Ночь без звëзд

      

***

10 ноября

      На следующий день Дазай не выходил из комнаты. Я тоже решил не идти на контакт, мальчик был виноват, а значит полностью заслуживал наказания. Весь день я провëл в своëм кабинете, неосознанно вслушиваясь в тишину квартиры. Из его комнаты почти не доносилось звуков, мальчик не ходил из стороны в сторону, меряя комнату широкими нервными шагами, не кричал и не плакал в подушку. Он не скандалил, не просил еды или воды. За весь день он не вышел из комнаты даже для того, чтобы посетить туалет.        Однако я слышал, что он ещё там. По редким судорожным выдохам, по едва ощутимому скрипу половиц. Мальчик упрямился, сопротивлялся. А чему сопротивлялся мне было непонятно. Разве не мог он сказать своего глупого прости? Разве не понимал, что это бы помогло замять конфликт?        Признаться, до этого случая мальчик казался мне умнее, я почти пожалел, что занялся его обучением. Однако взгляд невольно упал на оставленные пару дней назад на тумбочки расчëты, произведëнные аккуратным, тонким почерком. И я выдохнул, смиряясь. Как бы это ни было прискорбно, несмотря на свой удивительный разум, Дазай оставался обычным мальчишкой. Шумным, ленивым, трусливым и капризным. Он был громким, умел играть на нервах.        Например, как в тот раз, когда он пару месяцев назад положил мне две ложки сахара в кофе. Ведь он прекрасно знал, что обычно я кладу полторы, но всё равно посмел провоцировать. Или в тот раз, когда он пару недель назад посмел вернуться на пятнадцать минут позже комендантского часа, потому что видите ли: "Забрëл слишком далеко". Нет, кабинет стал всего лишь вишенкой на торте. И я просто обязан был убедиться, что этот случай станет пиком а не точкой роста.        Возможно, мне стоило наказать его ещё? Понял ли он свой урок из-за одного единственного удара? Но, если нет, то почему отреагировал столь остро? Даже после собак Дазай вëл себя сдержаннее. Били ли его в детстве? Или это следствие какой-то новой травмы? Я должен ответить себе на эти вопросы прежде чем принять окончательное решение по поводу какого-либо наказания. В конце концов, не хотелось бы мне оттолкнуть его окончательно. Нет. Он должен продолжать любить меня, встречать у порога как преданная собачонка. Зависеть от меня. Дышать для меня.        Придëтся продолжить наблюдение.

11 ноября

       Я слышал, как ночью он выбирался из комнаты, бродил по квартире. Слышал, как тихонько свистел чайник, как щëлкала газовая плита. И это снова заставляло меня злится. Как смел этот мальчишка считать, что смог обойти меня? Как смел он хитрить и увиливать в моëм же доме? Но я не стал выходить из комнаты, всë лежал в кровати, вслушиваясь в шаги его босых ног.        Утром, когда он снова заперся в гостиной, я, как обычно, сделал кофе с молоком, достал из ящика свою утреннюю газету. Пока кофе остывал на столе, я положил в рабочий портфель свою любимую турку, вывел чайник из строя с помощью точечного скачка энергии, выкинул все продукты, находящиеся в доме в мусорный пакет, выдернул из розетки холодильник. Развернул газету, закинул ногу на ногу и приступил к завтраку.        Заголовки пестрили репортажами об уличных потасовках. Кого-то убили, кто-то пропал без вести, один из известнейших хирургов города лишился руки во время взрыва в больнице. Я помешивал сахар в кружке, лениво рассуждая о том, был ли взрыв виною нашего босса, но так и не пришëл к каком-то конкретному решению. В доме было достаточно душно, я встал, открыл форточку, вылил остатки остывшего кофе в раковину, взял пакет с мусором и вышел из дома.        По возвращении домой, я сменил все замки в доме, поставил сенсорную панель, считывающую отпечатки пальцев на дверь своего кабинета. Приставил охрану к входной двери. Он не смог бы сбежать, даже он не смог. Пока нет. Умëн, чертëнок, но вот сил недостаточно, жалкий как слепой кутëнок, того и гляди раздавят и незаметят.        Чуть позже вечером, я позвонил в домоуправление и попросил временно перекрыть мне горячую воду. И пускай эти меры показались мне не вполне достаточными, я решил всë же начать с малого. Если мальчик продолжит упрямится, всегда можно будет придумать что-то ещё.

