем, помогли члены Внутреннего Круга, очень своевременно устыдившиеся собственного радикализма), однако же похоронить под сенью рощи «заблудших детей Сильвануса», успокоившись, верховный друид дозволил. Сам он, прекрасно понимая, что на устойчивый круг телепортации для семи гуманоидов даже в пределах Материального плана в его нынешнем состоянии потребуется едва ли не вся, так сказать, магическая ёмкость, наглядно успел увидеть, на что способен разъярённый друид, ещё в осквернённом святилище Селунэ, поскольку не мог полноценно участвовать в схватке, только скупо, точечно задевать струны Плетения и молиться, чтобы в нужный момент изъеденного сферой нутра оказалось достаточно для того, чтобы пропустить через себя поток прихотливых нитей реальности, стремящихся, как усталый корабль, к горящим маякам в глубине чужого сознания; его хватило, но, девять преисподних, выплюнуло из портала в настолько выпитом состоянии, что даже голодный Астарион бы побрезговал тем, что осталось, Мистру наверняка позабавило, как, исчерпав полностью подхлёстнутые зельем жрицы возможности Искусства, он от безысходности попытался ткнуть злобно пыхтящего барсука-друида Тени навершием посоха в беззащитный нос… Боги сегодня, действительно, немало над ними всеми развлеклись, начиная от зловредной Ллос и заканчивая примерно равной ей по благонравию Госпожой Потерь — от святилища её ненавистной сестры после сражения в полуразрушенном храме не осталось ничего, кроме воспоминаний…       Он сухо ухмыляется и вытягивает жутко ноющие ноги поудобнее, глядя на чёрную колоритную ссадину, словно принесённой с пустошей культистов колючкой обвившую левую лодыжку и замысловато переходящую в сизый кровоподтёк. Увы, сей шрам отнести к боевым трофеям не выйдет, одарили им не рубило гоблина и даже не оцарапавшая кожу стрела, а длинная каменная скамья, предательски подвернувшаяся на выходе из портала в покоях Хальсина, откуда они вывалились, как выброшенные из таверны завсегдатаи, хорошо, что на своих ногах… Спина стонет так, будто сундук из хранилища Рагзлина ехал почётным гостем на одном неудачливом волшебнике от храма до рощи, а не лишился крышки, пробитой молотом хобгоблина, потому что у Астариона, может, и была возможность вскрыть замок, но у Карлах желания ждать этого не было точно, и они поняли друг друга; колени тоже предательски вопиют о соразмерности физических нагрузок здравому смыслу и возрасту, обидно, честное слово, будто его суставы возомнили себя старше самого Эльминстера! И всё же, чувствуя себя разбитее некуда, измочаленным, как голубь, попавший в цепкие лапки Тары, вернее, то, что от него осталось, этой усталости Гейл подлинно, по-настоящему рад — усталости деятельной, усталости телесной, обозначившей конец долгого и многотрудного дня, после которой сон крепок, как обморок, и непрогляден, как ночь. Лучше такая усталость, чем чёрный, удушливый голод сферы, порабощающий дух и мысли, даже если его колени будут протестовать всеми цивилизованными и не очень способами… От телесного изнеможения одно верное средство им уже предложили — Хальсин, на повышенных тонах поскандаливший с Кагой, хлопнул по плечу растерявшего все слова от радости Ратха и будто понял, что сейчас его сметёт ошалевшая от счастья толпа друидов и беженцев, поэтому, признательно и многообещающе кивнув несостоявшимся подопечным, не прощаясь, повелел светловолосому полурослику-друиду, чтобы тот «предоставил внутренние покои» в их полное распоряжение. Как оказалось, подобная щедрость носила исключительный характер, судя по вытянувшемуся лицу их провожатого: в мастерской архидруида редких растений и грибов — живых, засушенных связками, укупоренных в соли, в неизвестного вида и цели жидкостях — было столько, что хватило бы на открытие