Кривые зеркала (Карлах)/1

…but the weight of the world won't bend my knees

      Всё начинается с вони Аверно — захлёстнутая колким свежим воздухом, небом, настолько синим, что от него слезятся глаза, Карлах шатается, хохочет, почти срываясь на кашель, трясущимися пальцами отирает лицо, на котором будто липкой плёнкой насох бульон мозгоедской капсулы, и отчаянно жалеет, что не может выковырять из носа мерзкое послевкусие жжёной бумаги и палёной шерсти, чтоб сразу вдохнуть полной грудью запах настоящей жизни! Вокруг зелень, живая зелень, пушистые кусты и непуганые бабочки, и она шарахается от одной, подлетевшей слишком близко, сморщенным клочком пепла упавшей в начавшую тлеть хвою, бормочет слова прощения, закусив горькую жалость, торопливо рванув с чернеющей травы на голые камни ручья. Ей жарко, настолько жарко в подогнанном металле доспеха, как будто в котле, капсуле, где старушка Карлах едва не сварилась в собственном соку, и она царапает крепления когтями, сдирает с себя адскую сбрую, швыряет в песок почти брезгливо, пылая пьяной радостью — выкусите, осьминожьи морды, выкуси, Зариэль, выкусите, демоны проклятой бездонной дыры! И на голоса неподалёку, беспокойные, людские, оборачивается почти ликующе, счастливо, за несколько метров разглядев вдавленный в броню паладина золотой молот бога правосудия. Добрые люди, готова она выкрикнуть, я не причиню вам вреда, я больше никогда и никому не причиню вреда — наверняка перепуганные крушением иллитидского корыта жители ближайших поселений выслали дружину Тира, чтоб десницы закона посмотрели, что там творится. Только слова застревают в горле, комом встают, перекрыв дыхание, хребет скручивает, как ожогом от хлыста, паралич, и сернистый смрад накатывает новой волной до тошноты.       Всё начинается с вони Аверно — Тир, пропади пропадом все боги, совсем ослеп, раз позволяет лживым тварям безнаказанно разгуливать под своей святой эмблемой, думает Карлах, бешено вращая глазами, откуда струятся злые, колючие слёзы бессильной ярости, пока один, самый рослый и наглый, подходит, предупреждающе выставив кандалы. Их трое, колдунья-полуэльф, удавкой неподвижности сковавшая каждую мышцу от ног до челюстей, держится поодаль, напряжённо нахмурившись, ещё одна недорослиха стискивает нацеленный лук. Если бы взгляды могли убивать, если бы взгляды могли сокрушать, само небо, возмутительно, прекрасно, безразлично-синее, рухнуло бы на лысую голову этой подлой твари, которая, защёлкивая на её запястьях браслеты, бурчит почти покровительственно: «Побегала — и будет. Госпожа велела доставить тебя обратно в Аверно». Не Тир отзывается на дикую, затопившую всё тело ярость при упоминании проклятого Аверно, проклятой, провались она в Бездну, госпожи, не Тир — а жирный червяк за глазницей, внезапно оживший при мысли, что в аду она подыхать не собирается, и что-то жалит, как внезапно озверевшая оса, худую заклинательницу, испуганно ойкнувшую и схватившуюся за висок. И не Тир разрывает полосы раскалившегося металла жаром преисподней. Но наверняка даже его слепым бельмам приятно видеть, как хрипит лже-служитель, когда Карлах со всем неистовством настоявшейся за десять лет ненависти бьёт того лбом с обломанным рогом в горло, вздыбившейся на загривке дрожью чувствуя, как над головой, резко свистя, проносится стрела. Вонь Аверно жжёт её, душит, оно вернулось за ней, никуда не делось, Аверно требует своё — но дьявола с два она вернётся туда живой, эти подонки не утащат её туда на поводке, как нашкодившую собаку, они вообще никого больше не загребут по воле Зариэль, рычит Карлах, впившись пылающими ладонями в морду своего несостоявшегося пленителя, когтями давя глазницы, едва не захлёбываясь смрадом от стремительно спекающейся кожи, лопнувших глаз, воем, переходящим в булькающий хрип. Она рывком вздёргивает слепой, бесполезный мешок с костями и швыряет его в сторону перепуганно бранящихся девок, одним прыжком оказавшись рядом с приставленным к треснувшему пню топором. Хотели выслужиться перед госпожой, сунули руки в пламя преисподней — так не жалуйтесь, что обожгло, и мысль о Зариэль туманит голову почти звериной яростью, и Карлах запоздало жалеет, что сбросила доспех, только когда бок вскрывает толстый ледяной шип, хотя всё уже, похоже, кончено и без него, голыми руками…       Колдунья, нанизанная до рёбер на стремительно буреющие лезвия, смотрит на собственное продырявленное тело полными паники стекленеющими глазами, а потом переводит голубой, как поле незабудок, взгляд на Карлах. У неё чистые, совершенно новые перчатки и россыпь веснушек на свежем, совсем юном лице, с которого смерть безжалостно стирает цветущий румянец. Карлах в ответ смотрит на умирающую, и на мгновение клокочущую ненависть внутри душат холодными пальцами липкий ужас и острое сожаление. Аверно вернулось за ней — а вернулась ли она из Аверно?.. И лучница-полурослик вблизи так похожа на Фитц, только залитую слезами и изрыгающую отборные ругательства. Проклятая бешеная сука, шипит она, держа лук наизготовку и трясясь от страха и бессилия так, что стрела чуть ли не прыгает на тетиве, ты сдохнешь здесь в одиночестве, ты останешься здесь гнить, не выйдешь из этого леса, и Карлах вдруг становится искренне жаль эту дуру, которую отправили на верную смерть и которая ещё позавидует своим мёртвым сообщникам. — Я-то хотя бы сдохну на ветерке, — устало бросает она, зажав правой ладонью кровящий бок, — А вот ты проваливай куда подальше. Зариэль любит провинившихся должников развешивать живьём на стенах своей горящей крепости.       