ll. Дрова, бревно и пень.

Не чувствовались отмершие ноги, воздух не шёл через горло. Складной нож воткнулся в тонкую шею, и брызнула фонтаном кровь. Два глаза-стёклышка насмехались, смотря с потолка. Валентин вскочил, чувствуя, насколько сильно вспотел, как одежда неприятно налипла к телу и насколько здесь душно и тяжело дышать. Отвратительный и мерзкий кошмар выдернул его, не понимающего, где он находится, в суровую реальность. Отодвинул рукав и из старой привычки, до сих пор его не оставившей, взглянул на старые механические часы на руках — стрелки всё также стоят на без пятнадцати минут шести часах вечера. Биологические часы подсказывают, что проспал он немного. Щеколда тоже на прежнем месте, ничего не тронуто, Хасан неподвижно лежит в той же позе на спине, скрестив руки на груди, и ровно дышит. Следующая попытка отдохнуть во сне закончилась тем же результатом. В какой-то момент ему даже показалось, что за окном засветились два ярко-красные зрачка-точки, смотрящие прямо в душу, и чёрный необъяснимый силуэт. После болючего щипка за тыльную сторону ладони видение рассеялось. Хасан перевернулся на бок, когда Валентин вызволил из-под его головы свои затёкшие ноги. Вымотанный, парень сидит на спальнике, прислонившись к прохладной стене, и считает секунды до того, как вновь провалится в хрупкую дремоту. Взгляд на часы — без пятнадцати шесть. Спина, конечности и шея затекают, глаза слезятся и слипаются, рот рвется от непреодолимой зевоты, однако встать будет большим испытанием — ломает кости, тянет мышцы. Угли почти не дают света — остывают, как вскоре остынет и буржуйка, и вышка, и, в завершение, их тела. Зажжённая лампа помогает бороться с всплывающими в темноте образами, собирающимися из частичек в единое целое и пляшущими перед глазами. В тусклом желтом свете видно расслабленное лицо спящего соседа. Укутанный остаточным теплом, пока ещё не рассеявшимся, и чернотой за окнами, будто вышка парит в открытом космосе, он проваливается в ещё один сон, забравший из реальности на неопределённое, но наверняка очень недолгое время, и трескающийся по швам, как набитый доверху трухлявый мешок. Но ещё одно вздернувшее видение — и он поднимается, держась за стену. Как не кстати потемнело в глазах. И ощутимо похолодало. С него хватит этих отвратительных попыток поспать. Да и после всех этих ночных аттракционов сон как рукой сняло, пусть и не восстановившееся тело всё также неприятно тянет вниз. Потухшее пламя в очаге — плохая примета. Особенно в такой мороз. — Хасан. — Позвал Валентин, натягивая ботинки и надевая пуховик. Тот слишком неохотно, однако достаточно быстро, разлепляет глаза и с трудом фокусирует его на товарище над собой. — Ну чего там? Йети всё-таки пришёл? Сам не справишься с ним? — Голос хриплый, низкий, заспанный. Не выспавшийся. — Хуже. У нас нет дров. — Я сон не досмотрел. Там... Горы из жареных куриных грудок... и реки... из говяжьего бульона... — Он, прилагая невероятные усилия, открывает один глаз и тут же его закрывает. — Ещё слишком темно, какие дрова? Разве мы все спалили? Который вообще час? Ах, точно, часы стоят… — Уже должно было рассвести. — Сказал Валентин в чрезвычайной задумчивости. А после выдохнул. Ни то, сколько он поспал, ни то, который сейчас час ему неизвестно. — Ух, холодрыга какая… Подай мне шубу, будь добр. — Поднимайся, — Валентин снял с крючка Хасанову шубу и скинул её на скрутившуюся тушу. — Пойдём за дровами. — Тысяча благодарностей, приятель! — Негромкое восклицание прозвучало скомкано, прерванное зевотой. Хасан накинул её на себя, подсел ближе к буржуйке, отдающей последнее тепло, и как-то странно затих. Нет, так не пойдёт. Он в трёх кофтах и стольких же штанах, и всё равно ощущает прохладу, выйдя из зоны досягаемости остывающей буржуйки. Прекрасно чувствуется, как настигает мороз, пробирается по полу и ползёт по ногам. Дров нет. Буржуйка продолжает остывать, и вскоре они и правда заледенеют вместе с вышкой. Сосед не подаёт каких-либо признаков