полноценной аптеки и год её работы, на вырубленных в камне полках, чьи кромки от времени и бесчисленных касаний сгладились, утратили угловатую остроту, лежали фолианты столь древние, что даже дышать рядом с ними было боязно, столь редкие, что уже не осталось на картах мест, где когда-то жили создавшие их писцы! Видит Мистра, в любое другое время он прирос бы к этим полкам, из последних сил бы подполз к сокровищнице уникальных знаний, да даже на грани потери сознания упал бы головой в вожделенную сторону, но не сейчас, когда ненасытный дух пристыженно проиграл усталому, грязному, вывалянному в крови, песке и пыли телу, готовому поднять бунт — при покоях Хальсина оказалась купальня, сокрытый в скале грот, который, судя по всему, точно так же поступает «в их полное распоряжение»… Правда, друид-проводник, говоря об этом, улыбается столь вымученно, как будто приглашает в священный источник группу фанатиков-талассан, которая планирует разнести здесь всё до основания и вырезать обитателей рощи, омывшись вместо купальни в их крови, но это уже явно проблемы провожатого, потому что слово Хальсина связывает его уста непререкаемым авторитетом, не давая сболтнуть лишнего, а добрая воля архидруида сквозит вокруг однозначно и поразительно чудесно — в глухих комнатах, вырубленных в скале, дышится так же легко и свежо, как на опушке леса, простые каменные лавки, при мысли о немилосердном соприкосновении с которыми его перетрудившийся позвоночник начинает подлинно трястись и жалобно поскрипывать, поразительным образом ощущаются чуть ли не тёплыми мшистыми кочками, ну а при упоминании купальни лично Гейл готов не то что вспомнить — написать ещё один псалм в честь Отца Дубов! Вдвойне удивительно, что далеко не все его спутники ощущают себя схожим образом: Карлах, хотя тут как раз никакой загадки быть не может, громогласно завидует тому, кто «первым нырнёт в холодные объятия долбаного рая» и требует держать за ней очередь, однако сама, едва ли не подпрыгивая от нетерпения, уносится искать адского механика, нежно прижимая к груди ничем не примечательную чёрную пластину, подобную закопчённой крышке котла, если бы не глубокий багрянец, проблескивающий иномировым огнём всякий раз, как на металл падает свет пламени движителя; Уилл, улыбаясь почти виновато, отговаривается необходимостью встречи с Зевлором и Ратхом, потому что, как Гейл понимает, Избранным Абсолют ничто не мешает прислать иных Верных для того, чтобы те возглавили расквартированную в старом храме свору, и возникшей суматохой тифлингам надо пользоваться, и срочно; Лаэзель просто уходит, гордо вздёрнув голову и процедив что-то вдохновенно-сердитое в духе «воинов Вла’акит не пятнает, а украшает кровь убитых ими врагов» — другая культура, что поделать… Иначе говоря, судьба снова тычет ему в нос самой желанной компанией, только в довесок к ней — общество, которое первую способно сделать невыносимой, потому что, пока один из них ещё только думает над фразой, вампир уже, кокетливо усмехнувшись, цедит: «Дамы — вперёд» и раскланивается перед Шэдоухарт, попутно смахнув со лба взъерошенные в поклоне волосы над невыносимо приторным взглядом. Жрица, хмыкнув и выдернув из косы особо длинную щепку, зажимает её в ладони на манер кола и уходит в купальню, раздражённо покосившись на второго, первого не удостоив даже взглядом — неужели в святилищах Шар учат, как без единого слова заставить неверного почувствовать себя лошадью, проигравшей забег на скачках, когда бежишь те же мили, что и победитель, внутри всё…образно точно так же ходит ходуном и тремор тот же, но при этом от всего этого уже нет никакого толку?!       