l. Товарищ Йети.

Времена, когда выжившие ещё позавидуют мёртвым.

Переступая очередное поваленное бревно, он неуклюже цепляется ногой за сук и летит в сугроб, не успев подставить руки. Мысленно ругается, не имея сил сделать это вслух, когда снег опаляет красную кожу лица — единственный участок тела, не защищенный одеждой. Холодно. Тяжело. Таких колоссальных усилий требует взять себя в руки, подняться и вновь продолжить тяжёлый путь, что он, расслабившись, остаётся неподвижным. Спустя время привыкаешь, окутанный мягким снегом, веришь мнимому ощущению тепла, потакаешь ноющим мышцам и ломающим костям, даёшь им передышку. Не хочется подниматься, не хочется вновь взваливать на свои плечи тяжеленный рюкзак и чувствовать колющую в ногах и желудке боль. Не бывает безвыходных ситуаций. Даже держа эту мысль в голове как самое ценное, что у тебя есть, цепляясь за неё, как за последнюю надежду, вера постепенно угасает, меркнет с каждым новым сделанным шагом. Он устал. Но, не имея другого варианта, медленно поднимается и продолжает, пошатываясь, продвигаться вперёд, ворошить ногами ровную поверхность снега, доселе не тронутую ни одной живой душой, и тяжело дышать, кутая щиплющее лицо в шарф. Он уже несколько сотен раз пожалел о том, что вообще посмел сунуться в лес. Но оставаться здесь с концами он не имеет права. И желания в том числе. Наручные часы показывают без пятнадцати шесть, как и вчера и позавчера. Привычка. Но, если поднять взгляд и осмотреться вокруг, верится в это с трудом — солнце, затянутое тучами пыли, совсем не пробивается на землю, не давая тепла и едва освещая округу. И пейзаж этот, погруженный в сумрачную дымку, такой красивый и завораживающий в первые несколько часов, теперь осточертел настолько, что становилось тошно от этой однообразной белизны, выедающей глаза. Лишь тишина и шорох собственных шагов по снегу. Тишина. Она выворачивает наизнанку своим молчанием, своей непредсказуемостью, своей всеобъемлемостью, непробиваемостью и нерушимостью. От неё не избавиться, не спрятаться, не убежать, когда она ходит по пятам и неслышно насмехается над твоей никчемностью, прячась в ветвях и за кривыми сырыми стволами. Когда-то она была раем, доступным не всегда и не везде. Теперь же она гнетёт, звенит и давит. Вокруг абсолютное ничего, кроме пустых полян или поваленных деревьев, за которыми, неожиданно, вырастают точно такие же пустые поляны и поваленные деревья. Главное не наткнуться на собственные следы, подумал бы он, если бы не поднялась здесь совсем недавно снежная буря, что смела и разровняла подчистую всё оставленное человеком. В том числе и следы, ведущие на волю. Тело и разум в упадке, желудок опустел ещё десяток часов назад. Двигаться заставляет чудом не рассыпавшаяся слабая надежда на счастливую случайность. Надежда, что за следующим поворотом его будет ждать выход на дорогу, ведущую хоть куда-нибудь, лишь бы подальше от этого въевшегося в мозги одинакового леса. Он уверен, что даже выбравшись на волю, эти заснеженные лабиринты не оставят его, придут в кошмарах… Показалось, что где-то вдали хрустнула ветка. Парень насторожился, встал на месте и прислушался. Тихо. Находясь в очень невыгодном положении, ослабленный и сбитый с толку среди безлюдного леса, он не решился игнорировать это щекочущее нервы ужасное ощущение чужого присутствия, которое, возможно, на самом деле всего лишь является игрой его уставшего разума, изголодавшегося по чему-то, кроме тишины. Слабый ветер всё ещё гуляет меж стволов и поднимает снежную пыль. Ничего, что вызывало бы подозрение. Осторожно, чтобы не создавать много шума курткой, оглядывается по сторонам, всматривается в каждое дерево и пространство за ним. Чем дальше вглядываешься, тем мутнее и смазаннее становится картинка, стволы объединяются в одну целую стену, а порошащий с неба снег только ухудшает видимость. В секунду его прошибает холодный пот, раскрывшиеся глаза терзает мороз. Небыстрое слегка пошатывающееся движение далеко впереди не даёт спустить с себя взгляда. Что-то или кто-то направляется в его сторону и черным размытым пятном почти сливается с окружающей средой. Он резко падает в снег и ползет за дерево — бежать в противоположную сторону себе дороже. Ружье, висевшее за плечами, быстро оказывается в ослабевших руках. Он старается выровнять сбитое дыхание и взять под контроль душащий страх, не дать панике охватить всё тело и свести мышцы, но ружье никак не хочет раскладываться, патроны никак не попадают в стволы. Сердце стучит в ушах, в горле, в голове. Он уверен, что ему не показалось. Это точно не животное: слишком высокая вытянутая вверх фигура. Было уже такое. Идя по лесу, закрываясь от снежного ветра, заметил он тогда вдали странную шатающуюся тень. Такой ужас он испытал впервые. Тень плелась впереди, металась, словно пьяная, из стороны в строну, а он, трясущийся и застывший, сидел и следил за ней мушкой со сбитым дыханием, щурился и жмурился из-за метущего снега. И фигура скрылась, юркнула за дерево и исчезла, как не бывало. И следов никаких. Ничего. И снова. Тот же ужас, но нет того оцепенения. Палец ложится на спусковой крючок. Нужно выждать. Выждать. Хочется выстрелить, затеряться в стволах самому, избавиться от напряжения, натянувшего каждую мышцу в теле, и противного пота, стекающего по спине литрами. Эта фигура идёт, ссутулившись, по диагонали. Обходит его, затаившегося. Плохая видимость и не посветлевшие ни на тон сумерки больше не помеха — из-за деревьев виднеется человек в пушистой черной шубе со светлым мехом у ворота, испачканном в чем-то темном и липком, в тяжелых черных сапогах. Руки в карманах, такое же красное молодое лицо, шапка-ушанка, чёрная челка, падающая на глаза. Никакого крупного оружия не разглядеть. Он ли ходил тогда в чаще? Как тогда вышло что они, разминувшись тогда, встретились снова? Невозможно. Краем глаза, по-видимому, идущий в шубе замечает контрастное темное пятно в снегу, поворачивается и отшатывается, увидев наконец торчащее из снега направленное на себя дуло, неподвижно замирает и вскидывает руки вверх. Наверняка также понимает, что теперь сбежать не выйдет. Несколько жалких секунд они, замерев, смотрят друг на друга, ожидая, что второй предпримет хоть что-нибудь. Стрелок всматривается ему в лицо, которое испуганным называть язык не повернётся — даже если в первую секунду в глазах проскочила растерянность, которая больше походила на замешательство, то сейчас от неё не осталось и следа. Человек в шубе сдаётся первым: — Надо же, ты застал меня врасплох, — одна из поднятых рук тянется, чтобы почесать затылок. — Руки, — отрезает стрелок хриплым от долгих дней молчания голосом, с трудом удержав палец на курке от нажатия. Тот не стал перечить и принял прежнее положение. — Сбрось всё оружие, что у тебя есть. Незнакомец на прицеле одной рукой достал из кармана причудливый