жизни из-под шубы, а Валентин всё не может успокоиться. Стоит, в непроглядную темень за окном всматриваясь, и думает. Там действительно хоть глаз выколи, но метель, вроде бы, улеглась. Только ветер, слышно, гуляет по безлюдной снежной глади. Вспоминая отмёрзшие и едва отогревшиеся пальцы, будто промороженные насквозь щёки и скулы, хочется поморщится и ни за что не соваться за дверь. Он сам не в восторге от сложившихся обстоятельств. По расчётам дров должно было хватить до рассвета. И теперь остаётся гадать: то ли рассвет задерживается, то ли дрова кончились слишком быстро. — Хасан. Тот или не хочет отвечать, или действительно не слышит, задремав. — Хасан. — Догоню… Я догоню… В конечном счёте Валентин застёгивает куртку, заматывается в шарф, утепляется шапкой, вешает ружье на плечо на всякий случай, без спроса заимствует у Хасана верёвку, что висит на его полупустой сморщенной сумке, и находит на столе оставленный со вчера складной нож. Топор бы сейчас не помешал, думает он, захватывает керосинку, прикрепляет её к рюкзаку и выходит за дверь на моментально опаляющий щёки мороз. Не так уж и холодно было внутри вышки, понимает теперь. Всё познаётся в сравнении, как говорится. Маленький безопасный островок, сейчас продуваемый бешеным ветром, сушащим глаза и щиплющим ноздри, и освещаемый теплой керосиновой лампой. А вокруг чёрное ничего. Лестничные ступени тонут и исчезают во тьме. Не видно земли, укрытой снегом, не различить леса. Опасно. Неизвестно, кто ещё там, в чаще, может ходить… Медлить не хочется, и Валентин начинает спускаться, осторожно прощупывая ботинком вновь занесённую снегом ступеньку. И вздрагивает, когда за спиной слышится хлопок двери настолько сильный, что задрожала под ним не только неубедительная лестница, но полностью и вся вышка. — Упс, — произносит за секунду взбодрившийся ледяным ветром Хасан и тут же накидывает капюшон, застёгивает ушаночные уши под подбородком. — Ну и ветрище тут, из рук железку эту вырвало. — Следующий такой хлопок она точно не переживёт. Вместе с нами сложится, — Валентин обернулся, ожидая, пока соратник его догонит. Тот совсем не боялся случайного падения — во тьме шагал по ступеням так уверенно, будто живёт здесь по меньшей мере пару месяцев. — Это всё ладно, но ты что, правда один за дровами бы пошёл? В такую темень? Никогда бы не подумал. — Хасан, нагнав товарища, ненадолго задержался, задавая вопросы в лицо. — Мы ж без вышки останемся, если куда-то не туда забредём. И Йети не найдём… — Интересовался он продрогшим голосом без намёка на улыбку, но Валентин всё равно распознал в этом очевидную шутку. — А я не подумал бы, что ты проснёшься, — хрипит в ответ Валентин также без улыбки, но Хасана это почему-то развеселило. Уловил ответную забаву, возможно. — А что остаётся делать? Ждать, пока рассветет, и мы закоченеем с концами? И что ты привязался к этому Йети? Хасан обогнул его на узкой лестнице и пошёл вперёд уверенными шагами. Он что-то ответил, но Валентин не смог разобрать, что тот сказал: ветер смёл собой и унёс звуки и его голос прочь. Увидеть его спину значило ощутить появившуюся в груди частичку облегчения. Идти позади в разы спокойнее, чем открывать перед ним свой собственный затылок. Переспрашивать, что он там буркнул, он не стал: пора сводить разговоры в непогоду к минимуму, иначе так недалеко и до полной потери голоса. Ветром задувало в спину, и они оба застыли, пряча лица — единственные открытые участки тел. Хочется поскорее вернуться обратно в помещение и укутаться в спальник прямо в куртке. Но, вопреки своему желанию, Валентин спрыгивает с последних доступных ступеней прямо в сугроб вслед за Хасаном. Там всё ещё остался разворошённый вчера ими самими же снег, немного припорошённый и заметённый. Нужно придумать что-то с лестницей. Чисто, пусто, как и вчера. Ни души, ни единого нового следа на снегу, даже их собственных кое-где уже не видать, а кое-где всё ещё остались намёки. Словно здесь совсем никого нет, абсолютно