Впрочем, он искренне благодарен Хальсину и его предшественникам за возможность отвлечься десятком разных способов, потому что ноги, решительно не желающие делить с Астарионом одно помещение, почти самовольно приводят его к прекрасно сохранившимся полиптихам в камне, если их можно так назвать — иллюстрированной истории деяний друидов в роще и за её пределами. Любуясь загадочно сменяющими друг друга сюжетами, он переходит от созерцания красочно выписанных, хоть и растрескавшихся от времени, текучих образов диких зверей, собирающихся возле центральной фигуры для некоего ритуала, к идиллической картине, где посреди светлой, явно молодой зелени мелькают маленькие фигурки крестьян, а таинственный силуэт, увенчанный резными рогами, вздымает руки в рое светлячков — наверняка это Зеленотравье, поиск первого цветка и обряд пробуждения природы, удивительное единение служителей Сильвануса и сельских жителей, опекаемых Матерью-Землёй, великой Чонти… Отвлекшись от потрясающе выписанной дубовой пущи, где, несмотря на древность красок, он насчитал шесть оттенков одного только зелёного цвета, на весьма вольно трактованное изображение Шиаллии и нескольких самцов лани, Гейл вдруг замечает узкие рога серебряного полумесяца и полустёршиеся струны между ними на соседней стене. Арфисты? «Сияющий свет в кромешной тьме жизни», как поэтично описал великий орден неизвестный волшебник, он бы не удивился, если сам Эльминстер проявил сентиментальность, «благородные дураки», коими куда более жизненно окрестил их мрачный оружейник-дварф из «Пара и стали» — здесь, в Изумрудной роще? Однако так и есть, неизвестный живописец увековечил в камне дружеское символическое рукопожатие легендарных борцов со злом и друидов, само же зло не приходится даже искать — чёрные диски с тёмно-лиловой кромкой на попираемых ногами победителей шлемах выписаны настолько непроглядной краской, что даже трещины в древнем камне светлее и видны на нём белёсыми прожилками. Шар. Любопытно… Не просто любопытно, по правде говоря, а почти вызывающе броско, почему под каменные своды именно этой друидской обители просочилась её холодная тьма? И причём здесь «взошедшая луна»?. — …никак не могу понять, ты эту восхитительную древность пытаешься подробнее разглядеть или облизать? — сзади доносится снисходительно-развязный голос, и вековая вражда двух великих богинь улетучивается у Гейла из головы, уступая место глухому недовольству за неслышное подкрадывание, едкий комментарий и в целом найдётся, за что ещё…       Именно после этого досадного эпизода с откровенно развлекающимся вампиром, который, зубоскаля, вытаскивает из сияющих влажной белизной кудрей или ещё неизвестно откуда целую пригоршню шпилек в духе «о, милый Гейл, я и в самом деле подумывал пропустить тебя после нашей дорогой жрицы, но как можно отрывать знатока от страстного единения с этой соблазнительной плесенью на стенах? Кто я, чтобы портить столь волнующий момент?», Гейл и обнаруживает себя наконец в тишине и прохладе тайного источника друидов. В каменном алькове причудливо сочетаются свет и тень — уходящая в глухую расщелину кромка воды подсвечивается диковинно громоздящимися среди валунов и кочек биолюминесцентными жёлтыми и огненно-рыжими грибами, явно бережно выпестованными гостями из Подземья из рода Omphalotus, и фосфоресцирующими лишайниками оттуда же, отражающимися пурпурными кляксами на толще расцвеченной прожилками огоньков воды; а под небольшой нишей, то ли рукотворной, то ли замысловато созданной самой природой от сдвинувшихся вековых плит стен пещеры, в рассеянном свете нежатся на водной глади огромные, с раскрытую ладонь, прекрасные розовые лотосы, похожие на приземлившихся на мясистые листья диковинных бабочек, вот-вот готовых упорхнуть. Вода не холодная и не тёплая, ласкающая тело здешней поразительной гармонией — мелководье с лотосами стоячее, почти прогретое, только