lV. На выход.

Валентин открыл глаза, в которых плясали искры, и понял, что облажался. Его тело, которое, спустя настолько долгое время функционирующее, подкрепляемое лишь достаточно редкими и не всегда очень питательными обедами, сдало позиции, ослабло, хотя за время сна наоборот должно было отдохнуть и прийти в норму, голова трещала ещё хуже прежнего, ноги и ладони по температуре напоминали лёд. Дышать трудно, глаза щиплет, нос забит. Рано или поздно, это должно было случиться. Он взглянул за окно: по-прежнему тихая безветренная ночь. Сколько он спал остаётся загадкой, но, если судить по буржуйке, не больше пары часов. Аккуратно, чтобы не усиливать одним неверным движением и без того разрывающую черепушку боль, и чтобы не споткнуться случайно о тушу соседа, он приподнялся и запустил руку в свой огромный, до верху набитый рюкзак. Нашарив шуршащие блистеры в темноте, а также захватив термос с водой, за уровнем которой он всегда очень тщательно следит, возвращается в спальник. Только укутавшись почти с головой, разрывает упаковку и закидывает в рот несколько таблеток в оболочках и без, запивает и с некоторыми трудностями глотает, ощущая, как слизистую раздирает от любого внешнего воздействия — горло наверняка красное, как пальцы после пяти минут на жгучем морозе. Опустевшие пластинки полетели в печь, мгновенно воспламеняясь. При случайном взгляде на лицо спящего рядом Валентину померещилось, что его черные глаза блестят, не прикрытые веками, и смотрят прямо в душу, что там плещется рыжий блеск от пламени, что Хасан не спит. Выяснять это он не стал, дернувшись от неожиданности, улёгся следом на своё место и отвернулся к стене, скрутившись в клубок. От нехватки воздуха пришлось вынырнуть из жаркого спальника, вдохнуть и разлепить глаза, чтобы проверить обстановку. Борясь с отголосками головной боли, Валентин сел, жмурясь спросонья, и сразу же повернулся к окну. Там неудивительно темно, однако мрак не кромешный и даже не прибегая к керосинке есть возможность различить нечёткий силуэт Хасановой спины. Такое случается перед рассветом. Огонь всё ещё полыхает в печи, значит проснувшийся раньше Хасан позаботился об этом. И радостный на шуршание позади себя обернулся и сказал: — Эй, Валентин, ты как раз вовремя! Ну, как спалось? — Тот ещё не успел прийти в себя и тем более найти, что ему ответить, как он продолжил повышенным от возбуждения голосом: — Удивительно! Ты и спал без задних ног, и на шорохи мои ноль реакции, хотя до этого вскакивал чуть что, чуть я ногой шаркну или бревно в печь суну. Почти что умер там в своём спальнике. К его удивлению, товарищ вылез из спальника не хмурый и озлобленный, когда на его лице написано, как и с какой жестокостью будет растерзан раздражитель, а весьма спокойный, пусть и меж бровей всё-таки виднеется небольшая складочка, волосы растрёпаны, а большущие темные синяки под глазами и общий болезненный вид так никуда и не делись. Выглядел он отвратительно, потому лицо так выделялось ровной бледностью, светящейся даже во мраке, и темными контрастными зрачками на фоне остального визуального безобразия. — Нормально, — ответил Валентин, пытаясь прийти в себя и оправиться от легкого головокружения и тошноты. Воротило так, будто он сожрал целый лоток протухших зелёных яиц. Опрометчиво было пить все медикаменты без разбору, удивительно, что он вовсе проснулся, а не охладел калачиком. Когда что-то болит, первостепенно хочется это заглушить. Неважно, как и чем. Он вздыхает и в который раз отдаёт дань своему телу, пережившему столько всего и продолжающему служить своему владельцу верой и правдой. Валентин посидел так некоторое время, опустив голову, а после выдохнул и поднялся, преодолевая огромное желание лечь обратно, укрыться с головой и проспать ещё несколько часов. Глаза по-прежнему слипались, зевота не оставляла, из носу вытекла жидкая, похожая на кровь сопля, которую он тут же подтёр рукавом. “Мне лучше”, — подумал он, ставя греться кастрюльку с водой. Вновь он не выспался, вновь был вынужден просыпаться по несколько раз за ночь, чтобы развеять кошмары, однако головная боль больше не мучила. Видимо, после таблеток его сморило на несколько беспробудных часов. Тем же лучше. Сил должно хватить. Он слабо улыбается сам себе, спасение уже совсем близко. — Сыграем? — Пользуясь случаем, когда у приятеля хорошее настроение с утра пораньше, спрашивает Хасан. И сразу же начинает раскладывать перед ними карты, не дожидаясь ответа. — На вопрос. Валентин не отказывается, безмолвно принимает розданные и также без слов начинает, выбросив червовую двойку, что в свете керосинки по-прежнему выглядит чернильной. Видимо настроен выиграть, и выглядит при этом радостным и даже несколько счастливым, когда подкидывает ещё парочку, а в следующем раунде полностью отбивается от нападения. — С тобой так приятно иметь дело, когда ты добрый. Неужели тебе приснилось что-то хорошее? — Хорошее самочувствие, — сказал Валентин