Боль

      Джон Дейви Харрис был идеален во всём. Прямо-таки нечеловечески идеален. Так бы сказал каждый, кто хоть когда-либо его встречал, добавив, правда, что несмотря на продуктивный разговор, общаться с ним было неприятно.       JDH бы несомненно поспорил с каждым. Идеальным быть слишком скучно, он всего лишь хорош во всём.       Джон настоял на том, чтобы они остановились в таверне в городишке недалеко от Штормового Берега. Он скучал по родному Тевинтеру, пестрящему удобствами и красивой одеждой. Аскетичные берега, туманные горы и гущи лесов Ферелдена хоть и пестрили своим разнообразием, никак не могли сравниться с пейзажами Орлея, кроме того, в южной стране было значительно прохладнее. Южане и так, как будто застряли в Средневековье, так ещё и на Джона недобро косились все кому не лень, стоило ему показать, что он хоть как-то связан с магией.       Любые возгласы «Это же Инквизитор!» из презрительных сразу же превращались в смущённо-восторженные, стоило только Джону закрыть своей «проклятой рукой» очередной разлом, изрыгающий монстров, около какой-нибудь жалкой деревушки. Сначала ему действительно нравилось спорить с местными, ставить на место, наслаждаться чувством беспомощности, медленно поглощающим шовинизм, но спустя пару таких закрытых разломов Джону надоело разговаривать с идиотами, и он просто довольствовался тем, что брал еду и комнату для ночлега в счёт оплаты «помощи Инквизиции».       Он никогда не носил перчатки.       Оставив спутника внизу, Джон поднялся наверх, сразу в комнату. Лололошка обожал слушать песни бардов в таверне, иногда мог выпить что-нибудь не крепче пива, знакомясь с очередным человеком, гномом, кунари или любым другим существом, раса была неважна, за это его все и любили. Джону, впрочем, тоже было неважно, но совсем по-другому. И отношение к нему было другое.       Лололошка — храбрый воин, избавивший их от драконов. Он с драконьей душой, с драконьей кровью, но смеётся сейчас внизу, совсем как человек. Джон слишком хорош для того, чтобы быть человеком, слишком несовершенен, чтобы им не быть. Джон никогда не носит перчатки, его рука светится зловещим зелёным, совсем как разломы, из которых приходит смерть. Он резкий, остроумный, честный, не считает нужным тратить время на сглаживание углов, когда видит проблему прямо перед собой и знает как её решить.       JDH устало падает на кровать лицом вниз, успевая лишь разуться, и сразу же сжимается в комок, обнимая левую руку. Ладонь оказывается прижата к сердцу, но он не чувствует никаких стуков, скорее наоборот, грудью ощущается, как болезненно пульсирует открытая рана на ладони. Из неё, словно рвота, вытекает зелёная светящаяся гниль. Джон улыбается, комкая рубашку в кулаке. Полный бред. Игры разума. Пора заняться делом.       «Левая рука болит сильнее. Боль в покое, ближе к вечеру, ноющая, распространяется на лучезапястный сустав. Вспышки ощущаются только в непосредственной близости от разлома, боль острая, пульсирующая, в момент световой вспышки колющая. Сбивает с ног, но битве не мешает. Закрытие разлома сопровождается облегчением» Джон переворачивает песочные часы на тумбе и ставит пальцы правой руки себе на лучевую артерию.       «День 42.»       «Пульс 98 на обеих руках и на сонной артерии»       «Частота дыхания 24»       «Боль в теле другой этиологии не отмечается»       — Неприятно. — Джон хмыкнул, отложив блокнот с наблюдениями. — По всем признакам либо мне больно, либо у меня истерика.       Предпочтительнее думать о боли. Но инквизитор не привык врать самому себе и давать чувствам или личным интересам влиять на результаты исследования.       JDH сел лицом к окну, из которого в комнату нехотя вливался тусклый вечерний свет штормового берега. Возможно, даже хорошо, что они сейчас не под ярким и добрым солнцем Орлея. Прикрыв лицо рукой, он с силой надавил ладонью на глазные яблоки и поморщился. Потянувшись к подушке, инквизитор перетащил её к себе на колени и обхватил руками, стараясь дышать глубже и представляя, как сердце начинает биться медленнее. Внизу глухо играла музыка, воспевающая короля Севера. Ветер порывами заставлял дрожать старые ставни окон. На кровати лежал брошенный дневник в оранжевом переплёте. Он никогда раньше не вёл дневники, но кто знает, может эта дрянь отразится не только на теле, но и на его сознании.       Он бы предпочёл потерять руку, чем себя. Нужно было просто проконтролировать, распознать момент, если вдруг такое начнёт происходить…       Рука ныла невыносимо, Джон понимал, что его нестабильность виновата в этом, но отчаянно ничего не мог поделать, до боли сжимая её в кулак.       В его голове всегда было слишком много мыслей.       