ступни утопают в прохладе мягкого ила, нанесённого притаившимся где-то поодаль слабым течением, будто одна из лесных рек, как уставший хищник, обустроила здесь логово, смирила воды, притушила ломкий, свежий холод ради божественных цветов, и невольно вспоминаются услышанные не пойми где байки, что, если погрузиться в водоём с цветущими лотосами, то боги исполнят твоё самое заветное желание… Избавление от паразита? Прощение Мистры? Пожалуй, на то, чтобы достучаться до богов с таким списком желаний, как у него (и спутников), никакого терпения друидов не хватит, и он тихо усмехается, отходит, не тревожа воплощённые чудеса, чувствуя, как источник стремительно холодеет, углубляется, под ногами толстой змеёй лениво ворочается течение, и ил сползает с обнажающихся скользких камней. Один из них, выступающий над водой, слишком приглашающе плоский, чтобы это было совпадением — когда Гейл добирается до заветного места, нахлынувший запах лаванды, тяжёлый, стойкий, подтверждает, что омовение те, кто приходил до него, совершали именно здесь. Какая бесконечная предусмотрительность со стороны друидов — стремление к гармонии с природой достойно всяких похвал, однако за то, что к имеющемуся в голове паразиту не добавилась инфестация pediculus, ему-то наверняка стоит поблагодарить не везение и не повышенные требования к гигиене, насколько они вообще возможны при жизни на большой дороге, а нетерийскую магию, сделавшую кровь откровенно не пригодной в пищу, прочие же его спутники любезно оставленным маслом лаванды, видимо, воспользовались. Спутники, как же — неживое тело вампира иных кровососущих не заинтересует, запоздало понимает он, и в воздухе (или в воображении) вдруг слабо тянет дымной горечью, вода словно сама бурлит от встопорщившей кожу дрожи. Она была здесь менее получаса назад, здесь, сидела на этом самом месте, смотрела на эти лотосы, укрытая только чёрным плащом волос, такая же загадочно-несочетающаяся, как само это место…как Вечный свет, зачем-то спрятанный под плотной тканью, вверивший себя темнейшей богине, но негасимый, нескрываемый! И внутри, горя ослепительной, как разряд молнии, обратившийся против создателя, вспышкой, мгновенным жаром облизнувшей кости, вдруг занимается пламя, выжегшее реальность, как скомканный лист бумаги — тихая тенистая пещера пропадает, исчезает, полнится цветом, подобно туче, на которой после дождя ликующим росчерком рисуется радуга. Серым сумраком из распахнутого окна напротив дышит засыпающее родное море, шевеля страницы позабыто-распахнутой книги на тумбе влажной свежестью, и по стенам разбросаны рыжие брызги угасающего заката, будто остывающие угольки; прохлада и тепло, сизая мгла и розовое золото повсюду, поодаль и совсем рядом — она недовольно возится на груди тёплой щекой, поднимая затуманенные дремотой мерцающие глаза, и мысли застывают, словленные в капкан тонких пальцев, вслед за которыми по коже носится беспомощная, счастливая дрожь… И из всего моря магии, всей мощи творца, чей резец — случайный дар свыше, чей материал — ткань самой реальности, он бы выплел купол вне времени, вне повседневной суеты, вне скорбей и печалей, где есть только море и закат, только тишина и их голоса, только скользящий холод тяжёлых прядей, распластавшихся по его груди лентами чёрного шёлка, и жар собственных ладоней, поймавших в полутьме острые скулы, вспотевшие виски, нежные щёки, лукавый прищур, осыпаемый поцелуями, только неистовая скачка пульса, закушенные выдохи, сшибшиеся сердца и горящая до испарины тонкая спина, дрожащая под его руками, только обессиленная истома, пьянящая неподвижность, завораживающая пустота, когда прохладные шершавые пальцы, вольно бродящие по его груди, посреди щекотки будто пробегают незамысловатой лаской по самой душе, по средоточию жизни, и…и спасибо холодной воде, что приводит его в чувство, спасибо, что не даёт самовольно вспыхнувшему желанию воспламенить тело в чужой святыне, правда, разбухшее словно в несколько раз сердце, почти трезвонящее в сферу, как колокол, она остудить не в силах.       