складной нож, бросил его в снег перед собой и глупо добродушно заулыбался. Парень с ружьём опешил. — Это всё? — Спрашивает со сквозящим в голосе недоверием, и со стороны выглядит действительно сурово. Но глаза-то горят. — Точно. — Серьёзно? И ничего более? — Крутилось у него в голове и случайно вырвалось вслух. Слишком обескуражен он был сложившейся ситуацией. — Именно, так что, может, уберёшь ружьё? Точно отвлекающий манёвр. Не может же быть всё так просто. — Не волнуйся, у меня не припасено с собой ничего опаснее ножа, — улыбается. Теперь хочется выстрелить ему в ногу для устрашения. А может назло, чтобы стереть дурацкую ухмылку с лица. — А ещё у меня нет намерений тебе вредить. Стрелок поднимается из снега. Не отрывая взгляда от загадочного молодого человека, нехотя сводит ружьё с прицела и опускает. Кто знает, что на самом деле он может иметь при себе и о чём думать. Лучше держать его на расстоянии, а родное ружьё, спасавшее не раз − наготове. — И какие же, в таком случае, у тебя намерения? — Специально цепляется за его фразу. Если этот в шубе сейчас скажет, что заблудился и ищет выход — он ни за что не поверит. — Не поверишь, — прищуривается. — Я хочу выбраться из леса. Парень с ружьём смерил его особенно красноречивым взглядом. — Так ты, получается, местный охотник? — Продолжает незнакомый, опустив руки по швам. — Нет. — А ружьё-то у тебя что надо, добротная двустволка. Тогда, получается, тоже заблудился, что ли? Или у тебя берлога здесь? “Что за идиот…” — думает парень с ружьём, вновь ощущая отошедшую на второй план ужасную усталость и головную боль. Адреналин, бушевавший в крови, сходит на нет, слабеет зашкаливающий пульс и остывает тело. Теперь он вспоминает, что по-прежнему находится где-то в густом лесу, не знает, куда идти и как не упасть с концами. Эта встреча отлично отвлекла его от намного более важных проблем и прибитого состояния собственного тела. — Заблудился, — в конце концов выдыхает и подтверждает его предположение. — Тогда, может, поищем направление вместе? — дружелюбный и безоружный сунет руки по карманам, ловя на себе неодобрительный взгляд. — Вдвоём быстрее, легче и веселее. Ты вот, например, откуда шёл? — Если бы я знал, уже давно выбрался отсюда, — и достал из кармана пуховика маленький, что с легкостью можно было бы спрятать в своей ладони, компас. — О. И как ты с компасом-то заблудиться умудрился, приятель? Стрелок только в недовольстве закатил глаза, указал пальцем в потресканной кожаной перчатке на стрелку и сказал: — Я шёл на Север, не сворачивая. — Отнял глаза от компаса, посмотрел в направлении стрелки. — И теперь направляюсь туда же. — И указал пальцем. — Север. Человек в шубе уставился на компас, потом на указывающую руку, после на стрелка. С пару секунд помолчал, словно осмысляя что-то, после оглянулся по сторонам, сделал чрезвычайно задумчивое лицо и покивал головой. — Действительно. — А ты откуда шёл? — Стрелок спрашивает, опустив плечи и поправив сползшую шлейку тяжелого рюкзака, совершенно ни на что не надеясь. И почти сдаётся, когда слышит в ответ то, чего так не хотел бы услышать: — Если быть честным, я вообще без понятия, где мы сейчас с тобой находимся. — Северная тайга, — отвечает на выдохе, прячет компас обратно и поплотнее закутывается в шарф. — Я вижу. — Он слегка, почти незаметно, пожал плечами и сунул руки в карманы. — К несчастью она огромна. — продолжал парень в шубе. — Если пойдём дальше, к Северу, людей, может, встретим. Оттуда попроще будет. — Если встретятся люди, сумеющие направить, будет очень хорошо. — И вздохнул. То, что по пути ему уже дважды встречается другой человек, живой, готовый пойти на контакт, удивляет и заставляет подумать о небесной благосклонности к себе. Однако и этот, к сожалению, указать дороги не сможет. — Только вот все люди давно по убежищам сидят, от фона прячутся. Парень в шубе вновь пожал плечами и сказал: — И правильно делают. Я, конечно, очевидцем не был, но даже до той глуши, где я время коротал, слухи доходили о страхах в центре. Мол рвануло там не по-детски, с землёй сравняло на десяток километров. Пусто и мертво всё. — Приуменьшают. — Поёжился от кольнувшей в памяти картины и задувшего под пуховик и режущего по щекам ветра. — Вместо снега там пепел с неба сыплется. Ветром разносится ещё на невесть какое расстояние. По всему шару Земному разойдётся, как пророчат. Пророчили… Теперь уж не знаю. Связь давно потерял с человечеством. — Очередное и такое неожиданное совпадение! — Хохотнул в шубе. Безоружный и дружелюбный. От глаз его не укрылось, как стрелок передергивал руками и топтался ногами на месте. Он обратился снова: — Чего ж ты колотишься, на месте стоишь? Нам в одну сторону, так, может, выдвинемся? Пока будем стоять, только закоченеем и заразой напитаемся. Бдительность — та черта, которая не раз спасала людям их жизни в сомнительных ситуациях с сомнительными личностями. Возможно, это станет роковой ошибкой, ведь неизвестно, что этот парень из себя представляет, может ли он быть опасен, что у него на уме. Только вот пусть он и ведет себя подозрительно, он всё ещё может что-то знать. Или быть хоть немного полезен. Он ведь совсем не выглядит бедным заблудившимся: на вид бодрый и полный сил, без тени беспокойства, улыбчивое лицо, меховая, защищающая от ветра и снега шуба, теплая шапка. Ещё меньше он был похож на кого-то, кто особо голодает, бедствует или тяжело переживает последствия катастрофы, его совершенно не страшит, или он не хочет этого показывать, встреча с другим потерявшимся в лесу. Единственное, что указывало на его потрёпанность, это безобразно торчащая во все стороны щетина, судя по всему давненько не бритая; почти полное отсутствие всяких вещей также не вселяло уверенности. Доверия этот парень точно не вызывает. — Пошли. — Перекинув ружье за спину, он наконец начинает двигаться в прежнем направлении: вперёд, и только вперёд. Тот, долго не подумав, поднимает нож из сугроба, прячет его в меховом кармане и следует за новым знакомым, быстро нагоняя. Теперь они двигаются плечом к плечу, недолго идут в тишине, хрустят снегом. Парень с ружьем смотрит вдаль и прислушивается к чужим, почти ничем не отличающимся от своих, шагам. Кругом безветренная и чистая погода, морозный свежий воздух. Щеки розовые, ноги подмерзают. В конце концов, между заблудившимися неизбежно завязывается разговор: — Я уж думал, пристрелишь меня без всяких объяснений, — в голосе слышатся весёлые нотки. — Ружьё держишь уверенно, выглядишь грозно. И правда как охотник, который бывает здесь каждый сезон и знает местность наизусть. — Очень хотелось. — Почему-то так хочется обрубить этот его весёлый настрой. Чего он лыбится? Что его так веселит? Ведь у самого едва сил хватает ногами двигать. — Но пощадил. — Патроны не бесконечные. Пригодятся ещё. — И то верно. Хе-хе.... Не думал, что встречу кого-то