Правда без оправдания

***

                   — Куникида-сан... — начинает было Ацуши, но вдруг из прихожей звучит перезвон колокольчиков и, насвистывая какой-то попсовый мотив, в пустой офис входит Дазай... Не глядя на детективов, он потягивается, мычит себе под нос что-то про самоубийство и почти сразу широко зевает. И, наверное, это должно быть чем-то естественным и ожидаемым, ведь для Дазая в этот вечер не поменялось абсолютно ничего, но Ацуши до глубины души поражает лëгкость его движений.        Осаму спокойный словно штиль, он перекатывается легко и естественно от непринуждëнной энергичности к плавной, чуть ленивой медлительности. Каждый жест, каждый взгляд — всё в нëм... Обычное.        И... Ацуши не знает, чего он ожидал, если честно. Что Дазай, внезапно настроясь на одну с ним ментальную волну вдруг превратиться в заплаканного ребëнка с окровавленными запястьями? Что теперь, когда они с Куникидой знают всё, он бросится в их объятия, дрожа и плача? Что он вдруг станет простым и искренним? Но ведь это всё не имеет абсолютно никакого смысла, когда речь идëт о Дазае. О том самом Дазае, который прошёл через настоящий ад, а никто и не заметил.        Тот самый Дазай, который даже Мори играючи обводит вокруг пальца. Который крутит ими всеми, дëргает за ниточки и посмеивается. А после улыбается широко и рассеянно, опаздывает на работу и ноет, преувеличенно неестественно, о том, что ничего не понимает. Тот самый Дазай, который... Стоп. Что? Дазай? Здесь? В офисе?        Он проходится до своего стола, окидывая пустой офис мимолëтным взглядом но не останавливаясь ни на чëм конкретном, а после непринужденно садиться на столешницу, лицом к детективам и закидывает ногу на ногу, чуть склоняя голову к плечу.        — Ну во-о-от, — тянет он преувеличенно капризно, — Я надеялся выбросится из нашего окна, а, оказалось, что отношения Куникиды и работы вышли на уровень. Теперь они и ночи делят на двоих, и что же мне теперь делать?! — Осаму картинно закатывает глаза, хватается за сердце и откидывается назад так сильно, что чуть не теряет равновесие и не падает на спину. А Ацуши, сколько бы не пытался, попросту не может отвести от него взгляда. Новая информация всё никак не хочет укладываться в голове.        И Накаджима вдруг понимает, что на самом деле не был морально готов к этой встрече. Ему необходимо что-то вроде времени. Смириться, пережить, выдохнуть. Запутаться окончательно, а после распутать себя и понять, что делать дальше. Пусть он и полноправный член агенства, но недостаток опыта постоянно бьëт по нему наотмашь. Всё те решения, которые он принимает постоянно кажутся бесполезными и ошибочными. Ацуши не умеет ещё так легко как Дазай или Рампо играться с информацией. Его идеалы не так сильны, как у Куникиды или Фукудзавы, ему не хватает простоты Кенджи или решимости Йосано...        И поэтому он вдруг чувствует себя особенно дезорентированным и беспомощным. Он думал, он почти знал, что поговорит с Дазаем при первой же возможности, что поможет ему, подставит своë плечо... Но вот он Дазай, как всегда собранный и уверенный. И у Ацуши вдруг возникает, помимо сомнения и нерешительности, гадкое предчувствие, что, по итогу, это Дазай как всегда утешит его и пойдëт дальше.        Будет ли это правильно?        Ацуши не знает. Только чувствует, как от постоянного волнения начинает болеть голова.        — Дазай... — вдруг зовëт его Куникида с какой-то странной интонацией, и Ацуши, успевший на миг забыть о его существовании, вздрагивает от неожиданности. Осаму не отвечает, но склоняет голову к плечу, щурясь. Ацуши кажется, что Дазай видит его насквозь, и от этого Накаджиме как-то неловко и жутко. Он вспоминает вдруг о том, что злополучная тетрадь всё ещё у Куникиды в руках. Что первые несколько дневников лежат аккуратно на самом видном месте на краю стола.        