Однако красивое суеверие настолько прочно въедается в совершенно пустую голову, наотрез отказываясь покидать её, что Гейл ловит взглядом яркие мазки розовых лепестков, прежде чем задержать дыхание, закрыть глаза и на мгновение уйти под воду импровизированного волшебного колодца.       …похоже, год взаперти окончательно доломал в нём базовые принципы взаимодействия с социумом — или те основы, на которых должны зиждиться эти самые принципы.       Иначе говоря, в разгаре первый за не пойми сколько времени настоящий праздник, праздник, на котором его искренне рады видеть, считают почётным гостем, сотрясают ладонь в когтистых и не очень рукопожатиях, предлагают разделить любое блюдо или вино — или даже отдать, куда там, пытаются вписать в книгу или балладу, вот до чего доходит: девушка-бард, с которой как-то долго, сердечно беседовал Уилл, подпрыгивает, как сплошной переливчато звенящий бубенчик, и засыпает похвалами и вопросами. Конечно, к поэзии Гейл относится с надлежащим уважением, даже трепетом, поскольку что есть стихосложение, как не непревзойдённое изящество перековки обыденного в подлинно прекрасное, но себя точно в каком бы то виде героем памятников слова не считает — и дело даже не в глухой меланхолии, затянувшей мысли, будто тучи, неспешно давящие на темнеющем небе последние отблески заката. И не в вине — на свежем воздухе даже перебродившая настойка пилась бы, как «Чёрный посох», однако Зевлор и Хальсин умеют удивлять: на столах, где-то составленных из ящиков, а где-то и вовсе в кузовах телег, стоит и кусачий балорский эль, и мутное, но на редкость добротное домашнее пиво, и даже редкости в виде искусно оплетённых тонкой лозой бутылей каллидирского, воткнутые среди развалин из нарезанного сыра и ломтей свежего хлеба, как трофейные знамёна. Пиршество спасённых вообще являет собой шедевр гастрономической эклектики — здесь и изысканно запечённые в тыквах перепела с клюквой и тимьяном, к созданию которых приложил свою руку скромный маг из Глубоководья, и огромный котёл его фирменного супа из чечевицы со свининой, возле которого, ругаясь, толкутся маленькие тифлинги, споря, кому первому смеющаяся серокожая охранница должна налить добавки, и куда более простые в исполнении, но не менее сытные блюда вроде пекущейся или попросту забытой посреди углей рыбы, наломанных пресных лепёшек и истекающих мёдом сот, пузатых солнцедынь, за которые ребятня тоже собиралась подраться, однако добродушный Хальсин предусмотрительно вынес им целый ящик. Самый предприимчивый из молодого поколения, Матиас, пока ровесники наслаждались лакомством, так, что трещало за ушами и рожками, утащил две себе и сестре и одну якобы Зевлору, которая, конечно, до Зевлора не дошла — умяв свою, он покровительственно любуется сестрой, восторженно прыгающей рядом с Карлах, и снисходительно слушает, какие несметные сокровища обещают ему два других паренька за оставшийся нетронутым восхитительный плод. Гейл, наблюдающий за этой пантомимой, побалтывая вином в бокале, не может удержаться от улыбки, хоть на душе и скребут родственники Тары, куда менее милосердные, чем его достойная подруга…       Видит Мистра, он беззаветно радовался вместе со спасёнными от неминуемого выдворения и не менее неминуемой резни тифлингами, не просто наблюдал, как преображается небольшая поляна на берегу Чионтара, а принимал в этом самое деятельное участие — как ножом и котлом, так и руками…или телекинезом, поскольку руки, занятые