в самой чаще. Уже было отчаялся, что вынужден вечно идти по лесу в одиночестве. — Поэтому ты такой активный? — Ну конечно! — Сказал он с такой весёлой интонацией, будто это само собой разумеющееся. —Теперь есть с кем поболтать. По лесу идти скукотища: тут деревья, там деревья, тишина. Язык примораживается к нёбу. Однообразие! Названный охотник только мычит в ответ. Будто это единственное, о чем стоит волноваться. Но всё-таки в этом он был прав. Теперь этот парень в шубе шумит рядом, пытаясь развести нового спутника на не совсем уместный сейчас светский разговор. Правда, что ли, язык примёрз? — Сам посуди, насколько мала была вероятность встретиться двум заблудившимся в этом лесу? А тут прям предо мной неожиданно вырастаешь ты. Ещё и с ружьём. Но чего без защиты? Одним шарфом последствий не избежишь. — Пыль давно осела, смысла нет. И его наличия тоже. — Я бы на твоём месте не рисковал. — Я заметил. — Заметил стрелок без улыбки. На лице парня в шубе тоже не было никакой защиты. — Как долго ты в лесу? — Хватит вести эти бессмысленную беседу, пора переходить к сути. — С сегодняшнего утра. А ты? — Со вчера. — Да уж... Теперь понятно, почему ты такой нервный и дёрганный. Зовут-то тебя, кстати, как? — Это ещё зачем? — Кажется, он сбивается с намеченного плана диалога. Этот парень точно знает, как правильно и, главное, незаметно заговаривать зубы. — Нужно же знать, как мне обращаться к новому приятелю по несчастью, пока мы не выберемся отсюда, – с этими словами он развеселился ещё больше. То ли всё идёт по его плану, то ли он идиот, которого так забавляет чужая реакция и попытки держать разумную дистанцию. — Я Хасан, приятно познакомиться. Даже если при нашей встрече ты был готов всадить в меня пулю! "Новый приятель" скорчил самую кислую мину, какую только умел. Этот Хасан и правда слишком много разговаривает. Никакой экономии сил. — Валентин, — сдаётся он. Иссяк диалог, и парни продолжили двигаться в наступившей наконец между ними тишине. Завывал ветер где-то сверху над голыми деревьями, сыпалась с веток снежная пыль. Поваленные сосны всё возникали то тут, то там, заставляя напрягаться и поднимать ноги выше. Таким образом долгое время, которое не представлялось возможным определить по одинаковому небу и отсутствию солнца, они продвигались по заснеженной чаще, обступали сломленные ветки, пока что-то, лежащее на снегу ровной темной полосой вдалеке между стеной из черных стволов, то возникающее, то скрывающееся за сугробами, не привлекло их внимание. Деревьев там тоже не виднелось. Валентин открыл было рот, однако его компаньон был быстрее: — О! Да там, кажется, рельсы! Они подобрались ближе, вышли наконец из-под соснового навеса и упёрлись в бесконечные железные рельсы посреди густого труднопроходимого леса. А сверху — теперь ничего не преграждало его обзор — белёсо-белое небо, полностью затянутое облаками. Такое небо, которое лицезреть возможно лишь снежной зимой.   — Рельсы всегда куда-то ведут, — рассуждал вслух Хасан, — а эти, кажется, как раз и должны нас к городу вывести. — Он повеселел, снова заулыбался. — Несказанно повезло наткнуться на них. — Не то слово… — Хоть какое-то, да ещё и такое приятное разнообразие. Удивительно, только появился Хасан, как вечные скитания по одной и той же местности привели к первым результатам. — Везение. Они взобрались по сугробам, что были им обоим почти по колено, на насыпь, где снега было ощутимо меньше. В спину сразу же ударило ветром, по щекам захлестали его рваные потоки − здесь, на открытой возвышенности, больше ничего не преграждало его движению. Но и идти было проще, даже если несколько дольше. Сверились с шатающейся стрелкой на компасе и поплелись по щебёнке вдоль рельсов. — Интересно, ходят ли вообще сейчас поезда? — Хасан осматривал рельсы под ногами с лежащим на них чистым и ничем не тронутым снегом. Из-за ветра, то стихающего, то вновь поднимающегося и шумящего, слышать друг друга становилось намного труднее, потому приходилось повышать голос. Это знатно истрачивало силы. — Должны. Не могли же они всё население только автобусами да грузовиками эвакуировать. Только если… — Задумался, прежде чем высказать свою догадку вслух. Нет, слишком мало информации о внешнем мире. Его спутник не обратил на эту заминку внимания, продолжая рассуждать. — Ты бы услышал шум состава даже в чаще, находишься уже ведь больше суток здесь. А они… — Хасан раскидал носком сапога снег, и взглянул на шпалы. Валентин обернулся к нему. — В общем-то, не выглядят, будто по ним в последнее время что-то ходило. — Замело? Тут всё замело. — Жмурится и пытается шарфом укрыть лицо от летящего в него снега. — На заброшенные похожи. Уж больно ржавые. — Он вновь оглядывается, помолчав, и продолжает задумчиво: — То-то я думаю бурелом кругом, плачевненько всё. Осталось надеяться, что действительно выведут хоть куда, к человечеству. Не хотелось бы снова по сугробам плыть. Валентин промолчал, думая только о том, как его угораздило в такой глуши оказаться, если рельсы действительно заброшены. Будто вьюга забралась в голову, перемешала и перекрутила всё, что там было, запуталась в ногах и застлала глаза, оставив только один путь — вперёд, и только вперёд. А маленький человек, ослеплённый и утонувший в переживаниях, не способный противостоять сметающей всё на своём пути стихии, полностью оказался в её власти. — Пойдём дальше. Немногое потеряем, если не выйдем. — Ветер со снегом забился меж складок шарфа, залетает под капюшон и режет щёки, из-за него, шумящего, пришлось повысить голос и почувствовать напряжение связок. — Может привал сделаем? Передохнём, уже невесть сколько тащимся, — Хасан тоже едва не кричал. Безветренная погода была так прекрасна, а из-за ветра температура, по ощущениям, упала ещё на десять градусов. — Сделаем, — неожиданно собственный голос прохрипел. Валентин прочистил горло, закрыв рот шарфом. И продолжил, когда они спустились с насыпи и пробрались чуть глубже обратно в чащу, где не так зверствовало. Даже сквозь перчатки промораживало, под куртку забиралось. — Ненадолго. Терять время нельзя. — Может и поутихнет. В чаще вновь пришлось окунуться в сугробы. Пренеприятное испытание в пути. Они расположились под сосной, скинув сумку и рюкзак с плеч. Привалы для перевода духа неизбежны в течении такой длительной и утомляющей дороги. Задержаться надолго не позволял мороз: приходилось подниматься и продолжать движение, пока не отморозились и ноги, и задница, и мозги. Хотя, впрочем, без ветра и в окружении снежных стен создавалась иллюзия тепла. Хасан, кажется, заметил, что новый товарищ поник и сделался совсем бессильным. И быстро нашёлся с вопросом: — Не скучаешь по солнцу? Или привык уже? — Привык. — Валентин смотрит в снег и понимает, как же он уже надоел. И раньше не любящий зиму, морозы и сугробы, теперь он оказался в своём кошмаре, который