***

       Ацуши нахмурился, ощущая очередной укол смутного беспокойства. Несмотря на то, что жизнь в вооружëнном детективном агентстве немного сгладила углы, он ещё слишком хорошо полнил о том, как сильно голод способен сломать человека. Неужели так автор собирается добиться от Дазая раскаяния? Шантажом? Измором? Разве это не напоминает какую-то пытку?        Через силу переведя дыхание, Ацуши заставил себя произнести:        — Пятнадцатое ноября...

15 ноября

       Он продержался почти неделю, я знал, что он не выходил из дома, я также знал, что он практически не выходил из комнаты. Эти несколько дней мы жили так, словно находимся в параллельных вселенных, не замечали друг друга, находясь при этом на расстоянии вытянутой руки. Однако я наблюдал за ним издалека, методично устраняя любые лазейки. Это было не сложно для меня, ведь я вполне мог принять душ на работе и заказать доставку еды на дом. С тех пор, как я начал работать на мафию, я не жаловался на недостаток финансов.        Он вышел ко мне навстречу на исходе пятого дня. Сегодня мальчик был особенно уродлив, словно все самые отвратительные его черты выкрутили до максимума. Он ощутимо похудел, ноги с трудом держали его. Кожа ломкая и сухая посерела ещё сильнее и напоминала собою не качественную газетную бумагу, под глазами залегли глубокие тëмные тени. Он стоял, вяло хватаясь дрожащими от напряжения пальцами за дверной косяк и выглядел так, словно вот-вот готов заплакать.        Я сделал вид, что не замечаю его, не улыбнулся, не окинул взглядом. И лишь долго, показательно равнодушно растëгивал пуговицы на плаще. Он шумно сглотнул, в идеальной тишине коридора этот нервный жест показался мне излишне очевидным. Больше не было смысла изображать из себя идиота и я неторопливо поднял на него глаза. Под моим внимательным взглядом, Дазай ссутулился и опустил голову. Я видел, что ему тяжело даëтся держать себя в руках, но не был готов давать ему поблажки.        Любой щенок должен прекрасно осознавать последствия и чëтко знать, что его ждëт, если он однажды насрëт в хозяйские тапочки. Разве это не часть дрессировки?        — Ты что-то хотел, Осаму-кун? — спросил я невозмутимо, но мои глаза оставались холодными и жестокими. От моего голоса мальчик вздрогнул, сильнее вжал голову в плечи и прижался к косяку так, словно только лишь эта несчастная деревяшка могла удержать его на плаву. Он не ответил, не решился, и я усмехнулся.        — Тогда не трать моë время        Закрывая за собой дверь кабинета, я слышал, как он упал на пол, но ничего не сделал, пусть упрямится сколько угодно, мне некуда спешить.

***

       Перебарывая охватившее душу отвращение, Ацуши перевернул шершавую, видавшую виды страницу и выдохнул от удивления.        — Что там? — сразу же нахмурился Куникида-сан. С самого начала чтения весь он был как натянутая до предела струна, напряжëный и готовый к бою. Боя не предвиделось. Но его нервозность всё равно не оказалась для Ацуши неожиданной. Накаджима нахмурился, чуть задумчиво проводя костяшками пальцев по затасканным страницам.        — Здесь не хватает страницы... Или, быть может, нескольких, я не уверен, — Куникида поправил очки, отставил кружку в сторону и встал с места, чтобы подойти ближе. Он склонился над тетрадью, заглядывая Ацуши через плечо. Взгляд его был внимательным и придирчивым. Несколько бесконечных, как показалось тигру, секунд он гипнотизировал взглядом бумагу, а после невозмутимо поднялся.        — Нескольких, я думаю, — на удивление, голос его был отстранëнным, хотя обычно он терпеть не мог, когда кто либо неуважительно обращается с чем либо напоминающим книги. Даже используя поэзию Доппо, он обычно мысленно утешал свою тетрадь. Вообще-то, об этой его привычке Ацуши поведал Дазай, так что Накаджима не мог быть хоть в чëм-то уверен, но звучало вполне убедительно.        — Как вы думаете, что это значит? — спросил Ацуши, мысленно возвращаясь к маленькому и измученному мальчику, запертому в одной квартире с настоящим чудовищем. Доппо недовольно пожал плечами.        — Думаю, там описано что-то, что кто-то пытался скрыть, — Ацуши сразу заволновался.        — Думаете, автор совершил нечто настолько отвратительное, что даже для него оказалось слишком? — от этой мысли юношу пробрало насквозь острым ужасом, и он поëжился. Куникида тем временем отрицательно мотнул головой.        — Кто знает, конечно, но я ставлю на Дазая. Мне кажется... Там было что-то, что в первую очередь не понравилось ему, он, знаешь, чуть более высокомерная зараза, чем тебе может показаться на первый взгляд, — и хотя в словах у Куникиды звучало явное пренебрежение, в первую очередь Ацуши улавливал в его тоне смиренное тепло. И хотя Куникида-сан знал Дазая не многим дольше самого Ацуши, Накаджима всё таки решил доверится его суждению.        И всё же вереница вопросов не выходила у него из головы. Почему из всего, что они узнали сегодня, Дазай посчитал самым оскорбительным для себя существование именно этих нескольких страниц? Что так сильно напугало его в примирении, что показалось ему ужаснее наказания?