благородным поварским делом, в песке и опилках пачкать совершенно не хотелось, и длинное бревно, в недалёком будущем предназначенное стать лавкой, преспокойно пролевитировало на нужное место и без соприкосновения с его ладонями, вымазанными в тыквенных семечках и соке. К тому же, эффект среди юных зрителей был достигнут сногсшибательный: парнишка, спасённый от гарпий, гордо и совершенно не шёпотом заявил своей подруге, что это «тот самый мастер-колдун, который изжарил гарпию на лету по моей указке!», и в огненных глазах его крохотной дамы вспыхнуло такое обожание, что Гейл почти вслух поперхнулся и очень вовремя закашлялся. Если хотя бы кому-то в делах сердечных, пусть даже маленьких, он оказался способен помочь, умудрившись в собственных позорно провалиться, пожалуй, можно себе и благодарность объявить… И чужое счастье, безграничное ликование держали его на плаву весь день и даже часть вечера, пока шла подготовка к празднику — он честно перезнакомился со всеми тифлингами и половину имён, к сожалению, успел забыть, он исправно выслушивал благодарности и рассказывал о налёте на лагерь гоблинов раз пятнадцать, к последнему уже настолько приукрасив то, что было, что Хальсин из его рассказа мог спокойно разорвать саму Абсолют голыми лапами, а удивительный гость из этого самого лагеря, представившийся Волотампом Геддармом, строчил в своей записной книге настолько неистово, что из-под пера едва ли не летели искры; он даже сдружился с героическим псом с болот, которого ребятня нарекла Шкрябом, и скормил тому добрый фунт рульки под аханье Зевлора и заливистый хохот сестры мага-тифлинга — та умильно виляющему хвостом хитрецу отдала и свою порцию, и у закатившего глаза старшего брата реквизировала без малейшего сомнения. Но, чем чаще он звенел бокалами с прославляющими их деяния бедолагами, чем чаще слышал превознесение собственных достоинств, половины из которых не было и в помине, в праздничных тостах, тем тоскливее, неуютнее становилось внутри, где пронзительной прохладой, продравшейся даже сквозь жару лета и костров, поигрывала когтями по рёбрам сфера. Они славили его, понятия не имея, что ежесекундно один из тех, кого эти бедняги превозносили за спасение, мог превратиться в их погибель. Они благодарили их, каждого из пленников иллитидского корабля, не зная, что делят тщательно сбережённые припасы с заражёнными порождениями пожирателей разума, но, если в случае остальных с фитиля этой бомбы, казалось, удалось сдуть огонь, в его случае смертельный заряд в груди был готов сдетонировать в любой момент — любой, даже такой светлый, такой праздничный, как этот чудесный вечер… Поэтому, когда молодой тифлинг, Данис, расчувствовавшийся (и напробовавшийся) до того, что алая кожа кажется почти бурой, повисает у него на локте и пылко выражает признательность за «надежду на новое будущее» для них с возлюбленной, Гейл шатается ему в такт, чуть не переборщив с актёрством, и с присвистом смеётся, что пора бы разбавить бесконечное вино парой глотков свежего воздуха — конечно, перед бегством похлопав тифлинга по острому плечу и неподдельно пожелав, чтобы их с супругой новое будущее было по-настоящему безоблачным.       Самому себе лгать даже как-то уже и привычно — на берег Чионтара, идя за воздухом, вино он всё-таки берёт.       