Становится стыдно. Ацуши кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать бессвязный поток извинений. Побороть в себе себя, вырасти и стать сильнее оказывается сложнее чем он думал, потому что каждый раз, когда он уверен в том, что справился, он ошибается.        Куникида молчит, так и ничего и не сказав, поэтому Дазай снова улыбается, театрально заламывая брови.        — О, нет-нет, Куникида-кун! Даже не пытайся, мой рабочий день ещё не начался! — и тут Ацуши вдруг осознаëт, что же смущало его всё это время. Что-то, что, словно перманентное беспокойство, не позволяло ему сосредоточиться. Какое-то до жути странное несоответствие. Этот шумный и яркий, игривый, иногда раздражающий, почти всегда безответственный человек, который почти физически не способен молчать на самом деле может быть тем самым мальчиком из дневника?        И тут в голову приходит какая-то до странного пугающая мысль: насколько процентов всё то, что они знали, ложь? Неужели Дазай способен был настолько сильно измениться? Или дело в том, что каждая его секунда в агентстве часть одной, чудовищно затянувшейся постановки? Но ведь это невозможно... Даже Дазай не способен на такое, даже...       — Вчера, в ходе расследования, мы с Ацуши проникли в старые архивы мафии, — Начинает Куникида не громко, но Осаму лишь щурится сильнее, лениво покачивая ногой из стороны в сторону. — Мы решили проверить на причастность к делу некоторые подозрительные бумаги... — Куникида замолчал, смотря на Дазая внимательно и словно бы выжидающе, а Дазай... По обыкновению дразнясь, притворялся, что не замечает.        — Это же замечательная идея, Куникида-кун! — воодушевлëнно воскликнул Осаму, простодушно улыбаясь. Не ожидая от него настолько ленивых и наглых уклонений от разговора, Куникида ощутимо растерялся. Пальцы его сжались на потрëпанной обложке. Возможно, в любом другом случае Доппо уже накричал бы на Дазая и послал его ко всем чертям за несерьëзность, но сегодня он молчал. — Ну и как, получилась? — участливо спросил Дазай, чуть задумчиво упираясь руками в столешницу позади себя. Куникида поджал губы.        — Ты сам знаешь, — Дазай притворно растянул губы в чуть удивлëнном: "о".        — Разве? — он на миг задумался, отводя взгляд к окну. Блики ламп отразились в его огромных карих глазах. — Мне казалось, меня с вами не было... — Пальцы Куникиды на обложке сжались сильнее. Он нахмурился и позвал почти жалобно, просяще        — Дазай...        Дазай вздохнул. Несколько секунд он смаковал интонацию, с которой прозвучало его имя. Он всё ещё смотрел в окно, высматривая в полумраке что-то своë сложное и таинтсвенное с лëгкой полуулыбкой на лице. Ацуши не решился потревожить его. Наконец, Осаму пришëл в движение. Он неторопливо поменял ноги местами, закинув правую на левую в обратном порядке, а после снова повернулся к ним с Куникидой. Он всё ещё не выглядел ни испуганным, ни даже напряжëнным. Притягательная, почти манящая расслабленность сквозила в каждом его жесте.        — Скорее не получилось, я не думаю, что мафия как-либо связана с его смертью. Это опасная организация, но это не значит, что она ответственна за каждую смерть в Йокогаме, а, как известно, сложно задокументировать то, чего не знаешь, так что... — Дазай развëл руками и непринуждённо улыбнулся.        — Почему ты так уверен в этом? — спросил Куникида, чуть сбиваясь с верного настроя на профессиональный интерес. Ацуши нахмурился и чуть нервно передëрнул плечами из-за необъяснимого, едва уловимого чувства дискомфорта, его обострëные, тигриные инстинкты почти вопили от какого-то сковывающего всё внутри ужаса. Он представлял себе этот разговор совершенно по-другому, быть может, более искренним и каким-то интимным? С чашкой горячего чая? С морем утешений, приятных слов и тëплых объятий.        Но Дазай как всегда внёс в планы свои коррективы, а Ацуши... Как всегда слишком медленно адаптируется к ситуации.        Почему вообще Осаму опять делает это? Сбивает, путает, лукавит и ëрничает? Невольно, Накаджима снова вспоминает Кëку... Молчаливую, мрачную и готовую на всё. Он вспоминает себя: испуганного, голодного, кричащего о помощи. И он не верит, вспоминая то всепоглощающее чувство отчаяния, вспоминая ужас одинокий скитаний и постоянных унижений, вспоминая эту ужасающую вину за один лишь факт своего существования, Ацуши просто не верит в то, что Осаму всё равно.        — Потому что Танаку-сана убила дочь, — Дазай легко пожимает плечами и продолжает так, словно то, что он говорит, очевидно и естественно. — Она сама нанесла удар, сама расчленяла его тело, а потом, когда срок давности прошëл, и большинство улик стëрлось временем, она решила вновь изобразить безутешную дочь и обратилась за помощью, чтобы наконец получить страховку, — тетрадь выпадает из ослабших пальцев и с глухим стуком опускается на пол. На распахнутых страницах дата в двадцать третье августа две тысячи пятнадцатого, и Ацуши смутно припоминает, что в этот день отряд Дазая отправился на зачистку доков. Кажется, произошëл взрыв, в котором погибло около пятидесяти человек... Да, точно... Пока Куникида читал, Ацуши обратил внимание, что уголок страницы, на манер закладки, загнут в сторону...        — Своего отца? — опустошëнно спрашивает Куникида, и Дазай всё так же невозмутимо улыбаясь, кивает.        — Я бы доказал, но мой рабочий день ещё не начался, так что... — Осаму тянет последнюю гласную, а после, словно переобувшись в воздухе, по щелчку пальцев переключается с темы на тему, как с канала на канал, — Кстати! А ведь Мизуру-тян очень красивая, правда? Как вы думаете, она согласится закончить свою жизнь двойным самоубийством? — он задумывается, сосредоточенно хмурясь. — Всё равно ей грозит пожизненное... — всё так же задумчиво продолжает он, но уже глуше, тише, словно бы самому себе.        — Но ведь это... Ужасно... — опустошëно шепчет Куникида, перебарывая внутреннюю дрожь. Кажется, эта ночь оставила на нëм и его идеалах какой-то тëмный отпечаток. Дазай усмехается, и, возможно это лишь игра воспалëнного воображения, но в этой усмешке Ацуши слышится что-то холодное и насмешливое.        — Ужасные вещи случаются, Куникида-кун, — преувеличенно сочувственно говорит Дазай. — Тебе стоит записать это в свой блокнот, — но Куникида не шевелится. Он не тянется к ручке, чтобы сделать запись, и не бросается вперëд с целью задушить навязчивого коллегу. Осаму вздыхает, кажется поняв, что шутка вышла не такой уж и удачной. Несколько секунд ничего не происходит, и пустой офис угнетает их своей тишиной. Всё это время Ацуши искренне пытается заставить себя сказать хоть что-то, но как бы он не пытался, сколько бы не кусал губы и не подбирал слов, ничего не получалось. В голове у него словно какой-то невидимый барьер в последний момент бил по тормозам, и Накаджима оставался лишь безмолвным наблюдателем.        — И ты поэтому такой спокойный? — наконец спрашивает Куникида. — Потому что в твоей жизни было столько ужасного? Потому что теперь ты настолько циничен, что тебе никого не жаль?! — его голос срывается на не вполне уместную эмоцию... Это... Что-то резкое, что-то между раздражением и отчаянием, Ацуши не понял точно. Дазай не сдвинулся с места, лишь наблюдал за идеалистом из под полуопущенных рестниц. Его взгляд был... Страшным. Он Ацуши напугал, слишком холодный, слишком неправильный, слишком цепкий. Этот взгляд лез в душу и что-то там неизменно ломал.        