Мерзенький голосок внутри пискляво обзывает её дурой едва ли не большей, потому что деваха притащит за собой подмогу, других прихлебателей ада, но Карлах делает вид, что призыв разума (или спасшего её червяка) вылетел у неё через какое ему приглянется ухо. Её просто воротит от мысли, что коротышку отпускать нельзя, что жестокий закон «убей или будешь убит» дотянул свои клешни и сюда, на опушку величавого, не тронутого людскими и дьявольскими войнами леса, и поэтому она буравит лучницу немигающим взглядом, не убирая руки с топорища, пока за шмыгнувшей в кусты наймиткой не перестанет шуршать потревоженная трава. С такого расстояния даже если и выстрелит в спину — промахнётся, она не дроу, а малявка — не Шевараш, чтобы бить наповал за полмили. Не полубог, не дьявол, раздери её багбер, не демон, а человек, ну, полурослик, какая разница, человек, хрупкий, тощий, тонкокожий, и двое таких же трупами валяются рядом с ручьём на поживу хищникам, и на её руках бурой коркой чужая кровь мешается с собственной. Карлах мутит. Бок жжёт, как будто по бедру льёт крутой кипяток, и голову жжёт, потому что череп чешет изнутри недовольный паразит. Не добила. Не добила, за ней придут ещё, но топор становится вдруг тащить тяжелее, чем заросшую мхом скалу, и сухой смешок дерёт грудь, мешаясь с шипением кашляющих паром клапанов. Проклятая бешеная сука, спущенная наконец с поводка, так, да? Которая рвёт в предсмертном угаре всех и вся, до кого дотянется, так, Зариэль? Ну так пропади ты пропадом в своей вожделенной Бездне, гончей теперь под силу захотеть сомкнуть свою пасть — чтоб оно всё, лопух под пальцами просто расползается на серую жижу, рану так не перетянуть, а из отцовской науки больше ничего и не вспомнить, дары леса мрут от её прикосновений, скручиваются, морщатся в тёмные кляксы, как ядовитая кровь танар’ри, и давно истаявший шип льда словно вворачивается в кишки злобной, искусной рукой. Зелий нет, свитков мозгоеды в свои капсулы тоже не положили, и, похоже, издохнуть на свободе, как ей пожелала убежавшая куда-то против хода солнца наёмница — вполне себе вариант, даже в компании, на минуточку, назло коротышке, то, что у неё в голове, тоже ведь сдохнет, судя по бурному ворочанью. Когда к металлу собственной пылающей крови, выжегшей словно все запахи родного, обретённого мира, вдруг примешивается едкая сера, Карлах, пытающаяся оторвать кусок штанины, чтоб хотя бы шерстяные местные пришли по её голову попозже, даже и не удивляется. Теперь их четверо, и девчонки с ними нет — их ведёт рослый, смутно знакомый темнокожий ухарь в видавшем виды дублете и с ослепительно прекрасной работы клинком, блестит — залюбуешься, и из ножен выпархивает, как истосковавшийся по гнезду голубь. И вонь Аверно становится почти нестерпимой, хуже слабости, хуже грызущей тело боли, когда Карлах встаёт, стиснув зубы до скрежета, сплёвывая мерзкий кровавый привкус. Значит, так на роду написано было умереть — хотя бы на одном плане с домом, не от дретчевых когтей, не от копья нарзугона, от рапиры купленного Зариэль красавчика, не самый ведь плохой конец? Только паразит в лихо мутнеющей голове изворачивается злой змеёй и вновь жалит, вцепившись в чужие мысли мёртвой хваткой — и Карлах видит вдалеке снижающийся наутилоид, видит рушащиеся на его пути скалы, каменный дождь из осколков базальта и яростную решимость в собственном взгляде, когда перед пойманным кем-то воспоминанием она разворачивается, как несколько часов (или дней?) назад, и с громким хрустом впечатывает лезвия топора в мясистую спину ближайшего барбазу.       И чёрные брови красавчика взмывают кверху так же стремительно, как до этого — сталь его клинка, почему-то дрогнувшего.       Конечно, она не верит безоглядно в свою удачу, десять лет ада вылечат наивность даже у самых твердолобых идиоток, но голова гудит и трясёт погрызенным мозгом, будто взбитым яйцом, от потери крови руки и ноги одеревенели так, что рог потянешься почесать — и завалишься оземь, перетрудившись, да и жестянка внутри свистит и надрывается, что рёбра едва ли не трескаются, и если она научилась хоть чему-то за прошедшие беспросветные годы, так это не переть напролом, когда силы на исходе. Демоны не кончатся, этого барахла в бездонных провалах, прогрызенных Стикс, припасено ещё на тысячи тысяч лет, а старушка Карлах у себя одна, да даже у Зариэль с подобной начинкой, похоже, тоже, штучный пока ещё экземпляр, раз свою копилку для монет души глава Аверно позволяла ценить выше, чем очередную бесполезную смерть, потому что, видите ли, отступить, перегруппироваться позорнее, чем стать ужином для нальфешни. Поэтому она ждёт, выжидает, даже осмотрительно принимает помощь, пытливо оглядывая присланную по её душу разношёрстную компанию и вспомнив как минимум двоих, бывших на том же наутилоиде, что и она сама. Желтокожая, со змеиными глазами гитка кромсала яростно верещащих бесов так, что Карлах смотрела бы и смотрела, если бы не пыталась в это время, едва не лопаясь от натуги, прорвать, прорезать, прожечь мясистую плёнку капсулы, отчаянно крича и зная, что через этот проклятый огнеупорный пузырь никто её не услышит, да и хорошенькая темноволосая жрица, сосредоточенно плетущая над раной паутинку заклинания, прохладной моросью остужающего кровь, сквозь ноющую боль тянущего разорванные края мышц друг к другу, там была, без сознания лежала в одной из завалившихся набок капсул. Карлах помнит светлое пятно её лица, потому что честно