никакой живности. Мертвая территория. Они направились в ту сторону, где лесные заросли были ближе, тоньше и реже всего. — Зачем тебе ружьё? — Спрашивал Хасан, когда, войдя в лес, ветер запутался в стволах и перестал так досаждать. — На всякий случай. — В чуть более светлое время суток лес пусть и действовал на нервы, но кажется менее угрожающим, чем если стоять прямо напротив него двумя маленькими букашками. Кто знает, кто или что может скрываться его тени. А в тени они всего лишь два беспомощных создания, вынужденные вылезть из укрытия раньше положенного. К счастью, совсем поблизости повстречалась огромная сломанная пополам сосна, широко раскинувшаяся ветвями по снегу. Снова, подумал Валентин и огляделся, подсвечивая лампой. Здесь их куда больше, чем вдоль путей. Одни совсем повалены, другие переломлены и наклонены, уперевшись друг в друга, цепляясь ветками и иголками. Шаткая конструкция. То, что надо для дров. — Хорошенькая лесина! — Хасану тоже понравилась сваленная сосна. — У тебя есть чем пилить? — Спрашивает Валентин без особых надежд, бесповоротно уверенный в отрицательном ответе. — Ножовка. — И достал из кармана узенькую металлическое приспособление. — Правда она по металлу. Сойдёт? — Ножовка? И ты молчал? — Его лицо, пусть и было по обычаю нахмуренным, в совокупности с мёрзлым негодующим тоном красочнее любых словесных описаний отражало его отношение к такой новости. — Если сразу раскрыть все свои секреты, уже будет не интересно, — Хасан мило улыбнулся. И всё-таки, как Валентин всё ещё его не убил? Они занялись ветвями. Хасан резал, Валентин ломал то, что мог сломать, ёжился от пробирающего холода и подбирал шишки поблизости и поодаль, распихивал по карманам, если ломать больше было нечего. В движении не так трясёт. Керосинка лежала в снегу подле Хасана, чтоб тому виднее было, а Валентин в этот момент пользовался всё ещё чудом работающим фонариком. Отойдя, и набрав полные карманы шишек, он стал возвращаться к огоньку и Хасану, как наткнулся на что-то в снегу, чуть было не рухнув от неожиданности лицом вниз. Чудом устоял на ногах. От резкого движения Хасан вскинул голову. — Что, совсем ноги не держат? Я подумаю над тем, чтобы отдать тебе половину своей порции, это же совсем не дело… — Уймись, — прошипел он в ответ и принялся раскидывать снег. Пень. Странно. В округе куча сваленных деревьев, куча обрушенных сломленных ветвей. Заметив теперь неподалёку ещё что-то, торчащее, копается и там. И тоже пень. Валентин возвращается к их сосне. — Чего застрял там? Нашёл что-то? — А тебе не кажется, — Валентин направил свет и присмотрелся к месту перелома. Раньше не обратил внимания. — Что она повалена не ветром? Смотри, здесь щепки торчат. Засечка. Топор? Хасан отвлёкся от своего дела и взглянул. Валентин следом указал фонариком в недалёкую чащу, подсветил раскиданные собой снежные клочья. — И там тоже. Рубленные пни. — Похоже на то. Здорово! Валентин не понял. — Что “здорово”? — Он нахмурился и подтянул шарф повыше. — Они явно срублены не так давно. Мы шли по путям и видели заросшие деревьями электровышки. Хотя там не должно быть деревьев. Тогда, выходит, здесь рубили деревья намного позже. Здесь кто-то был. Или есть. И у него топор. Или у них. — Совершенно верно. Это и здорово. — Ветер начал доставать и здесь, потому Хасан вновь принялся пилить то, что осталось не допиленным. — Надеюсь, он оставил свой топор где-нибудь неподалёку. Он бы пришёлся очень кстати! Бревно-то распилить не сумею. Не сейчас точно. — В лесу небезопасно, — сказал Валентин, потёр замёрзший нос и потоптался на месте. Пальцы начинало покалывать. — У тебя ружьё. Отобьёмся. Хотя уверен, что до этого не дойдёт. — На вышке обсудим. И в бумагах пороемся. — Мне кажется, вряд ли найдёшь что-то дельное. — Однако против возвращения в тепло не возражал. Пальцы начинало покалывать. Небольшая горстка напиленного была собрана. — Да уж, здесь хватит от силы на пару часов. И то в лучшем случае. — Хасан поднялся, отряхивая