Монстры, исходящие из разлома, были похожи на искорёженные человеческие тени. Они передвигались так, словно всё их существо раздирала ярость и боль, умирали так, будто бы испытывали ужасающее наслаждение. Монстры были разрушены и изувечены, а их инквизитор, маленький трясущийся человек-       — Так. Ну и что это такое? Хватит. — Джон прикрыл глаза. Бо́льшая часть его душевных проблем всегда вырубалась на корню. Он просто переключался на что-то другое, переставал думать о боли, переставал жалеть себя. Проблемы не решаются слезами или криком, они решаются делами. Если есть выбор: начать что-то делать, что-то изучать, искать решение или страдать и плакать, то только идиоты выбирают второе.       Как же бесило. Бесило то, как страшно ему сейчас стать таким же искорёженым, то, как он ненавидит эти разломы и уродливый зелёный, как каждый раз безуспешно пытается понять, откуда же в Тени берутся все эти монстры. И не должен ли он, самолично вытащивший Довакина из такого портала, отправиться теперь в него вместо него? Как же бесило то, что JDH, как ни старался, всегда был лишь человеком.       Из тени ли эти монстры? И как мог живой человек быть там?       И сможет ли он?       Инквизитор не сразу заметил, как дверь открылась, впуская теплый свет лампад из коридора. Кровать прогнулась под чужим весом.       — Проваливай. — Джон нарочито спокойно промычал в подушку, в защитном жесте прижимая к себе руку ближе.       — Тебе снова больно? Почему не сказал? У меня есть эльфийский корень, могу сделать тебе что-нибудь.       Джон повернул голову, оторвавшись от подушки. Лололошка сидел сбоку от него, смотря в окно.       — Не уверен, что на мне это сработает, милый. — JDH усмехнулся, ложась щекой на подушку.       — Почему? — Довакин сразу же перевёл взгляд на товарища, поняв, что тот согласен на разговор.       — Эта боль другого характера. — Джон сильнее сжал руку. — Твои травки тут не помогут. А для эффекта плацебо я слишком много знаю.       Лололошка смешно нахмурился, переводя взгляд на тумбу у кровати, возле которой он бросил свои пожитки, вероятно полные всей той травой, которую он постоянно собирает в пути. Инквизитор мог бы поклясться, что видит, как он думает, и право слово, он снисходительно объяснил бы ему всё, но сейчас у него нет на это сил. Лололошка, видимо заметивший, как Джон смеётся над ним, улыбнулся ему в ответ.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь, это правда.       — Это неудивительно.       — Джон! Да, я не понимаю тебя иногда. Но это не значит, что я не могу помочь. — Довакин смотрел на него как родитель на ребёнка, словно это он здесь знает ответы на все вопросы, а гениальный учёный JDH не может решить элементарное уравнение. Беспамятная драконья душа, видящая сердца людей гораздо лучше чем несовершенный человек-Джон.       Драконорождённый придвинулся ближе, раскидывая руки в стороны. Джон возмущённо поднял бровь.       — Я настолько тебе нравлюсь, симпотяга?       — Ну же, Джон, давай. — Лололошка с непроницаемым лицом человека, пережившего сотни часов разговоров наедине с JDH, продолжал терпеливо сидеть с разведёнными в стороны руками.       Инквизитор замялся. Кажется, Лололошка эту глупость действительно говорит и делает серьёзно. Что ж, кажется, его маленькая копия ещё наивнее, чем он думал. Сила есть, ума не надо, вот уж правда.       — Мне это не нужно.       — …даже как эксперимент? — Джон хотел засмеяться. Но не сделал этого. И правда ведь, это что-то новенькое. Лололошка иногда шёл на такие очевидные хитрости и провокации, думая, что хорошо знает его интересы и черты характера. И никогда не называл это слабостями. Довакин не был неправ: физическая близость действительно может помочь эмоциональному состоянию, но... это же Джон. Обнимать другого человека для него звучит, как максимально неприятная и небезопасная вещь. А ведь они ещё даже не помылись после пяти дней жизни в палатках, что уж говорить о комфорте. — Ничего не случится. Попробуй.       Если бы это был не он. Не он, Лололошка, выглядящий точно так же, любящий ту же еду, что и он, поправляющий прядь волос так же, как и он сам. Если бы это был не он…       — Это всего лишь я, Джон.       Инквизитор придвинулся в ответ и позволил обнять себя, обхватывая руками товарища в районе живота. Только в этот момент контакта с тёплым живым телом Джон понял, что замёрз.       Лололошка не говорил ничего. Не гладил по спине, словно мать или женщина, не сжимал слишком сильно, словно потерял лучшего друга. Просто позволял обнимать себя, позволял сжимать свою одежду в болезненном порыве и обнимал в ответ.       Позволял дышать себе в плечо, пока дыхание наконец не выровнялось.