18 ноября

       Его успехи не впечатлили меня. Несмотря на свой удивительный для ребëнка интеллект он оказался абсолютно бездарен, когда речь заходила о грубой силе. Слабый, вялый, болезненный. Он не оправдал ни одной моей надежды. Сугинума-сан, которого я попросил помочь в обучении мальчика, сказал, что это безнадёжно. Дазай был абсолютно не старательным учеником. Ленивым, медленный, рассеянный.        Он боялся боли, бросался прочь от любого удара, кричал и даже расплакался к концу тренировки. Это был настоящий провал. Давно я не ощущал себя настолько опозоренным. Мальчик сжался на полу, плечи его безудержно дрожали. Они не выучили за целый день ни одного приëма. Ледяная ярость захватила меня, всё то время, что я стоял рядом (а я, к счастью, подошëл только к самому концу), мне хотелось вмешаться. Подойти, вздëрнуть чертëнка за шиворот и хорошенько встряхнуть.        Я чувствовал, что он может лучше, я хотел, чтобы он мог лучше, а значит ему придëтся учится. Никто не смеет разочаровывать меня. Никто не смеет меня подводить. Никогда. Это абсолютно исключено. Я сжал руки в кулаки. Дазай продолжал плакать, пока я не подошëл к нему. Его состояние напоминало мне что-то среднее между истерикой и паникой, но мы с ним уже проходили это.        Детские травмы безродного щенка. Все инструменты должны приносить пользу. Я подходит к нему медленно. Видел, что с каждым моим шагом его плечи напрягаютмя всё сильнее, но не останавливался. Когда я оказался совсем близко, он поднял на меня огромные, полные слëз глаза. Его взгляд уткнулся в мои коленки.        — Вставай, — сказал я ему ласково, но он тут же вздрогнул и, запнувшись в дрожащих ногах, принялся поспешно подниматься с места.        — Мы продолжим завтра, — сказал я. Он ответил:        — Как скажите, Сэр.        Несмотря на то, что он оказался достаточно сильно избит, мы возвращались домой пешком. Шли неторопливо и молча. Он изнывал внутри, я видел, как метался его полный страха взгляд. Я видел, как он кидал на меня быстрые, нервные взгляды. И то, как он пытался глубже спрятать дрожащие руки в карманах я видел тоже. Но абсолютно все эти сигналы оказались проигнорированны. Я намеренно держал его в напряжении до самого вечера, потратил на него целый вечер. Сначала, мы с мальчиком ужинали вместе, потом почти несколько часов играли в шахматы.        Все партии я играл былыми. И чем чаще мы играли, тем чаще он совершал ошибки. Несмотря на то, что я до самого конца поддерживал непринуждëнный тон беседы, он прекрасно чувствовал уровень моего недовольства. И он боялся.

19 ноября

       Дазай продолжал разочаровывать, и я попросил Сугинуму-сана не жалеть его, быть может, ощущение скорой смерти заставит его думать?        Не заставило. Дазай не мог контролировать тело, не успевал за своими мыслями, путался в руках и ногах. И плакал, плакал, плакал. И я снова задумался о том, почему их всех сильных и прекрасных детей мне на дороге попался именно этот абсолютно отвратительный мальчишка. Я ушёл спустя пол часа тренировки.