и не думает заканчиваться. И сколько ещё придётся пережить… — Что уж тут сделаешь. Уныло, правда. Не хватает. — Это точно. — Хасан, напротив, поднял голову к верху, ища глазами верхушки деревьев. — Ну, хотя во тьме не так уж и плохо, если есть, чем обогреться и чем подсветить. Всё-таки человек — существо, способное адаптироваться к чему угодно. — Говорил просто, без какой-либо ноткуи задумчивости. Будто всё это уже давным-давно было им обдумано. — Слишком уж замысловато мы устроены. Валентин тоже оторвал взгляд от сугроба, на который не мог больше смотреть, глянул в чащу, которая бы так преобразилась, выгляни и освети её солнечный луч, и, помолчав какое-то время, с досадой добавил: — Каждый день просыпаюсь с надеждой увидеть солнце. — Рано или поздно вылезет, — Хасан пожал плечами. К вечной серости и сумеркам, на самом-то деле, было не так уж и сложно приноровиться. Теперь они такая же обыденность, как метущий всё сильнее с каждым днём снег или жгучий мороз. — В сущности, думаю, всё окружающее во многом зависит от восприятия самого человека. Если не думать о том, что не знаешь, куда идёшь и выберешься ли ты отсюда, то дорога и настрой приобретает совершенно другой окрас. Не думая о том, что это твой последний поход, он таковым и не станет. А если станет, что ж, тут уж не подумаешь более. Разве не интересно, куда тебя всё это приведёт? — Действительно, — скептический тон Валентина говорил сам за себя. — Подумаешь только, что вскоре без пищи или замёрзнешь насмерть, или с голоду спухнешь. — Ты проголодался? У меня есть сухари. — Нет, — прозвучало с лёгким удивлением. То, что у него есть хоть что-то съестное, не могло не обрадовать. Однако едва ли одними сухарями возможно наестся. — Оставь. — Как хочешь. — И с места не двинулся. — Хм, к слову, ты вот, например, хоть одну зверушку встретил-то по пути? Валентин отрицательно покачал головой, немного приспустил шарф с лица, чтобы Хасан его слышал, и добавил, стряхивая засыпанный снегом рюкзак и доставая наконец старый термос с подстывшей водой — до этого руки совсем не слушались, теперь немного отогрелись: — Пока шёл, смотрел, выжидал, даже было. Вроде даже следы заячьи заметил, ещё какие-то четвероногие вроде лисьих были, я выслеживать стал, по пятам шёл, пока ветер не поднялся. Вот и оказался в чаще без ориентиров. Свернул не туда и всё. Вода не замёрзла, казалась даже едва тёплой. Хорошие термосы раньше делали. — Охотник-таки. — Улыбнулся Хасан чему-то в своих мыслях. А после продолжил чуть более серьёзно: — Вот и я тоже нет. Будто они вымерли все. Ну, или прячутся по норам в неспокойные времена и такие дикие морозы. В лесу-то холоднее. Поговаривали, что и мутаций не избежать. Но пока только поговаривали. Валентин в хмурой задумчивости отвёл глаза в сторону. Ещё в то время, как он только выбрался из города и пустился в свой пеший поход, повсеместно люди говорили о скорой адаптации не только их самих как вида, но и животного мира. Зверьё или повымирает, или, кто более к тому предрасположен, приспособится к жизни в суровых морозах и сможет разорвать на части даже подготовленного человека, если не повезёт наткнуться на особо крупного представителя. Шкура их становится всё более жесткой и упругой, добраться до мяса становится труднее, мех всё гуще и длиннее, когти крепче, клыки острее. Это совсем не утешало, хоть и было лишь теоретическими рассуждениями. Однако и численность их, судя даже по собственному опыту, резко сократилась, превратив лес в почти безжизненный лабиринт. Но всё-таки особо внимательным быть не повредит. — Я всё-таки буду надеяться, что никакая мутация нас не потревожит. И сейчас, и впредь. — Это, наверное, вряд ли. До конца не ясно, что конкретно происходит с миром и с живностью в том числе. Это только предстоит выяснить оставшемуся в живых человечеству. И не умереть в процессе, желательно. С передачей информации сейчас ой какие проблемы. То не ловит, то нет связи. Радио — вот, что действительно ценно сегодня. Вернулись словно на пару веков назад, хе-хе. “Это точно”, — подумал Валентин безрадостно. Столько бед свалилось как снег на голову, столько жизней погубили. Предаться унынию не позволяет нарастающее покалывание в ногах, и он решает подняться. — Пошли, — тяжело вздыхает он, завернув горящие щеки и нос в шарф. — Вроде поспокойнее стало. А идти ещё невесть сколько… К счастью, в постоянном движении ужасный мороз почти не досаждал, а тело всё ещё могло вырабатывать тепло. Что будет после, когда на чистую белизну с мутного неба спустятся сумерки, которые уже потихоньку давали о себе знать, думать не хотелось. Рельсы по-прежнему нескончаемо тянулись вперёд. Во время пути они так же обнаружили голые столбы линии электропередач, у которых оборванны с двух сторон провода. О напряжении не шло и речи. Когда-то вырубленный участок леса специально для этих станций зарос вновь, и расчищать его нет смысла. Теперь чисты от древесной растительности здесь только насыпь и заснеженные рельсы. — Будь они целы, они с большей вероятностью вывели бы нас куда-нибудь. Может привели бы к станции… А так я всё больше убеждаюсь, что мы находимся в совершенно заброшенной всеми местности. — Рельсы тоже с немалой вероятностью могут куда-нибудь нас привести, пусть даже заброшены, — Валентин пожал бы плечами, не будь на них тяжеленного рюкзака, набитого всеми возможными вещами, и ружья. Кажется, в одном они с Хасаном бесспорно похожи — абсолютное спокойствие в ситуации, подобно нынешней. Паника лишь растратит силы, тревога утомит. Оба знают это, вот и встретились теперь: один, что шутки шутит, не меняясь в лице, и второй, что суров и совсем капельку подозрителен. Всё-таки это какое-никакое везение наткнуться на себе подобного без всякого явного злого умысла: вдвоём действительно становится легче. Одиночество запросто может свести с ума любого и в менее экстремальных условиях, а быть одному в сотнях квадратных километров непроходимого зимнего леса, значит легко лишиться всякой надежды на спасение и, быть может, и собственной жизни. Чудодейственно, по-настоящему удивительно влияет общество на человека, и так гадко становится от мысли, что без него человек едва ли сможет существовать. Даже простое нахождение другого рядом, пусть и с минимальным взаимодействием или отсутствием такового вовсе, может выручить, избавить от гнусного чувства, придать сил или вытянуть с самого дна. Сколько часов, которых не счесть, они шли, а пейзаж кругом и не думал меняться. Со временем даже Хасан затих и стал молча шагать рядом. За всё это время по рельсам не прошло ни одного поезда, подозрения укрепились. Облака сгустились, ветер вновь стал больнее резать по щекам, снег теперь большими клубами поднимается с земли и летит прямо в лицо, мешая, усугубляя и без того не лучший обзор. Становилось темнее. Ещё около двух часов, если Валентин не ошибается в своих расчётах, — и рук своих видно не будет. Они оба станут прекрасной беспомощной добычей. Хасан вновь решил первым разбавить молчание, которое, по ощущениям, начинало приобретать совсем безрадостный окрас: — Кажется, метель собирается, — задумчиво протянул он, повернувшись к товарищу и прикрыв лицо ладонью с той стороны, откуда мело. Валентин сделал то же самое. — В такую погоду лучше не высовываться. И не оставаться на открытой местности. — И что ты предлагаешь? — Спуститься в чащу? Валить деревья и делать навес из брёвен? Разводить костёр у упавшей сосны? Может, зароемся в снег и сделаем берлогу? Говорят, в таких сооружениях из снега очень тепло и ветра не будет. Думаю, нам стоит попробовать. Или у тебя есть тент? Твой багажник выглядит так, будто оттуда можно достать что угодно.   — Пойдем дальше, — твердость в голосе Валентина была непробиваема, хотя лицо его выглядело совсем осунувшимся, а напрягаемое горло слегка хрипело. — Логичнее будет остановиться здесь и, пока ещё хоть что-то видно, соорудить ночлег. Хотя бы костёрчик развести, приятель. Целее будем. — Не нужно, — он указал вперёд, и Хасан послушно перевел взгляд, поморщившись. — Кажется, там что-то есть. Вернее, нет, там леса нет. Заканчивается? Они оба стали всматриваться вдаль, пока ещё не стемнело настолько, что не будет видно и лиц друг друга. — Действительно, заканчивается. Погоди, — Хасан замер в недолгом ошеломлении, когда они, пройдя ещё некоторое расстояние, вновь уставились вперёд. — Что это? Там, сквозь редеющие деревья, вьюгу и спускающуюся темноту, начинал виднеться пустырь, а среди сереющего снега, задираясь аж под верхушки деревьев, но не превышая их, показалось нечто чёрным плотным силуэтом. Парни переглянулись. Валентин сморгнул с ресниц налипший снег и сумеречную пелену, чтобы точно быть уверенным в том, что он видит, не начать сомневался в своих глазах. Поверить в то, что это иллюзия или игра воображения намного проще, чем в то, что там действительно есть что-то, кроме снега, деревьев и пустоты. Но, к огромному счастью, Хасан тоже это видит. — Не знаю, но, пока ещё хоть что-то видно, можно узнать. Пойдём. И они двинулись из последних сил, стараясь перегнать время. Нечто впереди дало надежду, заставило сердце работать усерднее, а ноги, не чувствуя боли — нести уставшие тела вперёд. Деревья поредели, но пустырем на самом деле оказался большой свободный от деревьев участок, удивительно не заросший, а поодаль вновь возвышались сосны непроходимой стеной. Там же находились остатки разрушенных станций линии электропередач и пара-тройка давно неработающих фонарей. — Так это сторожевая вышка! — Хасан засверкал. Теперь-то им с большей вероятностью не придётся ночевать под открытым небом. — Думаешь, там есть кто-то? Валентин вгляделся в маленькие издали окна. В них было темно. — Осторожно подойдем поближе и разузнаем. Смотри по сторонам. — Посмотришь тут, — незлой сарказм, склоняющийся к поднимающемуся и метущему снегу, был очевиден. — Кажется, в такую вьюгу тот, кто жил бы тут, сидел бы сверху и не высовывался. — И всё-таки будь внимателен. Хасан показал ему красный большой палец в ответ и ослепительно улыбнулся зубами. И натянул капюшон пониже, вырвавшись вперёд — в лицо попало. Быстро они преодолели расстояние и оказались вблизи. Под ногами широкая бетонная плита, вероятно когда-то бывшая перроном, торчит из железных прутьев покосившееся ограждение, какой-то знак, на котором не различить сейчас ни надписи, ни рисунка. И, если повернуться к рельсам спиной, перед носом разворачивается свободное пространство, посреди которого возвышается черная бездушная вышка. — Безлюдно и пусто, — подытожил Хасан их общие мысли, наклонившись к товарищу, тоненькие щёлочки глаз которого также прикованы к черным вертикалям, к пересечению железных балок, к не кажущейся надёжной лестнице. Как заброшено все остальное, так и вышка выглядит потрёпанной, шаткой, словно стоит на спичках, хотя конструкция для таких сооружений классическая, с металлическим каркасом. Валентин махнул рукой, они спустились с перрона и стали пробираться к ней сквозь толщенный снежный слой. — Так она ещё и тренога! — Хасан воскликнул, и указал на один из четырёх столбов, что погнут у самой земли. — Не очень-то безопасно, ну, впрочем, жаловаться не на что. — Следов нет, — пробивающим шум ветра криком ответил ему Валентин, в это время осматривающий округу настолько внимательно, насколько это позволяла заставшая их метель. И после добавил уже тише, скорее для себя, чем для другого: — Даже намёка на них нет. Либо замело, что менее вероятно, либо она и правда пуста. До Хасана едва достигли его слова, заглушаемые тканью и ветром. Отвечать он не стал, обошёл вышку и остановился у лестницы. Несколько первых железных ступенек словно оплавлены, какие-то вовсе отсутствуют, искривлённые перила, вмятины. Валентин догнал его и остановился рядом, также изучая хлипкую конструкцию. Интересно, что там сверху? — Досталось же ей… — Хасан снимает рюкзак, недолго роется в нем, достает фонарик на батарейках, проверяет, работает ли он — на удивление самого Хасана заработал. И как только батарейки выжили? — и вновь забрасывает рюкзак на плечи. — Поможешь? — Как ты... — Давай, подсади меня. Быстренько сгоняю на разведку. Рта Валентина не видно, но Хасан уверен, что он сейчас открыт. И не дожидаясь, пока он что-нибудь возразит, продолжает сам, улыбнувшись ему: — Будто бы у нас есть другой вариант. Валентин смиренно выставил сцепленные в замок ладони вперёд и Хасан, одной ногой встав чужие руки в перчатках, ухватившись за кривые поручни, не без толчка от товарища взлетел по заснеженной лестнице, цепляясь за все подряд. Чуть не слетел вниз, проехавшись по скользкой ступеньке подошвой. Что-то страшно заскрежетало. Товарищ снизу настороженно прищурился, но особо переживающем не выглядел. — Убейся ещё на этой лестнице, — только крикнул Хасану он и почувствовал неприятное першение в пересохшем горле. — Ни за что. Так скучно я точно не умру. — Он помахал рукой с фонариком. — Я мигом, а ты постой на шухере, — и стал стремительно, но осторожно взбираться наверх. Пару пролётов и ступеньки закончились, а под ногами теперь квадратная платформа, окружённая простым железным ограждением, таким же, как и на перроне, в метре от стен для предотвращения случайных падений с высоты. Можно обойти кругом и посмотреть во все стороны, насладиться одинаковым лесом, просмотреть не скрытые за стволами пути, издали заметить приближающийся поезд. Удобно. Металлическая дверь, хоть в ней и был установлен замок, открылась без особых усилий, так что он направил фонарь внутрь и принялся осматриваться. Со внутренней стороны на двери есть щеколда и небольшая сломанный крючок. Помещение очень компактное, даже тесное, раз одному Хасану в ней достаточно мало места, низкий потолок, в