А это было больно.        Куникида вскочил со стула, так и не дождавшись ответа, а после сразу замер, словно запала его хватило лишь на это импульсивное и не обдуманное действие. Спустя ещё несколько секунд напряжëнного молчания, Куникида наклонился и молча подобрал тетрадь Мори с пола. Возможно, он надеялся этим заполнить какой-то пробел, но ничего так и не произошло. Никаких откровений, никакой магии момента. Наконец, Дазай вздохнул, чуть устало и даже искренне.        — Сочувствие не входит в мои должностные обязанности, Куникида-кун, лишние эмоции мешают думать и туманят взгляд, потому что полагаясь на мораль, мы неосознанно отметает от себя излишне шокирующие версии, которые вполне себе могут оказаться верными. Вот и всё, — он пожал плечами и улыбнулся. Но на этот раз улыбка совершенно не коснулась его глаз. Нет, он наблюдал. Внимательно, ревностно. Но не за Ацуши и даже не за Куникидой, с которым вëл беседу, нет... Всё его внимание занимала тетрадь Мори у Куникиды в руках.        Он знает...        И тут, словно тоже поняв это, Куникида поднимает тетрадь вверх и, установив с Дазаем зрительный контакт, спрашивает на удивление твëрдо и громко        — Ты знаешь, что это? — Дазай щурится сильнее, словно бы что-то взвешивая.        — Дневники Мори, конкретно этот четвëртый, полагаю, сложно сказать, этот чëкнутый пишет в одинаковых тетрадях одинаковыми чернилами, у него что-то вроде ритуала, столько лишних действий, вы не представляете!        — Дазай, это не шутки!        — А я и не шучу, — Осаму меняет ноги местами и картинно закатывает глаза. — Разве я ошибся? — нет. Он не ошибся. И Куникида знает это, Ацуши знает это и... Дазай скорее всего знает тоже... И всё ощущается так странно и нереально, что у тигра голова идëт кругом. Почему все они вообще оказались в подобной ситуации? Как всё исправить? Ацуши чувствует, что сейчас все они ступают на скользкую тëмную дорожку. Это отталкивает. Это будоражит. Это пугает и сбивает с толку.        — Тебе нужна помощь, Дазай!        — Разве?        — Я сезьëзно!        — Тогда хорошо        — Не спорь! Я абсолютно ув... Стоп, что?! — Куникида снова теряется, а Осуму, невинно улыбаясь, поясняет:        — Тогда я с радостью позволю тебе заполнить за меня квартальный отчëт! — Куникида досадливо поджимает губы, и Осаму снова вздыхает. — Понял, не удачная шутка, — он поднял руки в сдающемся жесте и дополнил. — Снова        Снова. Ацуши становится горько. Ему кажется, что это самая длинная ночь в его жизни и, возможно, когда солнце наконец полностью вступит в силу, эта мысль покажется ему глупой, но сейчас... Сейчас он слишком запутался и слишком устал, чтобы тратить время на споры. На что они с Куникидой вообще расчитывали? Что такой человек как Дазай вдруг начнëт плакаться им в жилетку? Захотелось ударить себя за наивность. Снова. Снова. Снова. Снова... Ну почему же он такой глупый то?!        — То, что происходило в тобой в то время не нормально! — Дазай не спорит но и не выглядит впечатлëнным. — Мы не можем просто оставить это так!        — А ты собираешься ворваться к Мори в кабинет и провести для него урок педагогики? — Осаму насмешливо выгибает бровь, его тон становится чуть строже, язвительнее, словно он тоже уже на взводе. — Брось, Куникида, у нас в агентстве все покалеченные дети с приветом, у Фукудзавы-доно фетиш на сирых и убогих. В моей жизни была чëрная полоса, я носил чëрный плащ, но окей посмотри на меня сейчас, — он разводит полы своего светло-бежевого плаща в разные стороны и несколько раз легко, показательно дëргает для убедителтности. — Белый и пушистый        Куникида поджимает губы.        — Почему ты всегда такой?!...        — Какой? — всё так же насмешливо перебивает его Дазай. — Не достаточно идеальный для твоих идеалов? — и ещё больше яда. — Не волнуйся, Мори как правило тоже был мною недоволен, это общая черта всех моих учителей, Куникида сенсей, — Куникида дëргается, словно его ударили наотмаш. Он бледнеет, смотря на Дазая разбито и растерянно. А после он уходит. Кладëт записи Мори на стол, педантично поправляет стопки с документами, забирает свой дневник и... Уходит. Так... Обычно?... Без криков? Без злости? И только то, насколько напряжены его плечи, позволяет Ацуши понять, что он не в порядке.        Дверь хлопает тихо, но Ацуши всё равно вздрагивает. Дазай молчит. Он всё также невозмутимо сидит на столе, и Ацуши почти шокирует тот факт, что Осаму так и не удосужился даже проводить Куникиду взглядом. Эта ссора ставит Ацуши в тупик, он не понимает, что ему делать: остаться здесь с Дазаем или бросаться вслед за Куникидой? Кто из двух его друзей сейчас больше нуждаетмя в его помощи? Здравый смысл нашëптывает ему, что никто. Он шепчет, что Ацуши только сделает хуже...        Но просто взять и уйти?        Минутное промедление делает выбор за него. Догонять Доппо с каждой новой секундой становится всё более бессмысленно, поэтому... Ацуши встаëт и робко подходит к Дазаю. Осаму сдвигается в сторону, небрежно скинув со стола какие-то бумаги, чтобы освободить для Ацуши место, и Накаджима родко садится рядом. Теперь они... Ближе? Но не то чтобы местоположение сильно меняло ситуацию. Ацуши всё ещё не понимает, что ему делать, а Дазай всё ещё не собирается ему помогать.        Молчание затягивается. А ночь меж тем плавно и неумолимо перетекает в утро. Пламенеющий закат сменяется ровным полумраком, и по комнате расползаются зловещие тени. Минута. Две. Три. Ацуши не может перестать чувствовать себя глупо но, возможно ему лишь кажется, но ему кажется, что во всём этом есть какой-то смысл. Ему кажется, что в этом молчании они каким-то необъяснимым образом сближаются и начинают чуть лучше понимать друг друга.        — Тоже собираешься читать мне морали? — наконец усмехается Дазай, и в голосе его Ацуши ощущает какую-то скрытую дрожь.        — А нужно?        — Не знаю...        — Я тоже... — Дазай рассмеялся холодно и чуть нервно.        — До сих пор слабо понимаю как общаются нормальные люди, — и Ацуши усмехнулся в ответ.        — Это точно... — Воспринимать Дазая так, не как наставника, ни как спасителя, ни как мудрого взрослого, который всегда готов предостпвить ответ на любой вопрос было странно. Но и в этом было что-то притягательное. Они словно понимали друг друга на каком-то особом уровне, и хотя их истории абсолютно не были похожи, что-то их всё таки объединяло. Одиночество? Насилие? Абсолютная потерянность? Это всё было так сложно и муторно, что болела голова. Ацуши никогда не был человеком, способным запросто разобраться в философии жизни. Так зачем пытался? Быть может, ему просто изначально следовало пойти чуть более искренним, более своим путëм?        — Осаму, — Дазай вздрогнул, перевëл на Ацуши чуть шокированный взгляд, а после, словно опомнившись, склонил голову к плечу и привычно прищурился. — Я не хочу давить на тебя и ломать тебя я не хочу, я просто всегда буду здесь, ладно? Я, и Куникида, и Рампо-сан, и Кенджи, Йосано, Наоми с Танидзаки и... Все! Все-все мы всегда будем здесь, ладно? А ты... Если когда-нибудь ты будешь готов, если когда-нибудь ты захочешь, то... Приходи, ладно?