***

       Их холодная война длилась несколько месяцев, прежде чем дело сдвинулось с мëртвой точки. Несколько месяцев, подумать только! Эта мысль никак не укладывалась у Ацуши в голове. Просто в какой-то момент он перестал обращать внимание на числа, а потому, когда во время очередного перерыва Куникида-сан возмутился тому, как можно настолько долго издеваться над ребëнком, Ацуши просто... Растерялся? Испугался, возможно? Он просто вдруг снова почувствовал себя маленьким и всеми брошенным мальчиком, запертым за решëткой в грязном подвале.        Как можно так долго издеваться над ребëнком? А был ли тот маленький Дазай из этих отвратительных записей до сих пор ребëнком? Спустя две с половиной недели тренировок он перестал плакать. Рассказчик до сих пор чувствовал в нëм всепоглощающий, животный страх, но у Дазая ушло всего две недели на то, чтобы подавить и выбросить все свои инстинкты. Чтобы сломать себя и переделать под обстоятельства.        Если задуматься об этом сейчас, то Ацуши знает: Куникида-сан часто посещает зал, и они с Фукудзавой-саном частенько тренируются по выходным. Ацуши знал, что Куникида любит подтягивать навыки Кенджи, он и самому Ацуши постоянно помогает, а даже Кëка время от времени стала посещать их тренировки. Но несмотря на всё это Ацуши никогда не видел, как тренируется Дазай. Большую часть времени он скучающе валялся на диване в офисе агенства или пытался флиртовать с официанткой из кафе внизу... Ну это, конечно, только тогда, когда его местоположение в целом было известно агентству.        Чем занимался он в свободное от работы время? Куда сбегал от них? Что скрывал и прятал? Осаму Дазай — не человек, загадка. Мысли — засекречены, чувства — неприкосновенны, слова — не поддаются проверке. Осаму Дазай... Легкомысленный и ленивый на первый взгляд, безразличный и жестокий на второй, непонятный и не понятый на третий.        И, когда автор дневника писал о том, что слышит по ночам, как пытается тренироваться маленький Дазай в соседней комнате, Ацуши невольно вспоминал своего Дазая. Человека, которого, как он думал, он знал. В его воспоминаниях, Дазай прижимал к ушам массивные наушники и подпевал какому-то абсолютно бестолковому мотиву. В дневнике у Дазая всегда были содраны костяшки пальцев и постоянно шла кровь. Он был достаточно высоким для своего возраста и невообразимо худым. Его удары всегда были слишком слабыми, а нервы тонкими и хрупкими.        В реальности у Дазая всегда...        Что?        Что у него было? Каким он был? Ацуши не знал. Ацуши Дазая совсем не знал.        Их холодная война длилась несколько месяцев, прежде чем дело сдвинулось с мëртвой точки. Прежде чем Дазай оказался эспером.

27 декабря

       Сугинума-сан всё ещё в больнице, его раны оказались серьëзнее, чем я подумал изначально. Однако на долго прерывать занятия Дазая я не хотел. Из-за травм Сугинумы мальчик и так отлынивал почти неделю. Но у меня абсолютно не было времени заниматься им самостоятельно. Босс окончательно слетел с катушек, крови на улицах становилось слишком много, портовая мафия бросалась на всё, что движется с поводом и без, словно бешеный пëс.        Я не справлялся с наплывом раненных. Я почти не спал, и даже любимый чай больше не радовал меня настолько сильно. В такие моменты я особенно сильно сожалел о том, что со мной рядом больше нет Акико-чан, её способности сейчас были бы очень кстати. Приходилось справляться самому. Я почти не ночевал дома и поэтому не особо представлял, чем может заниматься в одиночестве проблемный подросток. Да и сил, если честно, совсем не хватало думать об этом.        Я устало помассировал виски. Сегодня мне снова светит ночь в больнице. С десяток наших пострадало из-за налëта на отдел одарëнных (сущее самоубийство, честное слово!), ещё человек пять пострадало из-за стычки с наркоторговцами в северной части города. Человек пятнадцать пострадало из-за налëта на оружейные склады, а про налëты на тюрьму и мэрию я не желаю даже думать!        Сегодня утром я написал Хиротцу и попросил его позаниматься с Дазаем. К моему удивлению, старик отреагировал на мою просьбу благосклонно и словно бы даже с теплом. Это показалось мне интересным и я сделал мысленную заметку подумать об этом ещё позднее.        В первые же часы тренировки оказалось, что Дазай эспер. Звонок Хиротцу застал меня врасплох, а «больше не человек» привëл меня в настоящий восторг. Столь уникальная и полезная способность окупала разом все мои труды. Мне не терпелось увидеть его. Мой Дазай оказался воистину особенным! Конечно, я всегда это знал, но... Ах, почему же такой прекрасный дар достался столь отвратительному ребëнку? Но ничего страшного, я найду как использовать его и наполню его жизнь смыслом.        Конечно, я сразу же захотел увидеть его, но это, к несчастью, оказалось невозможным, поэтому весь оставшийся день я пребывал в предвкушении.