который, будь он ещё на сантиметров двадцать выше ростом, упёрся бы головой. Такие вышки, площадью около три на три метра, на одного человека обычно и рассчитаны. Слегка подгнивший деревянный стол, какие-то коробки под ним, оставленные кем-то дрова? Это им только на руку. Совсем небольшая горстка... О! — Вот это да... — тихо проговаривает Хасан себе под нос, видя старую буржуйку. Даже для трубы в крыше место есть. Кто-то не поленился обеспечить себе комфорт. И не забрал ведь это чудо с собой. Он высовывается из дверей с улыбкой до ушей, уверенно спускается подаёт трудно различимому в сумерках товарищу руку, сообщая: — Да мы с тобой везунчики! Забирайся, приятель, ночлег со всеми удобствами найден. Почти что пятизвёздочный отель. С отоплением! Валентин одаряет его недоверчивым взглядом. Но молча взбирается следом, схватившись за протянутую руку в перчатке — Хасан втащил его наверх. — И правда, везунчики... — И ведь не обманул. Оказавшись наконец в спокойном, скрытом от смертельно холодного ветра помещении и закрыв за собой дверь, удаётся слышать друг друга без проблем. Щёки красные и болят, рукам того хуже. Валентин замечает и сразу же трогает выключатель у двери — света, ожидаемо, нет. Лампочка перегорела, или на самом деле под ногами хрустят её осколки. Тесновато, привлекает глаз немытый плешивый квадратный коврик у двери, а вокруг него железный промёрзший пол. Вся обстановка эта никак не указывала на пребывание в недалёком прошлом здесь хоть кого-то: ни одной личной вещи, ничего полезного, оставленного второпях, если бы здесь кто-то проживал и лишь отлучился на время. Даже оставленная жалкая кучка дров под столом выглядела совсем старой и не тронутой многие недели, месяцы. Наверняка Хасан тоже обратил на это внимание. По крайней мере Валентин надеется, что обратил. Может ли сюда совершенно вернуться кто-то? Вероятно, что нет. Скинуть тяжеленный рюкзак, тянущий вниз своим весом и удваивая нагрузку на колени, с плеч — настоящее блаженство. Размять суставы, пошевелить затёкшей шеей и почувствовать расслабление в вечно напряженных мышцах, наконец почувствовать ничем не отягощаемую лёгкость своего тела и прямоту спины… В свете фонарика Хасана стоит лишь буржуйка, приковавшая его внимание, так что Валентин снимает с рюкзака привязанную к нему керосиновую лампу. И достает огниво, с первого раза выпуская искры и поджигая фитиль. Похуже электрического, зато надёжно. И прослужит дольше, и теплом одарит. Хасан, заметив огненный отблеск на металле, обернулся. — Можешь выключать, лучше экономить заряд. — Посоветовал Валентин, и оставил лампу на столе. Хасан не смог удержаться от комментария: — Уютнейшая вещь, керосиновая лампа, но я за электричество! — И отвернулся, продолжая разбираться с печкой. — С полом нужно что-то придумать, — озвучил свои мысли Валентин, разматывая шарф и оставляя его на столе. Весь во льду и снегу. — Он ледяной. — Вроде визуально целая, к низким температурам устойчивая, к высоким и подавно, чугунная. Понятно теперь, почему не забрали, — Хасан стучит по покрытию, прислушиваясь к звуку внутри. — Вытащить с собой такую тяжесть даже втроём нелегко, учитывая эту лестницу. А она, кажется, довольно качественная. Интересно, какого года, сколько стоит тут, как часто пользовались… Сейчас как запалим! Тут всё просто — вниз уголь или дрова, вот на это, — указал пальцем на круглый диск со сквозными щелями, — для посуды. Крышка тоже ничего. А с полом… Растопим буржуйку, нагреем, и будет он теплым. Для ночёвки сойдет. Давай сначала перекусим. По-моему, самое время. Валентин противиться не стал. Пусть Хасан занимается розжигом, а он осмотрит тут всё и позаботится о перекусе. Первым делом он из интереса полез под стол за коробками. В них оказалась целая гора бумаги. Газеты самой разной давности, документы, исписанные от руки листы, связанные ниткой, блокноты, как пустые, так и наполовину заполненные записями, бумажная папка... Для розжига, наверное. — Здесь есть газеты. — Газеты! Это просто клад! — Возрадовался Хасан, кое-как оторвавшись от объекта своего интереса. — Их можно и на пол, и в печь их можно, для растопки, — одна из них уже была свёрнута и заброшена в топку. —И противогаз… — протянул Валентин, продолжая копаться в коробке. — Теперь ты в защите будешь, повезло! — Даже не оторвался от своего занятия. — Я бы не рисковал… — Оценил его взглядом, но прикасаться не решился. Противогаз выглядел потрепанным, кем-то использованным и не вызывал желания вдевать в него свое собственное лицо. Хасан поджигает край газеты от пламени керосинки и забрасывает к дровам. Медленно, но уверенно огонь распространяется по щепкам, затрагивает заготовленные кем-то бревна и разгорается в полную силу. — Вот тебе и электричество. Нет огня, что ли? Хасан только пожимает плечами и многозначительно глуповато улыбается, расстегивает шубу. — Что у тебя из пищи? — Не добившись ответа, задаёт следующий вопрос. — Сухари. — Я помню. И всё? — Сухпай. Валентин качает головой.   — Этого должно хватить, чтобы вскипятить воду, — отойдя кратковременного замешательства, он приглядывается к горящим в буржуйке веткам и пристраивает кастрюльку с водой из фляги, кипячёной и очищенной ранее, сверху. — А вот с поддержанием тепла на ночь встаёт вопрос. — После еды станет теплее. С утра пораньше сходим за дровами. — Главное не замёрзнуть насмерть за ночь. — Раньше ляжем — раньше встанем. Погоди, а откуда у тебя кастрюля? Ещё и флягу где-то раздобыл! — С собой ношу, — парень недоверчиво прищуривается, держа в руках маленькую, почти крохотную алюминиевую кастрюльку, которая запросто помещается в любой походной сумке. — Полезные вещи в подобное время и в подобных условиях. У тебя что, и посуды никакой с собой нет? Хасан снова пожал плечами с не читаемой улыбкой. — Она бы мне не пригодилась. Наверное. — А пил откуда? — С ладошек, конечно. А что варить будешь? Валентин покачал головой. Но всё-таки ответил: — У меня есть тушёнка, пару картошин… Крупа должна была заваляться. Сейчас разберёмся. С голода не умрём. Не должны. — Надо же. На самый последний момент, что ль, хранил? — Всегда про запас имею. Чтобы сушками не давиться. — Зато у меня ноги не подворачиваются, и спина пополам не гнётся по дороге. А сухарей и пайка мне вполне хватило бы. — Сомневаюсь. Никакой предусмотрительности. — Никакого отягощения по дороге! Валентин нахмурился. Своими идиотскими ответами Хасан заставляет его чувствовать себя тупее. Изначально кажущийся подозрительным, теперь он предстал перед ним совершенно несамостоятельным и беспечным молодым человеком, не видящим дальше своего носа и не думающим о завтрашнем дне. Как он до сегодняшнего-то дожил? С таким-то набором вещей. И всё-таки, откуда он здесь взялся? Не выглядит как кто-то, способный на коварный план. Абсолютный дурак. Держа свои мысли при себе, Валентин лишь вздыхает и, взвесив