перчатки от опилок и осматривая объём. — Не особо-то толстые. Сейчас в печку загрузим, ну и за новенькими можно спуститься, как угомонится, допилим эту лежащую, чтобы сразу и надолго. Без ветра потеплее будет. — Хасан скрепил её верёвкой, взвалил на плечи, и они по своим же следам они двинулись обратно. — И лачуга наша как раз нагреется, пока управимся. Пока они возились с дровами, успело совсем каплю посветлеть: на фоне неба нечётко стала виднеться их родная вышка, лес отделился, не сливаясь теперь с ним верхушками. Но ветер не стих, напротив стал только сильнее, хлопья снега забивались под шапку, под шарф. Снести заблудившихся с ног не позволяли только сугробы, что кое-где уже выросли выше колена. У вышки Хасан подаёт приятелю руку, помогая взобраться на лестницу. Всё-таки Валентину ещё очень далеко до ловкости Хасана, который даже в совсем не легкой шубе может вытворять что-то немыслимое. Никто бы не удивился, если бы он вскарабкался в ней на верхушку пятиметровой сосны. — Надо придумать что-то с лестницей, — говорит Валентин, когда они наконец укрылись от снежного ветра и отряхивали теперь одежду, не спеша раздеваться. Даже на остывшей вышке стало так тепло, по сравнению с не щадящей лесной непогодой. — Надо, иначе в следующий раз, когда меня вдруг не окажется рядом, ты можешь остаться жить снизу. — Хасан закинул к тлеющим углям парочку новых ветвей. Остальные не помешало бы просушить. Когда огонь вновь был раздобыт, он выпрямился: — Да… Кажется, мы вновь застрянем здесь, пока не утихнет. Мне даже здесь задувает. Валентин тоже присел и сказал с усталью в голосе: — Хорошо хоть сейчас сходили. Иначе и без дров бы остались…. Переждать хватит. И воду прокипятить. Глаза непроизвольно закрылись, но тут же в панике он их распахнул. Стало теплее. — Сколько прошло? — Снимая куртку спрашивает Валентин у Хасана, смотрящего на огонь. На крышке буржуйки греется его кастрюлька с водой. И взглянул в небо через окно: стало ещё светлее, но обзор преграждала метель. Всё ещё не выйти. Бросил взгляд на дрова: ещё достаточно. — Минут пятнадцать, наверное. Чего ж ты такой дёрганый? Валентин не стал отвечать. Лучше бы не спал вовсе, подумалось ему, ведь самочувствие лучше не стало, всё также усталостью колотит. Но вопреки этому он всё-таки поднимается и выворачивает на стол карманы с шишками. — Ты там, кажется, интересовался, почему меня так привлекает Йети? — Любящий почесать языком не унимался. — Не то что бы. — А это, я так понимаю, наш завтрак? Мы уже начали экономить? — Оторвался от дергающегося пламени. Не выспавшийся и усталый Валентин прерывается, чтобы взглянуть Хасану, неуместно вставляющего свои шутейки, в лицо, и с самым утомлённым видом отвечает: — Это для чая. Завтрак ещё не заслужили. — И, потеряв всякий к тому интерес, возвращается к сортировке шишек. — Их только прокипятить, и в теории они даже безопасны для употребления будут… Потом настоять, веточек сосновых, и должно получиться ароматно. — Я бы, честно, не удивился, если бы мы стали шишки варить. Наверное, в глубоком отчаянии и голоде и они в пищу сойдут. У тебя, правда, крупа ещё, вроде как, есть… — Крупа на потом. Да и лучше уж смолу жевать, чем шишки. — Резонно. Хотя, знаешь, какое-нибудь шишковое варенье звучит привлекательно… — Для варенья сахар нужен, — раздосадованно разбил его фантазии товарищ. Они оба недолго помолчали. Вода вскипела, Валентин забросил туда несколько самых хорошеньких шишечек. — Так вот, Йети, — начал Хасан, придвинувшись к буржуйке почти вплотную, наблюдая снизу за Валентином. — Там, откуда я родом, ровно половину года идёт снег, растёт очень много густых лесов и неровных гор. И когда мы, маленькие озорные дети, не хотели ложиться спать, или убегали из дому, с надеждой поиграть у леса чуть дольше, нас всегда запугивали: "Играйте, детки, играйте! Вот выйдет на вас Снежный человек, примет вас за свою добычу, расчленит, пожарит на костре и съест. От вас даже косточек не останется”. — Что, прям