пыталась, сдирая когти, вскрыть долбаный пыточный котёл по образцу своего, которому вогнала пылающей рукой кинжал куда-то в сочленение хрящей, сустав или Бездна разберёт что, и мозгоедская кастрюля обиженно открылась, только второй раз не вышло, и пришлось делать ноги, потому что гигантский летающий желудок трясся и горел, грозя вот-вот лопнуть. Каждый сам за себя — второй мерзопакостный принцип, который в Аверно ей вдолбили безукоризненно, но, боги, Карлах на самом деле рада, что жричка осталась жива. Хотя, возможно, ненадолго, мозгоеды на том корабле явно не благотворительностью занимались, сколько им этой жизни осталось? И как же Карлах безумно хочется, чтоб в зубах завязшие людоедские законы сгорели дотла в пламени той преисподней, что выжгла их в её памяти, на её теле — рана потихоньку затягивается, в занемевшей плоти боль тоже застывает, не ощущается, в воздухе плывёт изумительный, запретно прекрасный аромат человеческой еды, над которой трудится темноволосый длинноносый обаяшка, настоящего мяса, не демонских куриц, у которых даже на костях, казалось, растут вонючие зубы! Даже если всё это — приведение перед сдачей Зариэль в товарный вид, она, будь всё проклято, каждой частичкой своей воспрявшей души ищет оправдания всем, кто копошится рядом в импровизированном лагере с потрёпанными, но на совесть установленными тентами: может, они не знают, что один из них успел поручкаться с дьяволом ещё до захватывающего нырка в мозгоедский суп. Откуда им знать, ну кто из них совался в ад по своей воле? Карлах, которую впервые за десять лет по-настоящему бережно лечат, которую впервые за десять лет собираются щедро накормить, до дрожи боится начать надеяться, «паладины» Тира не идут из памяти, но, если на тех, чьи имена она уже узнала, чьими живыми, настоящими, такими разными и прекрасными лицами после лживых морд и гноящихся пастей своей тюрьмы неприкрыто любуется, как ликами позабытых богов, придётся обнажить топор, может, лучше упасть драгоценной игрушкой Зариэль, от которой по лицу ручьями струится пот, прямо на зачарованное лезвие. Паразит согласно трепещет, когда Карлах переводит взгляд на того, кто казался у них главным, того, кто привёл своих товарищей охотиться на неё, и горячая обида плещет в голове так, что личинка в ней, наверно, хлюпает, как только не тонет — волевые скулы, добрые губы, открытый, хоть и откровенно сейчас хмурый взгляд, неужели ты и в самом деле можешь быть подлецом? — Меня дьяволам продали. Я — не продалась, — хмыкает она едко в ответ на вопрос Гейла, кажется, который, изгваздав о закопчённый котёл и половник остатки изящной вышивки на рукавах, пытается вести светскую беседу о том, как вообще она докатилась до жизни такой, в аду и без сердца, и уколоть хочет, конечно, вообще не его. Косичка поднимает дымчатый мерцающий взгляд, но молчит. Возможно, ей мерещится, чудится, но широкие плечи отвернувшегося Уилла, так его зовут, едва заметно вздрагивают.       Когда закат, розовый, нежный, как румянец на детских щеках, сменяется сумерками, Карлах не успевает полюбоваться своей первой за столько лет настоящей летней ночью, свежей, бархатной, остудить лицо в приглашающей прохладе, потому что земля разверзается возле её ног. И нет, она не удивляется, глядя Мизоре в суженные зло глазищи, ей горько, горько настолько, что даже шевеление в голове пропадает, и жар в груди на мгновение перестаёт печь от пронзительной тоски. Почему всё в её грёбаной жизни так? Почему всё повторяется, почему обязательно надо приложить мордой об очевидное ещё и ещё, до крови, до разбитого в мясо нутра, почему иначе быть не может? Один день свободы — вот и всё, большего боги ей не отмерили? И в крови закипает ярость, бешеная, иномировая, только в этот раз паразит её не спасает, как не спасает и топор. Перед Мизорой стоит Уилл, и его отчаянный, прерывающийся голос отдаётся в черепе глухим, болезненным гулом. «Она не чудовище!» — почти кричит он, и на шум выбегают остальные, заспанные, всполошившиеся, гитка даже на отдыхе не выпускает из рук клинок, незнакомый доселе белокурый ангелочек выныривает из ночной тьмы, как звезда, осиявшая чёрное небо, — «Она тифлинг, ты мне солгала!» — и, если бы у Карлах было сердце, оно просто-напросто проломило бы рёбра. Но Мизора гневно отмахивается, чиркнув по дыму костра когтями, и Уилл замолкает на полуслове, срывается на свистящий, полный ужаса и муки стон, отчего у Карлах перед глазами с грохотом взъярившегося пульса, собственного сдавленного рыка падает алая пелена. От того, чтобы наброситься и голыми руками выдрать Мизоре рога, её удерживает только тоненькая ниточка здравого смысла (или паразита), пока адская тварь, не отрывая от неё взгляда, живьём жжёт на огне преисподней безвинного человека. Своего слугу. Бездна и дьяволы, Карлах знает, каково это, какая это безумная боль, она носит это пламя в груди уже десять лет, и, раз уж ей не повезло, пусть ей бы это и закончилось, только последние ублюдки заслуживают подобного! Но в этом вывернутом наизнанку мире всё работает не так, как велел Создатель, ведь последняя ублюдина брезгливо, безнаказанно отряхивает ладонь, глядя, как скорчившаяся на опалённой земле фигура, трясясь, пытается приподняться — у Карлах что-то ухает холодным комом в живот. С колен поднимается словно и не Уилл, и на мгновение ей становится так страшно, как не было уже очень давно, потому что в этой грёбаной жизни, оказывается, куда хуже не самой упасть на топор, а знать, что тебя оттолкнули, видеть, как тебя заслонили, и ничего не мочь с этим сделать.       