все плюсы и минусы, говорит: — Поделим припасы. Показывай свой паёк. Хасан протянул ему запечатанный герметичный пакет. В железной комнате ощутимо потеплело, но все ещё недостаточно, чтобы полностью снимать верхнюю одежду и разуваться. Зато можно расстегнуться, не прибегать к перчаткам — наконец удалось отогреть чёрствые руки. — Что это такое? — Валентиновы брови сошлись на переносице. — Паёк, — как ни в чем не бывало отвечает Хасан. — Я понял. — Он опускает руку в распечатанный паёк, наполненный разными сухими перекусами и прочим, и вытаскивает оттуда один прямоугольный батончик, завёрнутый в пергамент и на вид сделанный из обыкновенного сена. Непонятное наполнение, рыхлая структура, ничем не пахнет, слегка липнет к рукам. — А это что? — Батон, — тот всё так же немногословен. Улыбается в ответ на рвущий на куски взгляд и всё-таки поясняет: — Это питательный батончик, в котором содержится необходимая треть от суточной нормы требуемых для организма компонентов. Ешь такой три раза в день — останешься сыт и здоров. Ну, по крайней мере в теории. — Это выглядит, как спрессованные деревянные отходы или корм для скота. — Валентин был скептичен. — Откуда он у тебя? Никогда прежде не встречал. — Слышал, недавно изобрели с целью борьбы с надвигающимся голодом. Весьма удобно. И компактно. — Вновь мастерски избежал ответа. Ему не повезло, что Валентин не из тех, кого это остановит. — Кто изобрёл? У тебя-то он как оказался? — Судя по всему, люди неравнодушные. И головастые. Эта партия — экспериментальный продукт, потому и за качество или действие я не ручаюсь. А мне, считай, по случайности достался. Я так же, как и ты, считай, впервые держу в своих руках и сам ещё не пробовал. И хотел бы знать состав. Ты выглядишь, словно надзиратель на допросе. Тот быстро опомнился и покачал головой. И правда, хватит вопросов. Он растерял весь энтузиазм после этого замечания, но о самом главном ещё успеет спросить. — Я бы и не решился. Выглядит неубедительно. — Сказал он. Хасан заулыбался и развёл руками: — Голод, Валька, не тётка! Валентин не ответил и стал выкладывать батоны на стол под счёт. Как Хасану верить, если по ощущениям он несёт полную ахинею? И всё-таки не похож он на простака, даже если и ведёт себя соответствующе. Откуда-то у него взялся паёк с новой странной и невиданной ранее заменой полноценного питания. Если он один из тех, кто приложил руку к разработке, что, конечно, вряд ли, но и исключать нельзя, то что он вообще забыл в лесу? Пока грелась вода, парни разрезали одну из коробок на картонные прямоугольные пластины, свалив всю макулатуру из неё под стол, и застелили пол напротив буржуйки в дальнем углу. В бумажках они пороются после еды и восстановления сил. Валентин пороется. Он открепил от рюкзака спальник, который ещё в лесу вызвал неподдельно яркие эмоции и кучу вопросов у Хасана, и уложил его на картон — мягкое место для ужина. — Гниловат картофель. Да и подморозило. — Хасан, одолживший свой складной нож, с видом знатока наблюдал за тем, как Валентин очищает корнеплод от кожуры. — Поэтому первым и съедим. И тушёнки добавим полбанки. Остальное на потом. — Давненько я мяса не ел… И ели прямо с кастрюли. “Ну что за сказка!” — приговаривал Хасан, жуя превкусную варёную картошку железной походной и любезно ему предоставленной вилкой из комплекта товарища. Сам Валентин пользовался ложкой. Заедали хлебцами с пайка. Теплая вода, оставшаяся в термосе, служила питьём, а мягкий спальник под задницей — отличной периной. Остальные составляющие сухого и довольно нестандартного по своему содержанию пайка, в том числе и новые “батоны”, были распределены Валентином на следующие дни так, чтобы не приходилось подолгу голодать и было чем пополнить силы в течении их похода. Хасан не возражал. Кажется, он насовсем отдал контроль над ситуацией в руки товарища по несчастью, плывя по течению. Какая неосмотрительность. После еды заработал желудок, тепло разогналось по телу. А из-за нагретой буржуйки стало совсем горячо, так что верхняя одежда наконец могла быть снята. Чувство наполненности внутри прекрасно. И чувство это особенно ценится, когда пища и количество её приёмов строго ограничены. Валентин поставил кипятиться остатки воды из термоса. Какое-то время они сидят в тишине и раздумывают. За окнами бушует вьюга, ветер бьет по металлу, воет, что-то скрипит, ломаются ветви где-то в лесу, а рядом уютно трещит огонь, перенимая на себя всё внимание, завораживая и успокаивая. Вся эта буря там, за стенами, а они в кои-то веки в безопасности, сыты и так ужасно вымотаны. С тонкого запястья соскользнули наручные часы. Хасан моментально за них зацепился: — Я думал, у тебя побольше мышечной массы будет. А ты, приятель, оказывается, совсем дрыщ! Часы не держатся, и три кофты твоих на тебе как на вешалке висят. Валентин дёргается от внезапности, с которой Хасан вновь встрял в убаюкивающую тишину и так нещадно её разорвал. И протыкает его взглядом, ведь возразить нечего: под его огромным пуховиком на самом деле оказалось хрупкое костлявое и постоянно мерзнущее тело, пусть спрятанное под утеплённой водолазкой и двумя меховыми кофтами. Острые локти и подбородок, тонкие кривоватые ноги, которые действительно чуть ли не подворачивались, когда приходится перетаскивать на себе тяжести, сухие тонкие, как сучки, пальцы, вытянутое лицо с чётко выраженными скулы, тонкая шея и общий несколько болезненный вид. — Совсем не ешь, что ль? — Взгляд Валентина стал ещё более суровым, но высказаться вслух Хасан не дал. — Согласен, по тебе и так всё видно. Так, значит, который сейчас час? — Они стоят. — Валентин вздохнул. Сам ещё не привык, что находится в безвременном пространстве с явно удлинившемся из-за затянутого тучами неба тёмным временем суток. — Тогда зачем носишь? — Он хмыкнул. Наверняка это дополнительный груз для такой незавидной ширины запястья. — Подарок, — отвечает, только чтобы тот отцепился от часов. И одним глазом мимолётно оглядывает улыбчивую физиономию, которая ранее схомячила двойную порцию от его обычной. И нагло потребовала добавки. Ведь он сам, сняв с себя пушистый свитер, одетый теперь в одну облегающую утеплённую кофту, перестёгнутую ремнями, которая будто была ему мала, выглядел намного более живым: румяные щёки, блестящие глаза, вытянутые в улыбке губы, широкие плечи, большие крепкие мозолистые руки, хорошая, но явно уменьшившаяся от недостаточного питания мышечная масса, длинные ноги. Видать, не просто безалаберный бездельник, за которого себя выдаёт. Может ли он быть опасным? Может ли ударить в спину? Можно ли ему доверять? И ведь по виду совсем не определить его возраста. И тридцать не дашь, и на два десятка не похож. — Сам-то немногим отличился. А в шубе побольше казался. — Я хотя бы без мышц не остался! — И ешь за троих. — Нужно же поддерживать себя в форме. А ещё лучше вернуть