так и говорили? — А-то. Хотя я, если честно, всегда был уверен, что Йети — это всего лишь человек, почему-то застрявший в лесу и одичавший в трудных условиях, потому и жрёт всех и всё подряд. Хотя и то, чем он питается, впрочем, неизвестно. Думаю, брехня всё это, что человечину ест. И что мифическое существо под два метра, и что обитает где-то в северной тайге… — Да и его существование, наверное, тоже. — По его виду Хасан не сказал, бы, что тому особо интересна эта тема. Валентин, слушая вполуха, вернулся к оставшимся шишкам. — И то верно. Но знаешь, если раньше и возникали вопросы, откуда такому зверю-то взяться, то теперь для этого возможностей куда больше. Поживёшь в радиоактивном лесу месяцок, так у любого тело шерстью обрастёт, и ладошки в длину по метру станут. А это уже, считай, превратился. Когда поспокойнее было, по слухам объявляли, что за обнаружение его самого или весомых доказательств нормальные деньги назначили. Так началось: кто следы видел, кто фигуру мохнатую замечал. Кто не желает обогатиться? Разве что теперь деньги-то эти ни к чему. Валентин подумал, что Хасан в своей ушанке и шубе, когда меж деревьев бродит, сам за мифического Йети легко сойдёт. Но сдержал свои мысли при себе. И тут его посетило другое: неужто он тоже встречал в лесу что-то странное, что можно было бы принять за мифическое существо? Иного объяснения его постоянной о нём болтовне Валентин найти не может. Не обнадёживает. Настораживает. Но, вероятно, ему действительно просто нечем больше заняться и не о чем думать. Хасан тем временем продолжал: — И разве нет желания попытать удачу? Может сейчас повылазят из берлог, как худо в мире стало. Ну или медведя мутировавшего за Йети примут. — У тебя, я смотрю, весьма грандиозные планы на жизнь. — Всякая цель лучше бессмысленности. — Пожал плечами. — А так с детства помышляю, как по лесу бродил. Интересный зверь, крайне интересный. — Мне кажется, даже если они как вид существуют, то вымерли уже все. Что им есть-то? — Кто знает. — Хасан прищуривается и не по-доброму улыбается приятелю, вскользь бросившему на него взгляд. — Может, поищем его по дороге? — Конечно, — он закончил, полностью повернулся к Хасану лицом и опёрся о стол бедром. — Сейчас как раз кипятка выпьем, дождёмся, как распогодится, и можем идти. Переловим хоть всех Йети в этом лесу. Хасан не меняет выражения, хотя явно считал сарказм в его голосе, ведь улыбка того стала ещё более глупой. Валентин смирился и вернулся к делу. Терпения этому парню не занимать, подумалось Хасану. До полного рассвета и чистого неба, если оценивать обстановку снаружи, оставалась ещё уйма времени. На что ещё его тратить в тёмной тесной комнатушке двум молодым парням, как не на задушевные разговоры? — А ты откуда шёл? — Вновь расчехлил свою шарманку Хасан. — Недалеко от леса, в километрах десяти, было небольшое поселение. Оттуда. — Понятно. А цель? Ты, вроде, на Север курс держишь, в столицу? — Да. Я кое-кого ищу. — Какое совпадение. — Чёрный улыбнулся. — Я тоже. — А также в поисках хоть какого убежища. И что-то мне подсказывает, что в Северной столице найти его будет в разы проще. — Да нам совершенно по пути! Валентин отчего-то напрягся. — И ты точно знаешь, куда нужно идти? — Только отчасти. Перехватил информацию, что где-то на северо-западе за лесом есть бункер. Вот я и отправился. И заплутал. А если выйдем хоть куда, думаю, сориентируюсь. — Почти без вещей? — Кажется, он что-то недоговаривает. С самого начала. — Что мне бесполезный хлам на себе тащить? — Даже не знаю. — Он нахмурился. Недостаток информации сбивал с толку. Не мог же он говорить правду? Не может же всё быть так просто. — Я слышал, что сейчас активно идет строительство и создание нужных условий в новых бункерах. Говорят, для них используются металлы, не пропускающие через себя ионизирующие частицы, а также генераторы электроэнергии на основе движения воды. Как интересно, правда? Просчитались с навороченной атомной энергетикой, так возвратились