Глядя на тяжёлые рога, выросшие на гордой голове, бугристые шрамы, извившие шею и лицо, глаза, полыхающие багрянцем Аверно, но полные такой скорби, которую никто в этом проклятом месте и не способен был никогда испытывать, Карлах очень хочет откусить себе язык за свои слова о дьяволах и тех, кто им якобы продался.       Учитывая, что последние годы жизнь щедро кормила её из чана с навозом ротэ на завтрак, обед и ужин, Карлах может сказать, что даже с мозгоедской личинкой, даже с прожигающим грудь жаром, который, кажется, вот-вот словно начнёт из неё капать, сочиться, будто воск с оплывшей свечи, не даёт поначалу ни кружку нормально взять, ни на тент опереться — древесина начинает предательски тлеть и трещать, в тупике этой самой жизни боги решили утопить её в медовухе. Она всё ещё выжидает подвох, не смыкает глаз всю ночь и день после визита Мизоры, пока дремотой не начинает буквально валить с ног, но рогатая стерва больше не кажет свою щербатую пасть в лагерь, и защитные печати, методично выплетаемые Гейлом, тревожит только хвоя, с которой играет ветер. Так что, когда Карлах понимает, что вторые сутки подряд спускает бесу под хвост в ядовитом страхе, она решает, что подобного удовольствия плоскогрудую суку уж точно пора лишать. Роще грозят гоблины, гноллы, багберы — их тараканья возня прельстила бы Мизору только в самом запущенном случае, да и намалёванные кровью черепа на камнях обрывистых скал не адом отдают, а дрязгами сил поближе. Всякое отребье угрожает роще, тянет к ней свои грязные лапы, как ей рассказывают собратья по склизкому несчастью, а друиды делают вид, что пожар можно закидать сухим валежником, и он погаснет, иначе говоря, выгнать её собратьев по иному несчастью — тифлингов Элтуриэля, и от этого у Карлах начинает гневно посвистывать движок. Насколько она куцо помнит хоть что-то о их Отце, он, может, и суров, но зелень там любит, белок, зайцев, а орда гоблинов, которая друидов волнует как-то странно, всё живое, весь лес вокруг, до которого дотянется, превращает в сортир, куда кинули ортонову бомбу, только этих лицемеров устроит, если посреди ямы с дерьмом и углями, миль горелых пущ будет торчать один цветочек их рощи! И, наверное, хорошо, что до её появления остальные успели договориться с главной местной друидкой и выиграть беженцам хоть какое-то время, из самой Карлах, наверное, дипломат и переговорщик получился бы, как из мерригона песенник-затейник, особенно после упоминания о краже идола и едва избегнувшей смерти малышке. Адова сера, да пусть идола этого Кага хоть в задницу себе засунет, так надёжнее, всё равно ходит, как копьё проглотившая, место найдётся для её драгоценности по такому случаю, скрипит Карлах зубами и свою…дипломатию применяет в стороны, куда ещё возможно вколотить хотя бы искорку разума: вступается за громко скандалящую девчонку-тифлинга перед её старшим братом, у которого вид такой, что пятно на дорогой мантии его заботит больше, чем жизнь сотни родичей, и от нежданной поддержки та сияет ярче, чем начищенный щит, а старший её глаза может закатывать, сколько ему вздумается; рычит на чумазого наёмника, который, бранясь, будто оса в штаны попала, вздёргивает ещё одну рогатую мелочь за худую ручонку так, что та едва ли не хрустит, но что-то против «херова отродья преисподней» с себя ростом и плечами пошире доходяга выступает не так охотно; без раздумий рвётся за стены, узнав от нахмурившейся Косички, что и туда утопал обалдуй из этих неугомонных дьяволят, а кудрявые любители поныть могут остаться и доблестно подпирать каменные скалы, их втроём хватит, чтобы найти пацана! Тьфу, вчетвером, вчетвером, конечно же, поправляет она себя и неумолимо грустнеет, мысленно отвешивает себе оплеуху — Уилл, само собой, пойдёт с ними, хоть и старается в роще теперь не появляться, будто устав выдумывать для мелюзги истории, откуда у него внезапно вымахали такие крутые рога. Словно то, что сотворила с ним Мизора, заразило его кровавой жатвой, само нахождение рядом сделало небезопасным, как будто беженцы, прошедшие через ад, лишнюю пару рогов, да ещё в привычном месте, испугаются! Он бы и от них прятался, бросался бы в одинокие дозоры, Карлах это чует безошибочно, как же, Клинок Фронтира — и на поводке у дьяволицы, но не тут-то было, спасибо волшебнику и его восхитительно заумным лекциям о цереморфозе, лучше два рога, чем четыре щупальца, в конце концов, в лагере с такими же изгоями замкнуться попросту не выйдет. Ни один из них не глядит на соратника косо, даже Астарион с его бритвенно-острым языком восхищается изгибом рогов почти тепло, почти не обидно, потому что всем прекрасно понятно, что злобная тварь наказала Уилла за то, что не пошёл против совести. Дьяволы только в этом и хороши, в карах, обмане, интригах и лжи, и Карлах очень хочется донести до Уилла, что в случившемся нет его вины — может, даже вины её самой больше, но не Уилла, дьяволам привычно играть в людей, как в бирюльки, только половину палочек при этом спалят, половину — сломают, однако она умолкает, когда Клинок печально смотрит багровым и бледным глазами куда-то ей в душу. — Сам Торм послал тебя, Карлах, и я ему благодарен всем сердцем, — говорит он, и подобного ответа меньше всего ждёшь от человека, которого по твоей милости кинули в кипящий котёл с лавой, — Тебя и твою правду, от которой не получилось отмахнуться ни у меня, ни даже у Мизоры. А скольких бестий я сразил по её указке, не дав им раскрыть и рта в свою защиту? И сколько из них подлинно были бестиями, не жертвами дьявольского наговора? Сколько я бы ещё бездумно, без сожалений повиновался её указке, не встреть мы тебя, не покажи ты всю глубину моих заблуждений?       