28 декабря

       Мне снова пришлось остаться в госпитале на ночь. К моему удивлению, утром Хиротцу позвонил мне и отчитался о том, что вчера довëл мальчика до дома, и остался до утра, чтобы накормить. Подумать только, он приготовил мальчику крабов! Слишком худой, как же. Отчего-то эта ситуация вызвала во мне острое чувство раздражения. Я так долго работал чтобы привязать Дазая к себе не для того, чтобы Хиротцу готовил ему крабов!        Каздуо безусловно прекрасный исполнитель и достойный мафиози но, кажется, с возрастом он слишком размяк. Однако я не стал портить с ним отношения из-за какого-то мальчишки, пришлось изображать благодарность. Сегодняшнюю тренировку снова проводил Хиротцу, но впредь мне стоит озаботиться тем, чтобы эти двое пересекались как можно реже.

***

      Запись оборвалась вместе с последней страницей тетради. Несколько секунд Ацуши ещё сидел, невидящим взглядом рассматривая пожелтевший форзац. Всё то, что они с Куникидой узнали никак не хотело укладываться в голове. Юноша поднял на Доппо чуть потерянный взгляд и увидел, что детектив задумчиво копается в украденных у мафии документах.       — Вы думаете, что существует вторая часть? — спросил Ацуши робко и тот же пожалел. Конечно, вторая часть существовала, это было абсолютно очевидно! Существовала и вторая часть, и третья, и четвëртая и, скорее всего, даже пятая. Вопрос заключался в другом, оказалась ли она по воле судьбы в числе украденных у мафии документов?       В ответ Куникида промычал что-то неопределëнное, и на какое-то время офис погрузился в тишину. Только тихие скрипы да шелест страниц. Ацуши лëг на столешницу и прикрыл глаза, позволяя себе насладиться внезапной передышкой. Только сейчас он осознал, насколько же на самом деле устал. Эмоциональное напряжение выжало из него все соки, сердце всё никак не могло найти своë место, образ Дазая не выходил из головы.       И тут Ацуши задумался: а как же остальные? Что делать с Рампо или Йосано? Фукудзавой? Кенджи? Кëкой? С Наоми и Танидзакой? Остальными членами агенства? Стоит ли говорить им обо всём этом? Будет ли это правильно по отношению к Дазаю и его тайнам? От волнения и переизбытка мрачных мыслей разболелась голова, и Ацуши решил, что они с Куникидой должны будут поговорить об этом позднее.       Наконец чуть недовольный голос Доппо вырвал Накаджиму из болота вязких рассуждений.       — Я нашëл, но, судя по датам, эта тетрадь должна быть третьей, — Ацуши рассеянно кивнул. Он вяло поднялся, сразу же замечая хмурую складку у Куникиды между бровей. Как абсолютный перфекционист, он ненавидел пропускать даже слово, что уже говорить про целую часть. Однако, это был не литературный бестселлер, а читали они далеко не ради удовольствия. И что-то подсказывало Ацуши, что Доппо был недоволен мыслью о том, что они могут упустить нечто важное. Они и так упускали столько важных деталей на протяжении всего этого времени...       Теперь Доппо хотел знать всё. Он решительно распахнул тетрадь, а после поднял на Ацуши чуть задумчивый взгляд.       — Я прочту? — Ацуши кивнул, и комната в следующее же мгновение наполнилась ровным, чуть бархатистым голосом.

***

17 октября 2014

Весь день мы провели в моëм кабинете, пациенты приходили и уходили, сегодня наплыв раненых был не настолько сильным, как в предыдущую неделю, мне повезло, и ни один из них не нуждался в срочной госпитализации. Второе невозможно тупое существо в непосредственной близости от себя я бы не выдержал.       Дазай сидел на больничной кушетке у окна и играл с самим собой в шахматы. Я заметил в какой-то момент, что белыми он играет в моей манере, а чëрными в манере Хиротцу. Меня это позабавило, но я решил не отвлекаться. Голова сегодня гудела и с самого утра казалась ужасно тяжëлой. Кажется, Дазай уловил моë плохое настроение, потому что вëл себя невероятно тихо.       Я полагаю, в последнее время у него начался переходный возраст или что-то вроде того, потому что вëл он себя, как правило, невыносимо. Громкая музыка, которая слышна даже сквозь наушники, небрежность в одежде, пренебрежение в обязанностях, неуважение ко мне лично. Однако его способности продолжали расти. Помимо удивительного разума, с помощью которого он мог идеально копировать и предугадывать ход мыслей даже самых незаурядных личностей, он колоссально подтянулся и в боевой подготовке.       Да, его успехи на этом поприще до сих пор заставляли меня разочарованно хмурить брови и желать лучшего, но я видел, что в потенциале он станет лучше среднестатистического бойца мафии. В последнее время, он перестал дрожать и вздрагивать. По ночам я больше не слышу его рыданий в подушку. Да, конечно, ощутимое напряжение в нëм до сих пор видно невооружённым взглядом, но я явно двигаюсь в правильном направлении. Оружие, которое я создам будет совершенным.