Небо над притихшей, лениво сопящей рекой именно безоблачное — глубокое, бархатное, прозрачно-зовущее, осыпанное мириадами мерцающих огоньков, будто отражающихся в водах серебристыми бликами. И Селунэ сегодня озаряет пир тифлингов своим милостивым оком — добрый знак, может, этим заблудшим душам действительно в дальнейшем хотя бы немного повезёт… Впрочем, движение впереди, на косе светлого песка, отвлекает его мысли от судеб тифлингов — посреди клочков рогоза и дымки, парящей от воды, маячит рогатый силуэт, Рейвенгард тоже не празднует, более того, когда сын великого герцога оборачивается на звук шагов, Гейл, даже порядком перебравший, успевает заметить на лице Уилла такую же тихую тоску, что грызёт его собственное нутро. И, боги, как же приятно хотя бы перед кем-то не держать личину беззаботного героя! Тем более, что Рейвенгард эту личину, приросшую к нему, держать даже и не пытается, вывалив мучающие его мысли прямо и бескомпромиссно: — Они хотят верить, что рощу и их вместе с ней спасал не дьявол, а Клинок Фронтира, сын того самого Улдера Рейвенгарда, который вместе с их родным городом провалился в ад, но вернулся оттуда, потому что даже Баатор им подавился, — он настолько сильно сжимает ножку бокала, что та едва ли не трескается. — Им нужно знать, нужно надеяться, что владыки ада не всесильны, что преисподние можно оставить с носом, как это сделала Карлах, — и при звуке её имени, выдохнутого бережно и жарко, словно молитва, лицо Уилла искажает такое горькое благоговение, что Гейл на мгновение трезвеет и с ужасом понимает, каким он всё это время был совершенно слепым скотом, — И тот, кто по доброй воле спутался с их мучителями, там, на этом празднике, точно не нужен. — Скажи это прямоходящему оружию массового поражения, — хмыкает он абсолютно искренне и очень надеется, что в этот раз его собственная ошибка хоть как-то затмит чужое самобичевание, чудовищно неправильное, жестокое в своей искажённой правдивости, — Вернее, в данный момент почти прямоходящему, но я прилагаю все усилия для сохранения пристойного вида…       Рейвенгард глядит на него так, как будто это не Воло читает за их спинами весьма фривольную поэму под взрывы хохота, а сам Гейл запрыгнул на стол и пошёл вразнос, но, видят боги, он хотя бы усмехается.              …и всё идёт вполне себе достойно до того, как, разделив молчаливое понимание и скрепив солидарность отверженных допитой до дна бутылкой каллидирского вина, они не решают пойти за добавкой.       Уилл намеревается продолжать беседу под труды кормирских виноделов, и Гейл находит его выбор исключительно приемлемым, однако наследник великого герцога, по-видимому, умудрился предаваться меланхолии совершенно натощак, судя по тому, как он виновато, но с неподдельным аппетитом уписывает с окружающих вино тарелок дичь и сыр… Конечно, прославленного героя, застрявшего за трапезой, находит Зевлор, само собой, к нему прибегает ватага юных поклонников во главе со Шкрябом, едва ли не на задние лапы вставшим на Уилла, почти как партнёр в танце, но тут Гейл, несмотря на призывные взгляды, соратнику не помогает, делая вид, что разделывает солнцедыню для Сильфи, даже если это Рейвенгард сочтёт маленьким предательством — потому что тому не помешает ощутить, насколько сильно он заблуждается в искренности благодарных беженцев Элтуриэля, которым глубоко плевать на то, что у их героя рога немного больше заданного стандарта! И только когда желавшие выразить свой восторг Клинку Фронтира, большие и маленькие, иссякают, во многом благодаря помощи Карлах, чей зазывный голос обещает им у костра «самый зажигательный танец за этот вечер», Уилл переводит дух, уронив лицо в ладонь и красноречиво косясь на Гейла — красноречиво, но не сердито, вот чьё бесконечное благородство стоило бы увековечить в балладе! Другое дело, что, по-видимому, сам Тир вместо Рейвенгарда награждает его мгновенным возмездием, куда более изощрённым, куда более беспощадным — полумрак, расцвеченный отблесками костров, плывущими в воздухе цветными брызгами, вдруг, как удар кинжала, распарывает Шэдоухарт, появившаяся перед ними так внезапно, точно с неё спали чары невидимости, и мир внезапно глохнет до звенящей тишины, прерываемой только глухо стучащей в ушах скачкой пульса. Вокруг пляшут огни, мелькают, как яркие бабочки, счастливые тифлинги, ради праздника нарядившиеся в свои лучшие наряды, землю устилает ковёр из сочной зелени и призывно раскрытых цветов — не иначе, маленькая друидская хитрость, сама природа раскинулась до горизонта многоцветием диковинной картины, почему же рядом с ней все краски вечера гаснут, почему он не может оторвать глаз от бледной кожи и вызывающе-чёрной открытой рубашки, будто в мире осталось только два цвета, и именно так мир прекрасен по-настоящему?..       