И на это Карлах, жар в груди у которой под его пылающим взглядом становится почти нестерпимым, попросту не знает, что сказать.       Избыток свежего воздуха после пожарищ Аверно творит с ней такое или попросту десять проклятых неприкосновенных лет, хочется думать, не личинка в голове, эх, если бы — во сне приходит такой лакомый кусочек, что поутру на лежаке должно было остаться пятно от слюней. Карлах даже поражена, что помнит его байки о спасении с наутилоида, о том, что и на мозгоедов найдётся управа, и прочие завихрения собственных мозгов, ведь, если б во сне можно было упасть в обморок, наверное, именно это с ней и случилось. Впрочем, если бы в этой жизни действительно случались бы герои в коротеньких пурпурных балахонах, на своих крепких руках выносящие дам в беде (особенно если в даме почти семь футов росту), наверное, можно было бы объявить богам благодарность за хоть какую-то справедливость в мире, а так она просто перекатывает в мыслях разворот смуглых плеч, еле прикрытые запахом ткани литые мышцы и молча млеет, томясь на огне западни и в собственной груди, и в черепе. Ухватившийся за почти несусветный, откормленный за десятилетие телесный голод червяк, расцвечивающий ей ночи, прав в одном — времени у них всё меньше, у неё так и вовсе оно почти на исходе, горит скомканной бумагой в пламени дьявольской жестянки, и Карлах порой кажется, что лучше бы подарочек из её мечтаний просто сидел ночами рядом и томно вздыхал, раз уж обёртку разворачивать никак не хочет, только печальными истинами сыплет… Со справедливостью в мире напряжёнка, а как иначе, найденное в разорённом конвое в мешках зерно тёмное и пахнет гнилью, из ада сбегают только с личинкой мозгоедов в довесок, даже в собственных жарких снах у неё спаситель всего один, и тот самовольно одетый! Только, тяжело отдуваясь на полуденной влажной жаре, Карлах думает, что не променяла бы ни дня из этого украденного времени на годы в аду, даже посади Зариэль её у трона и только бережно смахивай пылинки с пеплом, неизвестно, что случится первее — щупальца проломят челюсть или капсула за рёбрами лопнет и испепелит её, оставив личинку с носом, если у той он есть, но, подставив лицо весело лупящему по кронам синелистов дождику, от прохлады которого клапаны на плечах исходят почти стонущим свистом, и заметив, как брезгливо ерошит уныло поникшие кудри ладонью Астарион, она вдруг невольно приободряется. Может, прошлое, каким бы цепким оно ни было, как бы ни било каждого из них под дых поодиночке, всеми ими вместе подавится. Может, если до этого Тир сослепу уронил её жизнь вовсе мимо своих весов правосудия, то теперь он её наконец нашарил и положил против каменного веса тягот прошлого тех, кто эту ношу сделал намного, намного легче. Даже если за каждого из них её прошлое цепляется всеми силами, нелепыми мыслями, будто репеем, бросает адские всполохи на лица ставших такими дорогими обречённых не то бандитов, не то героев.       Шэдоухарт напоминает ей Ур’роха, хотя, узнай Чёлочка об этом странном сравнении, наверняка выгнула бы идеальные брови, как сердитая кошка — спину. Ну да, тоненькая, изящная, белолицая жрица — и дженази огня с пятифунтовыми кулаками и оседающим на медную кожу пеплом от взвившегося алыми вихрами пламени. Тоже сирота, плод союза стихии, ифрита, и обычной женщины, как такое в природе получается, для Карлах загадка, полюбить подобное — это же как шагнуть голой в костёр, немудрено, что дитя ещё в утробе выжгло чрево матери, погубив ту, а что до отца — разве горюет лесной пожар по углям, оставшимся после пылающего зарева? Пламя, заключённое в смертном теле, безжалостная, всемогущая стихия — и сочтённые издевательски года, это он закалил ей запредельным жаром топор, чьё древко не чернело даже от адского огня, он выковал доспех, о который и волны яростного пекла Аверно, и смрадный яд пастей демонов разбивались, как кромка прибоя о скалу, ведь на тёмном металле вмятины могли оставить разве что рога гористро или когти ортона, он бы и сердцевину звезды оплавил своими пылающими ручищами, упади она удачно, он хотел творить и не хотел умирать — что ж, так обычно и оказываются в аду. Вечность у кузни — как и мечталось, Зариэль дала ему это, всего-то отняв волю, свободу, приковав к мечам, рубилам, дыбам и мангонелям, Карлах могла бы даже пожалеть его, если б не оказывалась так часто возле закопчённого верстака грудой стонущего, отбитого мяса. Ур’рох чинил, и чинил мастерски — копался у неё в груди раскалёнными пальцами, хмыкал, щёлкал трубками между залитых в металл рёбер, выражая на хмуром лице примерно столько же интереса, сколько было бы, подсунь ему кто требушет с разболтавшейся осью. «Зариэль она нужна исправной» — сколько раз Карлах слышала эти равнодушные слова в полузабытьи, о, Зариэль ведь не сразу бросила своё новшество в бой, механизм полагалось сначала обкатать. Бесы, меррегоны, абишаи — если ты не выстоишь против дьявольских отродий, как ты будешь бороться с теми, кто изо всех сил старается их уничтожить? Карлах даже эту логику могла бы понять, только вот мысленно — в гробу, на деле — в зловонных ямах она видала такую закалку, когда выла, прокусив губу, глотая мольбы и ругательства, и оплавленное чуть ли не до пояса огнём спинагонов плечо истекало сукровицей, а бурчащего