***

      И снова полетели дни... На глазах у изумлëнных детективов маленький Дазай превращался во что-то новое, ужасающее. Налëт чего-то тëмного покрывал его постепенно, всё начиналось с маленьких, незначительных подлянок на тренировочном поле боя. С не вовремя поставленной подножки, со слишком сильного удара. С безразличного взгляда холодных карих глаз...

***

25 ноября 2014 года

      Дазай впервые победил Сагинуму-сана в бою, и это было абсолютно невероятно! Я смотрел на то, как по полу из разбитой голову растекается кровь, и не мог заставить себя сдвинуться с места. Дазай победил! Мой Осаму правда победил! Он стоял над своим учителем, чуть растерянно склонив голову к плечу. На удивление бледный, с огромными, испуганными глазами он впервые показался мне по настоящему прекрасным!       Я окликнул его, и Осаму обернулся, ко взгляду его вернулась осмысленность и он неторопливо подошëл ко мне.       — Нужно остановить кровь, я, кажется, проломил ему череп, — я кивнул. Это было вполне вероятно. Да, физически Дазай до сих пор не проявлял огромных талантов, но как только он перестал в ужасе вздрагивать от каждого движения противника, он начал думать. А его разум пугал, иной раз, даже меня.       Его разум был словно неизученный лабиринт, в котором двигаться можно было и налево, и направо, и вверх, и вниз. Система ловушек, которую он филигранно выстраивал с самого начала боя сработала как по часам, и Сагинуму-сан так и не понял, в какой момент совершил ошибку.       На мгновение, мне стало его даже жаль, ведь он был обречëн. Но с другой стороны моë сердце билось так быстро. Вместе с Дазаем мы подошли к бессознательному телу исполнителя.       Мальчик взял всё необходимое из моих инструментов и опустился на пол рядом с мужчиной. Я стоял рядом, абсолютно точно не собираясь помогать ему без крайней необходимости. Ещё несколько шагов назад я заметил, что рана скорее неприятная чем серьëзная, за последние пол года Дазай видел таких тысячи, а значит должен был справится самостоятельно. Его движения были неуверенными и неловкими, ему явно не хватало опыта, от крови руки были непривычно липкими и скользкими, он замарал себе все рукава.       Далеко не всё, что он пытался сделать, получалась у Дазая с первого раза, однако он ни разу не ошибся в самом алгоритме, поэтому я был доволен. Мне так и не пришлось вмешиваться. Сагинума-сан пришёл в себя примерно через пятнадцать минут, он поморщился он неприятных ощущений, коснулся пальцами бинтов на голове и перевëл на Дазая чуть удивлëнный взгляд. С этого момента он начал смотреть на Дазая по-другому. И каждый раз, когда я замечал это, какое-то иррациональное чувство гордости овладевало мною. Чтобы продлить эту внезапную эйфорию, мы задержались в тренировочном зале почти на двадцать минут, чтобы я смог убедится в том, что Сагинума-сан в абсолютном порядке и его жизни ничего не угрожает.       По дороге домой я решил порадовать Дазая, я слышал, что за старания детей принято вознаграждать чем-нибудь приятным, поэтому мы купили торт.       Весь ужин Дазай выглядел ужасно бледным, он молча ковырялся в своей порции, бесцельно сбивая с ванильного коржа крем. По радио шла передача о каком-то известном актëре, мы молча пили чай.       Так и не добившись от мальчика чего-то вразумительного я ушёл в свой кабинет первым.

***

      И снова череда побед идёт за маленьким Дазаем след в след. В глазах рассказчика он раскрывался и становился всё прекраснее с каждым днём. Автор дневников таскал Осаму за собою как маленький но незаменимый трофей. Полигоны, склады, места преступлений, подвластные мафии корабли и даже главное управление. Постепенно, Дазаю открывались самые мрачные и безумные тайны. Словно маленького серого кардинала, его готовили к чему-то особенному, грандиозному.       С каждым днём рассказчик оставлял мальчику всё меньше пространства, они почти не расставались. Дазай играл сам с собой в шахматы, постоянно что-то читал, и от списка его литературы у Куникиды волосы вставали дыбом: Макиавелли, Ницше, Маркс, Сартр, Сократ... Иногда, он прерывался, словно случайно, на сонеты Шекспира, а после его снова загоняли во что-то вроде железной клетки.       Но Дазай молчал. Страница за страницей он был покорным и тихим. Он не раскрывал рот без необходимости, кланялся, когда это было нужно. Он умел смотреть в глаза и умел прятать свою гордость.       Он начал врать, и иногда это выходило у него настолько виртуозно, что даже автор дневников ненадолго терялся. Но несмотря на то, что расплывчатые черты дьявольского вундеркинда уже начали вырисовываться в его портрете, Осамы всё ещё оставался испуганным и замкнутым ребёнком...       По крайней мере так было, пока...