свою прежнюю. Не то стану как ты. Костлявый и тонкий, как лист осиновый на холоде дрожать буду. Какой тогда от меня прок будет? Валентин не ответил, лишь вздохнул, поразмыслил пару секунд, отвернулся, оставив посуду около буржуйки, поднялся и принялся осматривать висящие на добром слове подвесные ящики. Хасан продолжал: — Особенно зимой. Когда сохранение тепла очень важно для выживания. А где тепло у дрыщей хранится? Правильно, нет его вовсе. Кожа да кости ведь. — О, да тебе повезло, — он поворачивается к Хасану, легко проигнорировав всё бесполезное, сказанное болтливым товарищем и обнаружив в ящике аптечку и железную кружку. — Не придется с ладошек лакать. Прокипятить и будет как новая. Благо снега кругом навалом. Сходи, набери как раз. И в кастрюлю заодно. Профильтруем. — Давай. А вообще, я считаю, что стоит оставить все дела на завтра, лечь спать и набраться сил. Как говорится: поели, можно и поспать. — После того, как снег притащишь — пожалуйста. Хасан больше не возражал, лишь накинул шубу, спрятался в капюшоне и шагнул за дверь. Валентин, на самом деле, тоже очень хотел бы лечь и уснуть беспробудным сном ещё после ужина. — Ты для питьевой воды тоже снег топишь? — Спрашивал быстро вернувшийся Хасан, когда вернулся, держа в руках две ёмкости, доверху наполненные снегом. После еды и недолгого выхода на мороз он порозовел, похорошел и стал ещё веселее, несмотря на то, что действительно следовало бы успокаиваться и ложиться. Он закрыл дверь на щеколду и потянулся, скинув шубу. — И фильтрую. — Надо же. Мы знакомы всего полдня, а я даже не сомневался, что ты позаботился и об этом. Ещё и фильтр с собой? — Самодельный. Из марли. — Как всё продумано… Пока кипятилась вода, Валентин лазил в аптечке. В ней не оказалось почти ничего полезного, исключая старый бинт, баночку перекиси водорода, несколько пустых и одну бутылочку почти полностью использованного йода. Лучше, чем ничего. Разведя пару капель в свежекипяченой и остуженной на морозе до прохладной температуры воде, они выпили йодный раствор пополам. — Нужно будет ещё здесь полазить… Вдруг найдется что ценное. — Валентин сидел на спальнике, прислонившись спиной к слегка прохладной стене и совершенно не выглядел желающим заниматься чем-то ещё. — А вот это точно может подождать до завтра. Вода есть, кружка тоже. Так что гасим свет, время баиньки. — Дай угадаю, у тебя не на чём спать? — Он поднял абсолютно уверенный в своей правоте взгляд на Хасана. — Кто ж знал, что мне придется ночевать в лесу? — Как вообще может идти в лес, не имея при себе всего необходимого? На что ты рассчитывал? — На то, что не задержусь здесь надолго. Ну и совсем капельку на свою удачу. — Ни капли стыда, ни капли раскаяния. Лишь широкая сытая улыбка и расслабленное лицо. — Которая, кстати, меня не подвела. Да уж, с Хасаном не соскучишься. Валентин складывает руки на груди. На мгновение он вновь чувствует себя старшим братом, присматривающим за несостоятельным младшим. Но из-за отяжелевшего от этой мысли сердца вновь возвращается к Хасану: — У буржуйки завернёшься. Расскажешь потом, какого в шубе на картоне и газетах спать. — Главное, что не на рельсах в сугробе. А шубе просохнуть нужно, мокрая до нитки. — Хасан садится на картон спиной к буржуйке и скрещивает ноги под собой. — Если потеснишься, под прямым углом как-нибудь уляжемся. Главное, что б поближе к печке. Точно, как с младшим братом. — Чтобы мозги не отморозить, на ноги мне голову уложишь. — Око за око. Хотя вполне можно было бы оставить спать его на картоне, бревно под затылок подложив. — Вот это уже разговор! Договорились. — Хасан явно добился того, чего и ожидал. — Так, и какой на завтра план? — Проснуться, поесть, посмотреть, что ещё полезного здесь мы сможем найти, решить, в какую сторону идти, и выдвинуться, как метель утихнет. Оставаться здесь надолго нет смысла. И ресурсов. — Мы долго и не протянем, — Хасан прищурился, но улыбки не спрятал. — Паёк, пусть и с некоторыми добавками, рассчитан на одного. Даже если мы будем есть по одному батону в день пополам, мы наверняка очень быстро ослабеем. Тогда нам точно кранты. — И крупы надолго не хватит. — Валентин протирает слипающиеся глаза пальцами, подтаскивает спальник поближе к теплу, снимает обувь и залазит в него, укрываясь по нос. От мыслей начинает пухнуть голова. Хасан ещё чем-то шуршал, что-то перетаскивал, и только через время затих. Он устроился, как Валентин и сказал. Другого варианта и не было. — Нормально, почти как дома. Не перина, конечно, но всяко лучше, чем на голом железе спать. — протягивал он, откуда-то снизу. Ну и тяжёлый же. — И ноги в тепле, и голове мягко. — И не под ёлкой в снегу. — Ответил Валентин из полудрёмы. Долго они укладывались, но, когда наконец улеглись, наступила тишина. Угомонился и огонь, бесшумно теперь обогревая парней; ружьё покоится неподалёку. В спальном мешке удобно до невозможности: тело быстро привыкает к кажущейся роскошью мягкости, глаза закрываются сами, сутками напряжённые мышцы постепенно ослабевают. Однако в измождённую голову под вой ветра и шумящий за окнами лес лезут тревоги, что в гуще событий временно отошли на второй план. Валентин силой старается гнать их от себя, делает несколько глубоких вдохов и выдохов, заставляет тело расслабиться. У него совершенно точно нет оснований не доверять и остерегаться Хасана, однако мозг не позволяет сознанию заглушить все тревожные мысли. Часто говорят, что наше тело лучше всего чувствует, что нам действительно нужно, а что может навредить, и подсознание содействует ему в этом, подавая знаки и сигналы. Поведение нового приятеля заставляет подсознание сигналить об опасности. Только он почувствовал, как наконец мысли отошли на второй план, и с огромным трудом сознание накрывает сон, с другого конца приглушённо заговорили: — Как думаешь, в этом лесу водится Йети? Валентин открыл красные глаза, замер и опешил, когда смысл вопроса до него дошёл. За секунду треснули и рассыпались все его прежние переживания. — Ты сдурел? — Его голос, сонный и уставший, не может передать всего того негодования, что теперь он испытывает. Стукнуть по его головешке пяткой, может, и идеи бредовые мучить не будут. — Какой Йети? Откуда ему здесь взяться? — Ну, знаешь, пустой участок, окружённый лесом, пустая сторожевая вышка с нетронутой буржуйкой и фонарями, пусть они и не светят. Кому как не Йети жить неподалёку? Мутировавшему Йети. Валентин зажмурил глаза и отвернулся на другой бок.   — Если это правда, возможно, мы завтра не проснёмся. — Довёл до конца Хасан.   — Мы завтра не проснёмся, если сейчас не уснём и не сходим с утра за дровами. Умолкни. Валентин закрыл глаза, собравшись игнорировать все прочие попытки сожителя завести глупейший диалог, и только неслышно обессиленно вздохнул. Перед сном он мысленно и весьма наивно пожелал, чтобы Хасан наутро не проснулся.