недовольно Ур’роха заботил только треснувший ра’гнаксовый клапан в движителе, когда глефой барбазу ей рассекло рог и едва не снесло полголовы, она не удивилась, очнувшись обритой даже не целиком, череп холодило только с одной стороны — ну, действительно, иное значило бы лишнюю трату времени. Орудие проклятой Войны Крови, Карлах настолько отвыкла от того, что её можно не только ремонтировать, что, когда Шэдоухарт после заварушки с гарпиями тянется светящейся прозрачной голубизной ладонью к её руке, Карлах без задней мысли протягивает ей флягу с водой, которую держит — и только потом, когда Чёлочка странно косится, до неё доходит, что жрице не вода интересна, а длинная царапина, рассекшая татуировки на предплечье. Пустяк, мелочь, в Аверно, если твоя рука наполовину торчит из пасти дретча, эту проблему, как и руку, ты делишь с дретчем и решаешь сам, ну, может, нескольким «счастливцам» вроде неё самой на культю или обугленную кость ввернули бы крюк из адского железа, но Чёлочке есть до этого дело, она действительно тратит на это время и силу своего бога.       Шэдоухарт, в отличие от Ур’роха, не всё равно, поэтому, когда карга смачно плюёт именем Шар им в лицо, и враждебно замеревшая, будто ждущая удара теперь отовсюду жрица сереет, сведённые скулы так и грозят прорвать гладкую кожу изнутри — Карлах наплевать на Шар и на прочих богов, вместе взятых, она сминает и отшвыривает новое знание, как ненужную шелуху, люди — вот кто на её веку творит самые отъявленные паскудства и самые чудесные подвиги.       Гейл не поймёт и вряд ли оценит, но при мысли о нём в голову нахально лезет Мизора. Уж прости, волшебничек, извиняется Карлах про себя, что тут поделать, ещё до червя в голове по ней десять лет усердно били, вот и сравнения выходят одно лучше другого. Только есть, есть нечто общее между ним и синемордой тварью, которая своими худосочными лапами в жизни тяжелее бокала ничего не поднимала, прочнее своей дырявой сорочки не носила ничего — потому что ей это было не нужно. О, Мизоре не было нужды пятнать руки, она и кончика когтя не стесала о ножны меча или панцирь арманита — за неё это делал клубящийся вихрь силы, прихотливо корёжащий окружение дьяволицы по придури той или приказу Зариэль. Своенравная сука запускала свои грабли в незримое, непостижимо щедрое нечто, горстями захапывала там мощь, от которой крошились камни и в пепел ссыхалась плоть, и мановением ладони растирала полчище лемуров по застывшей лаве, сверкая кровожадной ухмылкой на тонких губах, насыщаясь беспомощным хрипящим ужасом куда охотнее, чем изысканным вином и фруктами с поверхности. Те, кому многое дано, очень часто в этом многом не знают меры, и Карлах, по-хорошему, ой как хотела бы потолковать с его разлюбезной Мистрой, ну какого такого дьявола она к Плетению допускает всех кого ни попадя? Почему из её ключа силы могут черпать и такие, как Гейл, и всякие ублюдища рогатые с вырезами до хвоста? Магия — нити, из которых соткано полотно самой реальности, нравоучительно и почти влюблённо говорит волшебник, помешивая в видавшем виды котле умопомрачительно пахнущее овощное рагу, и только пара недохлёбанных глотков вина в бутыли удерживает Карлах от рассуждений, грозящих стать похожими на допрос. Почему так устроена магия, что ты из этих нитей плетёшь, творишь, словно кружевник, яркие костры, невидимые щиты, в паутине которых вязнут гоблинские стрелы, негасимые огни, светлячками разгоняющие тьму пещер и склепов, а Мизора этими же нитями душит, вешает на них неугодных Зариэль, словно гигантский, раздувшийся от привалившей мощи сорокопут? Почему твоя ясноглазая госпожа подобное дозволила? Впрочем, паразит ещё не дочиста обглодал череп ей изнутри, поэтому Карлах допивает остатки вина одним махом и благоразумно закусывает тишиной, потому что уже уяснила — на имя Мистры Гейл реагирует так же остро, как Мизора — на упоминание о Зариэль. Те, кто был когда-то первым, порой попросту не могут смириться, что может быть и иначе: один был Избранным, только почему-то вместо звёздных полей месит с ними росистую траву берега безымянного ручейка, весело спешащего навстречу Чионтару, другая всей своей паскудной натурой взбунтовалась, когда почуяла, что повелительница соорудила себе игрушку, которую оказалось не так-то просто сломать, и внезапно заинтересовалась этой самой игрушкой. Когда же узнала, что дело не только в движителе, но и в кое-чём другом, и вовсе взбесилась, отчего Карлах, если б творилось всё это не с ней, хохотала бы до икоты, до слёз. Дурная полукровка завидовала прошлому, тому, что пять веков назад безвестный и безмозглый неведомый предок Карлах присягнул Зариэль, поклялся в вечной верности и отправился с воинством, которое вёл могучий солар, героически умирать. На самом деле, не победить — так хоть заткнуть своими трупами щель, из которой на свет лезли демоны, чтобы мирные жители смогли спать спокойно, перестали рыдать над пожарищами и не успевающими осесть могилами, взялись бы за мотыги, а не за мечи, и, чтоб его, он выполнил свою клятву. Карлах знает это наверняка, перечеркнувший левую ладонь размашистый шрам не даёт забыть. Мизора завидовала тому, что Карлах, будь её воля, отдала бы не раздумывая, проклятой кровной связи, цепью выдернувшей её из родного мира в место, где пришлось платить даже не свои долги. Грёбаный ад, разве не делает преисподнюю пыточной то, что ты помнишь иную, счастливую жизнь, цепляешься за память всем силами, стараясь не свихнуться, только вернуться туда больше не можешь?