***

23 декабря 2014 года

      Сегодня я впервые привëл его в пыточную. Я решил, что он должен начинать привыкать к жестокости и смерти. Невозможно научится убивать весь день рассматривая бабочек и листая книжки, ничто так не подготовит к жизни, как сама жизнь. Если честно, я и сам не очень любил это место, душный и тëмный подвал, провонявший кровью и нечистотами. Отчасти, это место чем-то напоминало больницу, здесь люди тоже как правило умирали в мучениях.       Всё то время, что пытали предателя, Дазай молчал. Он упрямо наблюдал за тем, как на пол капает кровь. Вязкая, липкая. И он не плакал. Его взгляд оставался задумчивым и лишь усталости словно стало в разы больше. Я невольно улыбнулся. Такое поведение никак не вязалось с тем, что было у него раньше. Дазай наблюдал не отводя взгляда. Он не пытался сбежать или спрятаться, не пытался помочь смертнику, не кричал и не просил. Лишь смотрел неотрывно, словно маленький дьявол за моим плечом.       Мои коллеги поначалу отнеслись к его присутствию скептически, думали, что он будет постоянно мешаться под ногами, но я решил, что он готов, и не ошибся. Крики осуждëнного отходили от стен, обращаясь эхом. Дазай не обращал внимания. Даже самые мерзкие подробности он не решался пропускать мимо себя, и иногда мне казалось, что он даже почти не дышит.       Это продолжалось до тех пор, пока осуждëнный не умер. Почти минуту он бился в кандалах в предсмертной агонии, а после обмяк. Умер. Кажется, это был первый раз, когда Дазай становится свидетелем чей-то смерти. Я обернулся к нему и осмотрел с ног до головы. Так как он стоял достаточно близко к осуждëнному, несколько капель чужой крови попало Дазаю на носы ботинок. Однако Осаму не пытался отойти даже сейчас, когда всё уже закончилось, а вязкая кровь потекла по полу. Это заинтересовало меня, и я окликнул его.       Вопреки моим ожиданиям, он не вздрогнул. Лишь перевëл на меня свой тяжëлый не детский взгляд и чуть склонил голову к плечу. А я всматривался в его лицо и всё пытался найти на нëм следы настоящих человеческих эмоций, не находил. Я усмехнулся.       — Что ты чувствуешь? — спросил я у него прямо.       — Я хочу умереть, — сказал он бесцветным, лишëнным эмоций голосом и отвернулся назад к трупу.

***

      Куникида снял очки, а после долго-долго массировал переносицу. Он что-то рассеянно ляпнул про плохое освещение, и Ацуши решил ничего не спрашивать и не уточнять. У него у самого сердце было совсем не спокойно. Он сидел, задумчиво вглядываясь в темнеющее за стеклом небо и всё пытался понять, существуют ли вообще пределы человеческой жестокости.       Было ли это правдой?       И он вдруг, как наяву, услышал

— Я хочу умереть

      Тихим, детским голосом. Голосом Осаму Дазая. Сколько раз члены вооружённого детективного агентства слышали эту фразу раньше? Звонкую, уверенную, произнесëнную нарочито весело и бодро. Сколько раз они игнорировали её, списывая на необоснованное ребячество, замашки эмо, попытки привлечь внимание, обычную, человеческую дурость, да бог знает на что ещё! И Ацуши вдруг становится так больно, что ощутимо колет в груди.

— Что ты чувствуешь?

      Что ты чувствуешь после того, как тебя избили и бросили умирать в одиночестве на промозглых зимних улицах? Что ты чувствуешь после того, как тебя чуть на разорвала на части свора специально обученных псов? Что ты чувствуешь после сотен тысяч избиений, манипуляций, панических атак? Что ты чувствуешь, когда плачешь в свою подушку, и что чувствуешь, когда не плачешь? Что ты чувствуешь, когда читаешь свои умные книжки? Что ты чувствуешь, пока часами сидишь в пропитанном медикаментами кабинете?       И это пресловутое: «что, что, что, что... » Пульсирует а Ацуши в висках. Он встаëт на ноги и неторопливо подходит к окну. Он чувствует, что ему не хватает воздуха, он чувствует свою вину. Он чувствовал себя бесполезным и жалким. Ничтожеством. Угрозой. Он чувствовал...