к старым добрым ГЭС-ам, ТЭС-ам и прочему. — Действительно. Жаль, что солнечные батареи сейчас бесполезны. — Может через год-другой и распогодиться. Тогда заживём, как прежде. А пока как есть. По-моему, не всё так плохо. Валентин неопределённо покачал головой в ответ. — Мне даже кажется, что люди, не без труда, конечно, даже из этого выкарабкаются или приспособятся, не вымерев как вид. — Кажется, они уже начали, — Валентин прищурил глаза и поймал на себе заинтересованный взгляд соседа. — Учитывая, что у тебя в пайке какой-то доселе никому неизвестный и на словах очень питательный батон. Хасан улыбнулся. — А ты мне ещё с первого взгляда понравился. Только вряд ли успех человеческого выживания будет зависеть лишь от этого батона. — Что верно, то верно. Чай, наверное, заварился. Валентин, захватив кружки, сел на спальник, также подвигаясь поближе к теплу. — Вскоре догорит и остывать начнёт. — Хасан кивнул в сторону печки, принимая от Валентина кипяток со слабым сосновым ароматом в железной кружке. Себе же он сделал целый термос. — Если не прекратится, так пойдём. Иначе тут и останемся. — Валентин сделал глоток. Лицо его не изменилось. — Ну, в целом, обычная вода. Чуть более приятная. Надо будет ещё со смолой попробовать, если отыщем. И с иголками… — Как по мне горчит. Сахару бы… И подкрепиться не помешало. — После дров и перед выходом. — Н-да. Так и ноги протянуть недолго. — Хасан оставляет чашку с кипятком на пол, упирается локтем в колено и утыкает в ладонь свой подбородок.— И всё-таки, жаль, что от Йети никаких следов. Представь, сколько мяса с него вышло бы. — Так ты сожрать его хочешь? — Суровые условия требуют суровых решений. Ужасно чувство постоянного голода! А тело важно поддерживать в хорошей форме, если хочешь выжить. Для этого как раз необходимо правильное трехразовое питание, хороший сон и регулярные физические нагрузки. — Звучит как нечто несбыточное. Хасан лишь загадочно улыбнулся. — Нам не стоит задерживаться здесь надолго, — продолжил Валентин, задумавшись. — Лучше решить, в какую сторону направиться, и выбраться как можно скорее. Осмотримся потом. У меня нехорошее предчувствие. — То-то я думаю, что ты какой-то слишком нервный. Вскочил не спавши, меня поднял. Я ж говорю, что сон не менее важен, чем питание. Да и с ним тоже проблемки. Долго мы тут всё равно не протянем. — Да. Сейчас доедим тушёнку, останется половина пустой крупы. Дальше уже в лесу будем чай хлебать. Завтра, если позавтракаем и пообедаем крупой, в ход пойдёт твой паёк с батонами, и то нам на двоих его едва ли хватит, и останутся сухари. И всё. На дорогу, которая ещё невесть сколько продлится, не хватит. — Он в каком-то тоскливом смирении взглянул в окно, за которым по-прежнему мело, и опустил голову. — Да уж… Самая ужасная смерть — голод в несовместимый с ним мороз! — Именно, — Валентин не изменился в лице, но в глазах, обратившимся к товарищу, появилась серьёзность. — Нам остаётся либо выбираться как можно скорее, либо искать пищу про запас поблизости. Первый вариант мне нравится намного больше. — Не смотри на меня таким взглядом, будто в случае чего ты зарежешь меня ночью и на буржуйке приготовишь. Я так просто не дамся. Я буду бороться! Валентин отвернулся. Идиотом был, идиотом остался. — Хотя смысла, наверное, в этом немного. — Хасан призадумался. — У тебя ведь и мяса никакого нет. И дня протянуть не выйдет, если встанет вопрос о выживании одного из нас за счёт другого. Огромных трудов стоило сдерживаться, чтобы не врезать в эту нахальную рожу. Известно же, голодный человек — страшный человек. И без Хасана знает, что выглядит паршиво. Решив занять себя чем-то другим от греха подальше, он подставил керосинку поближе к себе и стал копаться в стопке бумажной всячины, рыться в документах, бегло просматривал отчёты, какие-то блокноты… Пойдёт в печь. Или, на худой конец, пожевать, голод утоляя. Говорят, в военные годы, мучаясь от нестерпимого голода, в пищу не только ремни кожаные пускали, но