Народный герой в лице Клинка Фронтира и тут подставляет ему плечо, спасает от затянувшейся паузы, помогает очнуться, сохранить лицо и даже поддержать разговор, только проблема в том, что очевидно нервничающая жрица этот самый разговор, похоже, предпочла бы как можно скорее прекратить. Плохо скрываемое раздражение, стискиваемая за спиной бутыль вина, которую она, как малолетний воришка, искусно стащила со стола, дёргающиеся недовольно уголки губ — она куда-то торопится, и при мысли о том, что она торопится к кому-то, внутри вскипает нечто, на что, как остатки разума твердят почти в панике, он попросту не имеет права. Оно древнее, как сфера, такое же яростное, голодное и опасное, и именно чтобы его заткнуть, усмирить, хоть как-то обуздать, хоть что-то ему предъявить, Гейл, не думая, задаёт свой торопливый, почти жалкий вопрос, скрытую едва ли не мольбу о шатком равновесии — но, глядя ему прямо в глаза, как тогда, на подступах к лагерю, не промедлив и секунды, она наотмашь бьёт резкими, насмешливыми словами и безжалостным взглядом, и в повисшем внезапно безмолвии Гейл почти слышит, как, тихо хрипя, умирает и его гордость, и его надежда. Отрезвляет его от бездумного, саморазрушающего гнева не Уилл, не его обеспокоенные вопросы, а боль, острая, спасительная боль, изрезавшая ладонь мокнущими кровью росчерками от впившихся в кожу ногтей.       И, глядя на собственную кровь, он срывается с места, не слушая истошно вопящий внутренний голос — иногда необходимо знать, иногда неведение будет тебя мучить куда сильнее, чем проклятая определённость, но, несмотря на это, каждый шаг в сторону от костров даётся с таким трудом, почти суеверным страхом, что остаётся только молиться. И он молится, молча, неистово молится Сунэ, прекрасной, всевидящей, читающей в душах Сунэ, сам не зная, что несёт, понимая, что не вспомнит потом ни единого слова из этого потока, льющегося из надорванного нутра, немо умоляет, чтобы его подозрение, его правота на этот раз не подтвердились… Только великая богиня постоянна в своём неприятии, о Создатель, чем же он её когда-то прогневал — когда из-под ив навстречу остановившейся Шэдоухарт выныривает знакомая беловолосая тень, Гейлу кажется, что, если бы не принятое по глупости зелье, изготовленное ей же, он бы умер от разрыва сферы. Или сердца. Когда Астарион нагло наклоняется, замерев буквально на расстоянии выдоха от лица гордой жрицы, он готов кричать со своего места, чтобы она разбила вино об его сальную ухмылку, выжгла её с неживого лица священным пламенем, сделала бы хоть что-то, но она бездействует — и вот это настоящая казнь, потому что его ноги действительно приросли к земле, его язык будто прокушен, в его жилах огнём костра пылает волна слепящей боли, воет, как бушующий пожар, дикий, пожирающий сам себя огонь. Когда вампир исчезает в зарослях, сверкнув лукавой улыбкой, а жрица, чуть выждав, направляется туда же, прихватив вино, он даже не знает, почему ещё дышит, настолько внутри пусто, недвижно, мертво.       Только леденящий яд Нетерила за рёбрами напоминает, что Гейл из Глубоководья, великое достояние родины и куда более великий неудачник, будь всё проклято, просто обязан, обречён зачем-то жить.