Ацуши, соберись!

      Ему хотелось бежать, а куда не важно. Ему хотелось бежать, но он слишком боялся напугать и без того опустошëнного Куникиду. И поэтому Накаджима открыл окно нараспашку. В лицо ему сразу же ударил прохладный ночной воздух, он немного остудил пылающие нервы. Но намного лучше не стало. Ацуши чувствовал себя обманутым идиотом. Он чувствовал....       — Я хочу умереть, Ацуши! — почти радостно воскликнул Дазай, шутливо вешаясь тигру на шею. — Ты только представь, тихая смерть без боли, ну разве не мечта?

Чëрт!

      Ацуши упирается руками о подоконник. Он чувствует, как слезы, наконец, срываются с ресниц и катятся крупными каплями по щекам. Он чувствует, как пытает лицо от жгучего, всепоглощающего стыда.       — Ацуши, — осторожно зовëт его Куникида, и Накаджиме приходится с силой сжать руки в кулаки. — Всё хорошо? — и голос у Доппо не громкий, усталый но какой-то особенно родной, словно за эту ночь... Словно чужое горе неожиданно сильно сплотило их. И это так... Странно? Но так приятно. Ацуши давит внутри себя упрямый всхлип и вытирает слëзы предплечьем.       — Да-да, конечно! Вы можете продолжать! — ещё какое-то время он чувствует на себя внимательный взгляд Куникиды, а после Доппо вздыхает.       — Ради одного товарища не всегда обязательно жертвовать другим, если для тебя это слишком, никто не будет винит тебя за слабость, Ацуши. Напротив, то, что тебе не всё равно, это замечательно, и...        — Куникида-сан, — прерывает Ацуши, наконец поднимая голову. Небо сегодня тëмное-тëмное, совсем без звëзд, и этот факт неожиданно заставляет Ацуши поëжится внутренне. — Я расстроен, это правда, но... Дазай-сан это тот человек, который спас меня, это тот человек, которому я обязан всем, и я расстроен не потому, что всё это слишком, я расстроен потому, что Осаму было больно всё это время, а я не видел...        Некоторое время они оба молчат.        — Никто не видел... — робко замечает Куникида, и Ацуши мысленно соглашается. Да, никто.

***

      Последняя надпись второго дневника короткая и обрывистая. Словно какой-то сюрреалистический приговор, она умещается в одну строчку и два слова. Куникида читает сухо, а Ацуши ощущает, как лаконично фраза умещается между двумя случайными ударами сердца:

***

13 января 2015 года

      Босс умер.

***

      После этого последние сомнения в личности рассказчика исчезают. Мори-сан пишет много, следующие его записи длинные и туманные, и там почти нет Дазая. Мальчик без имени, объект без номера, инструмент без конкретного применения, он отходит на второй план, забываясь немного на фоне острой эйфории и череды неотложных дел. Портовая мафия перешла Огаю в руки в отвратительном состоянии: озлобленные, растерянные и разрозненные люди всё не могли понять, что теперь делать, все внутренние резервы организации были истощены, долгов было много, врагов ещё больше.       Скромному портовому врачу доверялись неохотно, Огай доказывал свою компетентность с нуля, строил козни, потихоньку менял верхушку и переделывал организацию под себя. Всё реже в своих дневниках от вспоминал про талантливого ученика, всё чаще не ночевал дома. Теперь тетради, почти полностью посвящëнные воспитанию маленького Дазая, пестрили записями о Йокогаме.       Мори размышлял много и долго, огромные куски текста пролетали мимо внимания Ацуши, и как бы он не старался вслушиваться, глубокая ночь и моральное истощение мешали сосредоточиться.       И вслушиваясь в сухой и строгий голос Куникиды, Ацуши невольно ощущал себя немного потерянным. Интересно... А как ощущал себя он? Чувствовал ли он себя окрылëнным свободой или покинутым единственным на всём свете человеком, который обращал на него хоть какое-то внимание?       И тут Ацуши впервые задумался о том, что вообще Дазай ощущал по отношению к Мори? Сам Накаджима на его месте, без сомнений, привязался бы какой-нибудь больной и отвратительной любовью, ластился бы к рукам, всё оправдывал, ловил каждый взгляд!       Но ведь Осаму же был сильнее, правда? Он ведь держался? И раздумывая над этим Ацуши настолько глубоко погрузился в пучины мрачных мыслей, что чуть не пропустил нечто очень важное мимо ушей.       Это произошло почти ровно месяц спустя...

***

21 января 2015 года