и обои, и клей, и картофельные очистки. Всё, чтобы не чувствовать этой раздирающей изнутри боли, всё, чтобы не окоченеть наутро. Не хотелось бы оказаться в подобной ситуации. В записях не было ничего полезного. — Может обыкновенная вышка пограничника, — предполагает вслух Хасан, заметив, чем занялся его соратник. — Может. Тогда что он сторожил? Рельсы? Или платформу? Среди леса? Хасан развёл руками. — Может, раньше здесь что-то было. Это и сторожили. А после или разбомбили, как и половину остального мира, или бросили и сбежали. И сторожить больше не пришлось. — Именно это я и хочу узнать. Может быть, там будет указатель или хоть что-то съестное. Может хоть примерно знать будем, в какую сторону идти. Если мы пойдём дальше прямо, не обязательно придём куда-то, где сможем укрыться. У нас нет достатка в еде, значит, нет достатка в энергии и силах. Лучше не тратить их за зря, а отдохнуть и сразу в путь пуститься… И не высовываться на радиоактивный фон лишний раз. — Хуже уже точно не будет. — Хасан широко зевнул. — Ну, почитай. Просто получше осмотримся, как полностью посветлеет и уляжется. Во вручную собранных бумажных папках все записи сделаны от руки, однако чего-то по делу там нет. Вероятно, это тоже являлось лишь макулатурой для розжига, потому и ценности никакой не представляет. В небольшом блокнотике, что полностью помещался в раскрытой ладони, обнаружились некоторые записи, достаточно давние даты, потрепанные временем и руками человека листы. — Кажется, писал здесь далеко не один человек. — И что они пишут? — Пишут, что здесь полно еды: консервы, замерзшая бутилированная вода, а также есть буржуйка и небольшой запас дров. Здесь написан только год. Время войны. — О-о! — Просиял Хасан, бросая взгляд на буржуйку. — Я сразу понял, она не так проста, как кажется. Пашет здесь наверняка уже не первый год, да не теряет своей мощи. Неясно, правда, чего тут устроились, а не в окопах или в землянке какой. — Это да. А может и окопы неподалёку, и землянку найдём… — Валентин перелистнул пару страниц, вернулся в начало и пробежался по строкам там, — Тут заметки всякие, учёт этой еды и воды, коды какие-то. И только ближе к середине всё это сходит на нет. А после меняется почерк, коды исчезают. Просто перечень. Пишут, что консервов осталось не так много, дров нет, но осталась вода. Буржуйка тоже на месте. — Ха! Какой-то бедняга забыл свой отчётный блокнот, получается. А теперь он стал журналом с отметками для выживших? Отмечаются, мол, не умерли, консерву съели, воду выпили, дальше пошли. Средство связи без мобильников. Все хорошее — это забытое старое… — Здесь не так уж и много записей за столько лет. Где-то ручкой, где-то карандашом написаны. И всё то, что дожило до нашего времени, у нас перед глазами. Хасан оглянулся вокруг: — Ни консервов, ни воды. Не позаботились о будущих поколениях. Прямо как ты не любишь. — Возможно, это некий переконтовочный пункт. — Валентин запросто игнорирует все комментарии сожителя, а того это нисколько не расстраивает. — Военная точка. — Потрепало её, конечно, изрядно. Окна вон по ощущениям еле держатся. Такое чувство, что ещё одну метель они не переживут. Да и всего три ноги осталось. — Последняя запись без даты. Не узнаем, как давно был кто-то перед нами, есть ли кто-то теперь. Никаких сведений о том, что было вокруг или есть сегодня поблизости. Здесь только упоминания баз есть. Но, как известно, никакого точного местоположения. — Вздыхает, закрывая блокнотик и отправляя его в кучу всей остальной бумажной стопки, не давшей ничего полезного. — Никакой информации. Может ещё где-то что-то есть… — Как-то же они выбирались отсюда, — Хасан был расслаблен и весел. — Либо умирали по дороге. Валентин нахмурился в задумчивости, листая записи уже в других тетрадях, блокнотах. Большая часть страниц были либо пустыми, либо заполнены чем-то, совершенно не относящимся к делу. В остальных бумажках тоже не нашлось чего-то особо полезного. Удручало. — Когда мы сюда