***

      Карлах в Аверно толком не спит, падает измотанным мешком под грубую парусину тента, только когда уже с ног валить начинает — и не потому, что в бойне дьяволов и демонов перерывов нет, стоит вздремнуть, как орда одной погани захлестнёт другую, и Зариэль будет гневаться. Она уже знает, что отдохнуть в этом бесконечно кипящем кровавом вареве могут лишь те, кто укрыт под сенью огромного чёрного склепа, камень которого столь тёмен, что огненные камнепады и рвущие небо канонады летающих крепостей ни единой искрой не отражаются в мрачной глубине, воздух над которым столь тих, что орда балоров может реветь и хлестать гору бичами так, что от скал останется один песок, но над зеркально-гладкими колоннами не взметнётся ни одна пылинка, ни один вопль или стон не потревожит спящих там мертвецов. Дай слабину — и ад высосет из тебя все воспоминания, как вываренный мозг из кости, он на этом жирует, он жжёт это топливо, чтоб поддерживать пламя ненависти в своей бесовской топке, но склеп торчит нетронутым осколком памяти посреди пустыря, и, коль уши на голове не только, чтоб звенеть серёжками, быстро поймёшь, кто его возвёл и почему туда не стоит соваться. О да, Карлах знает, кто там лежит, знает, почему ни одна адская тварь не смеет приблизиться к витой ограде — и почему лишним напоминанием об этом служат тяжёлые, шаркающие шаги долговязой фигуры, за которой мутными клоками тумана вьётся плащ, а с обтянутого серой кожей черепа свисают тусклые всполохи неживого огня. Она знает, почему страж не покинет могилу и не даст никому ступить туда, и каждый раз при мысли о нём не может бороться с набросившейся тяжёлой жалостью — бессмертный цепной пёс, против воли прикованный к символу прошлого, как к ненавистной будке; если бы в нём осталось ещё хоть что-то, помимо злого, безумного горя, может, чем бес не шутит, они могли бы поладить. Толку от подобных мыслей нет, только душу травят — из пустых глазниц рыцаря смерти кипящим гноем льётся потустороннее пламя, освещая навек искривившееся в скорбной гримасе лицо, и он ни с кем ладить бы не стал: распятый памятью, как на дыбе, связанный клятвой, переродившейся в ненависть, лишённый права умереть, падший паладин убил бы её, вырезал бы всё Аверно, если бы мог. Но не может. Хранит, не имея позволения забыться, вечный сон соратников по данной вечность назад присяге.       Карлах поэтому избегает отдыха, пока не прижмёт окончательно — Аверно кому-то не даёт помнить, а кого-то пытает чужой памятью, в короткой дрёме раз за разом вытесняя бурые пепелища ада и родные лица, за которые всё её нутро цепляется с болезненным рыком, уже знакомыми и никогда не виденными зелёными холмами. Взгляд скользит по ярким пятнам тентов, разноцветными брызгами усыпавшим склон до горизонта, по размытым силуэтам, бодро гудящей рекой то и дело задевающим её: кто-то хлопает по плечу, кто-то дружески толкает в бок. Каждый раз она гадает, кто из теней приговорил её к аду, кто из весело переговаривающихся обрывков воспоминаний виной тому, что Зариэль решила таким вот извращённым образом вспомнить старые долги: тот задорно насвистывающий лучник, выравнивающий оперение на стрелах, или хорохорящийся перед молоденькой крестьянкой с кувшином всадник, под которым конь уже прядает ушами от нетерпения? Впору злиться, бушевать, но внутри всё выгорело в пекле движителя, и Карлах смотрит в сон с горькой нежностью, зная, что где-то в этом войске отдыхает, балагурит или упражняется её пра-пра-неизвестно сколько раз дед, и она никогда не узнает, кем же именно он был, любой может быть им. Ну, почти любой, вот точно не он — спешившийся рыцарь в доспехе куда богаче рядового ополченца и с выправкой человека, не понаслышке знакомого с войной, держит под мышкой шлем, и ветер треплет роскошные, огненно-рыжие усы, такие же волосы и голубое перо. Рыцарь зачарованно смотрит на загорелую девушку, на равных беседующую с высокой, источающий почти слепящий свет фигурой, и, хоть божественное сияние исходит не от неё, безмолвное восхищение в его синих глазах адресовано вовсе не ангелу.       Когда-то, дьяволы всё побери, они были синими, с бессильной тоской думает Карлах, вспоминая немого хранителя тёмной гробницы.                                                                              

***

      И, по правде говоря, совсем как Мизоре, Гейлу порой хочется врезать. Всей пятерней приложить гениальную черепушку об обляпанный пеплом брус, ради такого Карлах даже готова оторваться от пьянящего свежего ветра, в котором купает мокрое, истекающее потом, как свеча воском, лицо, будто в горной стремнине, даже отнять слабо саднящие росчерками выжженной кожи руки от бедёр, разжать стиснувшие набедренники когти, но сначала — расхохотаться, выпустить наружу рвущийся дикий смех, который жжёт нутро почти так же, как истачивающий рёбра жар адского металла, потому что, девять преисподних и все их дьяволы, ей и вправду смешно. Смешно от его искреннего, неподдельного удивления, от оскорбительного почти любопытства в суженных карих глазах, от сорвавшегося легко с губ их чудесного книжного червя вопроса, где каждое слово, каждая пауза заслуживают хорошей такой зуботычины за скепсис, да и вообще: «Ты любила…читать?». Вместо этого Карлах долго, любовно смотрит на него снизу вверх, тяжело дыша сквозь сжатые челюсти, глядя на уморительную физиономию Гейла и на чадящую за ним издыхающим пеклом таверну. Этот огонь не чета адскому, этот дым пахнет кострами и человеческой кровью, не кислотным ядом демонов, но ещё до того, как встрепенутся остальные, по крикам столпившихся возле двери людей, чьи серые доспехи похожи на мокрую гальку, Карлах поймёт — та же пламенная западня, что у неё внутри, торжествующе жрёт чью-то жизнь. И, видимо, у неё на лице горит бешенство почище проклятий ада, потому что Кулаки отшатнутся в недоумении, лишь одна, стиснув древко алебарды, дёрнется навстречу, стремясь закрыть собой перегороженную сбитой балкой дверь, сочащуюся дымом, как кровью, когда Карлах стешет плечи и, кажется, остаток рога о бесполезную колоду, ввалившись в грязные клочья смрада и пара, смяв их, будто паутину и пыль на не тронутом годами чердаке. Сзади — возгласы от недоумённых до гневных, резкий кашель и ругательства, даже не оборачиваясь, она видит, как волшебник сгибается пополам, а эльф брезгливо зажимает рот изящно вышитым рукавом камзола, сзади люди в безопасности, впереди — треск пламени, ощетинившегося