забрались, дверь была открыта. — Стал рассуждать он. — К счастью не настежь, но всё-таки. Мы решили, что здесь никого нет, иначе дверь была бы заперта или хотя бы заделана. У лестницы также не было ничего, хотя с подъёмом проблемы. Здесь не было ни одного признака человека, но мы нашли срубленные пни неподалёку и блокнот, в котором ведется подсчет ресурсов… — Ну-ну, не все, как ты, не могут взобраться по этой избитой жизнью или ещё чем похуже лестнице без внешней помощи. Либо человек ненадолго вышел, убрав пень, чтобы такие как мы сюда не залезли, но просчитался. Хотя я уверен, что это последний из возможных вариантов. Иначе он давно вернулся бы и поколотил нас, — Хасан вновь пожал плечами и усмехнулся своим же мыслям. — Ну или мы его. Так что не думай об этом слишком много. Не трать энергию. — Как будто чего-то не хватает. — Ха, ну да. Трупа неподалёку, — Хасан дёрнул бровями, шутя без улыбки. — Пошли поищем, заодно в лес сходим пока светло, может удастся поймать кого покрупнее. Я не готов вновь без мяса остаться. К хорошему слишком быстро привыкаешь... — Вздохнул, но не слишком тяжело, чтобы можно было поверить в его искренность. Хасан продолжил: — Осмотримся заодно. Думаю, это должно дать чуточку больше информации, чем все эти бесполезные бумажки. Может найдем как раз то, что наш предполагаемый пограничник сторожил. Развалины какие. Успокоим твоё любопытство. — Он выпрямился, потянулся, но после снова уткнул подбородок в ладонь. — Чем меньше знаешь, тем крепче спишь, слыхал? У тебя как раз с этим проблемы. Валентин внимательно вчитался во что-то на бумаге, замерев в одной позе и склонив голову. В ней ничего полезного, но и думал он не о том. И всё Хасан замечает, и всё озвучивает. Каков простак? Валентин сам ещё не привык к тому, что теперь находится не один, что с ним незнакомый человек, у которого в голове может быть всё что угодно. И предугадать чужие мысли едва ли возможно, а быть всегда начеку стоит больших сил. Даже во сне преследуют тревоги, снятся ужасы, имеющие вероятность стать вещими. А Хасану всё равно? Простой души человек? — Я бы лучше на вышке посидел и газеты полистал. Особенно сейчас… там все минус пятьдесят по ощущениям. — Это просто растопка. — Хасан пожимает плечами. — Ещё бы время тратить. Ты просто голодный. Вот поешь, и тебе теплее станет. И сил прибавится. Валентин в ответ только вздыхает, несколько утомившийся всем этим. Так не хочется оставлять нагретую комнатку, вновь высовываться на мороз, не чувствовать после пальцев. У буржуйки так и клонит в сон. Урчит живот. Продолжат идти в том же направлении, куда и шли — не факт, что выйдут в цивилизацию, а не упрутся, голодные и без крошки в кармане, в тупик. Пойдут в обратную — всё то же самое. Чувство собственной обречённости ещё никогда так сильно не стискивало виски и не давило на глаза. — Смирение со своей судьбой — всё равно, что опущенные руки. — Бросил Хасан в ответ на его молчание. Валентин не понял, как тот пришёл к такому выводу, но не стал оспаривать. Всё-таки, каким бы раздражающим придурком временами тот не был, он прав. Даже если на улицу не сунуться, поесть не помешало бы. — Так что ставь кастрюлю, время обедать! Подкинули дров, сварилась крупа. Позавтракали. Невесть сколько времени прошло, как перестали колотиться окна от бьющего в них ветра, успокоились снежные вихри. Ничего не изменилось, наполнился лишь желудок, но переживания и тревоги померкли, словно задутое пламя свечи. Удивительно, как пища действует на человеческий организм и как питает рассудок. — Вот это я понимаю, подкрепились! — Хасан тоже был доволен. — Теперь хоть на край света. Валентин не ответил, в неутешительной задумчивости возя железной ложкой по дну кастрюли. Но, в конце концов, когда и его тощее тело мало-помалу стало наполняться энергией, выдохнул и сказал: — Одевайся. Хасан прав, сидеть без дела на вышке успехом не обернётся, даже если окружающая среда может убить их не хуже голода. — А ты всё-таки бери своё ружьё.