вспыхнувшими от притока воздуха искрами подпалин, дым, липнущий едкими плевками на коже, жар, ненавистный жар, заставляющий движитель плеваться через клапаны в ответ внеплановым сбросом пара. И еле слышный крик. Сиплый, отчаянный, властный. Карлах научилась чуять опасность, как зверь, задворками разума, именно поэтому она знает — та, что впереди, что застряла наверху, долго не протянет, и бросается в чёрные клубы под истошную пляску личинки за глазницей и стук собственных челюстей, по которым, разъедая ссадины, льёт солёный пот. Сзади шумом и недовольным шипением схлестнувшейся с пожаром водяной стены отзываются маги стражников, два голоса, одинаково гневных, Гейла и Косички, взмывают и тонут в гуле гудящего огня, собственных хрипах, сухом угрожающем скрежете балок, но рядом она осязает движение не огня — человека, слышит тяжёлое дыхание, видит, сощурившись, как алые иглы потусторонних разрядов вгрызаются в нагромождение тлеющих балясин, играючи раскидав головёшки. И тогда Карлах, чувствуя даже сквозь палящий жар прилив живительного ликования, нахлынувшую благодарность, собирается с духом и в один прыжок залетает на второй этаж — крики ещё не стихли. Женщина ещё жива. Значит, об эту жертву пламя обломает свои клыки. Только дворянка, чью богатую одежду не скрыть даже пеплом и проплешинами, чью родовитую осанку не спрятать даже скручивающим до горба кашлем, что-то скрипит севшим голосом про других, оставшихся внутри, и упрямо тратит драгоценные секунды, переча Рейвенгарду — но других нет, живых больше нет, рычит Карлах, потому что знает, чует, и чуть не ругается от облегчения, потому что Уилл ей верит, не усомнившись и на миг. Слава богам, хоть прямому приказу Уилла знатная балда не сопротивляется. И надо же было ей сболтнуть потом, вывернувшись из голодного пожара последней, чтоб хоть как-то стравить кипящий котёл внутри, что-то в духе: «Как же жаль, что мы там затоптали томик про капитаншу Морро — третью часть, судя по обложке, проклятье, мою любимую! Запоем бы перечитала все её похождения, как раньше!». И надо же было Гейлу без малейшего сомнения приложить её своим бездумным вопросом, острым, как клыки беса, таранным, как кулачище ортона. Ох, Мизора бы гордилась тобой, волшебничек, скалится Карлах, давясь дурным весельем, скрипнув оголившимися клыками, бьёшь ты больно, не подняв и пальца, действительно, читать любила та девчушка из Врат Балдура, что таскала дешёвые книжки у торговцев, тратя на них и подаренные, и заработанные медяки, и валялась потом на душистом сеновале, хрустя страницами и травой, мечтая, что когда-нибудь затмит своими приключениями Тенебрукс Морро, увидит такие места и миры, что и не снились героической капитанше… Берсерку Зариэль положено хлебать виверновое виски из черепов убитых демонов и закусывать их мозгами, верно, Гейл? — Любила. И люблю — в перерывах между ваннами из крови поверженных врагов, знаешь ли, — состроив самую зловещую морду, шипит Карлах в ответ, смакуя свое хриплое, как несмазанная телега, урчание, заметив вдруг, как длинный нос волшебника собирается в озадаченную гармонику, расчертив лоб двумя странными складками. Та девчушка погребена под десятилетием бойни, как Вокин — под обуглившимся головнями пожара культистов, та девчушка свою совесть упрекнуть могла только жареными сверчками, руки Карлах — по плечи в крови и запёкшихся кишках и правых, и виноватых, то светлое, невинное, что когда-то в ней было, люди просто уже не увидят, ухмыляется Мизора ядовитой тонкой усмешкой через неверие Гейла — ты сбежала из ада, но так и осталась адской машиной, но Карлах всё равно. Сзади Уилл и Флоррик, так зовут спасённую, о чём-то негромко переговариваются, Чёлочка и Астарион рядом с отрядом Кулаков осматривают трупы поплатившихся за налёт культистов, и пусть Гейл смотрит, как хочет, думает, что хочет, как и уставившаяся в упор гитка — если грёбаная жестянка за пределами Аверно годна на то, чтоб сохранить чью-то жизнь, не отнять, можешь выдрать свои жидкие патлы, рыжая сука, думает Карлах, и торжество в ней куда сильнее, чем обида.       А Гейл, в отличие от Мизоры, добр и способен не только ляпнуть многое, но и понять, потому что вечером того же дня у костра Карлах отвлечёт осторожное хмыканье. Она ожидает всего, что угодно, только не книгу про капитана Морро, которую ей настойчиво суют прямо в когти — вернее, кусочек, первые нескольких глав, лёгкие, странно полупрозрачные — прочистив горло, волшебник с виноватой улыбкой признаётся, что зачаровал то немногое, что Кулакам удалось вытащить с пепелища. Карлах настолько поражена и рада до визга, что расцеловала бы и Гейла, и всех Кулаков по очереди, но ему не нужна багровая рана на месте щеки, а отряд Флоррик благоразумно сделал ноги вслед своему долгу, так что она просто чередует радостные скачки вокруг костра с бережными ласками частички детства, чьи страницы не прожигает её касание, чьи иллюзорные картинки и слова не выцветают и не горят даже от адского жара. Вот бы так можно было починить и её заклинившую машину, восклицает она мечтательно, даже не обратив внимания на то, как болезненно дёрнется лицо Гейла, когда тот смущённо ответит, что сейчас его магии хватает лишь на книгу, а вот когда-то, когда-то в прошлом, возможно, получилось бы совладать и с адским движителем. Карлах даже согласно кивает, пропустив половину мимо ушей: само собой, и горы в прошлом ты сворачивать мог, и магию архидьяволицы вспять обратить, ну, ей несложно, а гордому волшебнику приятно, что прихвастнул в благодарные уши… Она только потом поймёт, с ужасом глядя на мертвенно-бледное лицо мага, вжавшего в складки запаха мантии тоненькую ладонь жрицы, через пальцы которой топорщится ткань, буграми ворочается что-то, разящее могильным льдом, смертью настолько древней и холодной, что даже жар ада меркнет: нет, не прихвастнул. И именно потому, что Гейл за орудием Войны Крови увидел её настоящую, Карлах Клиффгейт, даже сквозь года, Карлах закроет его спиной, когда тот за своё неприглядное прошлое решит расплатиться жизнью, отдать себя на суд остальных, потому что не сфера, не размолвка с богиней, даже не личинка делают тебя тем, кто ты есть, гениальный дурень, плевать, что с паразитом в голове положено стать мозгоедом, а с нетерийской бомбой в груди положено умереть в одиночестве.       Мизора бы по приказу Зариэль подохла, радостно скуля — какое счастье, что Гейл и в этом решает быть на неё не похожим.