на выдохе, но прозвучало это так легко, как солнце выходит из-за туч после непрерывного недельного ливня, хотя вид у него был прямо противоположный сказанному. И с хорошими снами Хасан тоже не угадал. — Ну конечно! Выспался ведь. Хороший сон и сытная еда делают свое дело, друг. Это важнее, чем кажется. — И у нас есть все шансы выбраться, — продолжил свою мысль Валентин, не поднимая головы. Но воздух втягивался в ноздри по-прежнему не без препятствий. Осталось лишь дотянуть до города. — Ну не сказка ли? — Его взгляд скосил в карты приятеля, когда он забирал шулерскую подачу Хасана. Разговоры прекрасно его отвлекают. Смысла играть на что-то, тем более на вопросы, которые они и без игр безлимитно задают друг другу и также отвечают, с большего, нет. Они оба это понимают, но продолжают придерживаться глупых правил. В настоящее время деньги потеряли всякую ценность, экономика и торговля рухнула, а первостепенная задача каждого — дожить до следующего утра и не дать замёрзнуть и себе, и своим близким. Играть на инвентарь так же бессмысленно, как пытаться наестся снегом или водой: им двоим предстоит ещё немалый путь вместе до цивилизации. Если, конечно, в порыве голода или безумия один второго не завалит, что достаточно маловероятно. Насколько легко, оказывается, поверить в лучшее, когда рядом кто-то есть. Валентин всегда это знал, но всегда отгораживался. И знает, что, пойди он с кем-то или останься в укрытии, ничего этого бы не произошло. Не было бы ломающего тела, сгибающегося от ветра и тяжёлых сумок, пустого желудка и болтающего под ухом о всякой ерунде Хасана.   — А ещё сказочнее то, — Хасан не отрывается от карт, но каким-то образом считывает направленность мыслей товарища, — как люди, став жертвами обстоятельств, от них не зависящих, объединяются, доверяются и работают сообща. А ведь никогда не знаешь, кем на самом деле может оказаться твой соратник, верно? — И выбросил козырную даму. — Ты идиот? —  Прокомментировал он опасный Хасанов ход. И забрал даму, не имея ничего сильнее. Хасан добрал из колоды и выдал две девятки. — К чему ты клонишь? — Я — нет! — Посмеялся в ответ, но после успокоился и продолжил не без улыбки: — К тому, что в экстремальных условиях у людей зачастую стираются всякие предрассудки, и они, какими бы на самом деле подонками ни были, объединяются перед лицом общего врага. Как мило, правда? Достаточно одной лишь угрозы привычному, одного лишь намёка на что-то из ряда вон. Не первый раз такое вижу, а всегда и все действуют по одному сценарию. Валентин пожал плечами, отбился от нападения, набрал из колоды карт и даже бровью не повёл, заметив среди них козырный туз. Хоть однажды повезло. Он ответил: — Люди существа социальные, а в группе быть намного проще и безопаснее, чем одному. Это заложено в каждом. А общий враг, как и общая цель, сближает. Стае кабанов медведь не страшен. Вот и человечество, попавшие в страшные обстоятельства, чтобы выжить следуют своей природе. — Сказал он, выбросил валета и невозмутимо продолжил: — Я тоже думал, что одному намного проще и безопаснее, пока один и не остался. В лесу. Без пищи и сил. А потом встретил тебя. — Ему стало как-то грустно при мысли, что он, совершенно не стойкий, вечно мёрзнущий и худой стольких пережил. И что загнулся бы следом под какой-нибудь ёлкой пару дней назад, в край ослабевший, не переполоши его из ниоткуда выросший Хасан. — Всё познаётся в сравнении, к сожалению. Думаю, один до вышки я бы точно не добрёл. — Ха, да, это точно. — Тому почему-то было весело. — Ты ужасно выглядел, уж прости за откровение, — но на раскаявшегося Хасан точно не походил. — Особенно когда на прицеле держал. Видел бы себя! Выпучился и ждёшь, что напрыгнут сейчас со всех сторон. — И разве я был не прав? — Приподнял одну бровь и зыркнул на того с подозрение: — Разве я должен был сразу же встать, сказать: “О, привет” и просто пойти с тобой рука об руку? Разве ты не насторожился, встретив человека с ружьём за деревом? — Не особо, — Хасан с легкостью отбился, набрал последние карты из колоды и перешёл в победное наступление. — Я знал, что ты не выстрелишь. — С чего такая уверенность? Хасан захохотал. — Да у тебя, Валька, глаза-то как тогда загорелись! И хочется, и колется, как говорится. На прицеле держишь с таким враждебным лицом, брови сведены, ты перепуганный и сбитый с толку, но каков интерес, какая надежда, какой скепсис и какое недоверие! Валентин невозмутимо пялился в свои карты. Размышлял, наверное, чем отбиться. — А если и выстрелил бы, я бы не обиделся, — закончил Хасан. — Тебе, что ли, совсем нечего терять? — Можно считать, что так, — заулыбался Хасан, когда сбросил последнюю карту козырного короля и смог лицезреть негодующее лицо проигрывающего Валентина, рассматривающего свой козырный туз. Несложно угадать. — Кроме своей свободы и жизни. Общий враг повержен своими собственными же руками, теперь нам остается лишь пережить последствия его слабоумия. И желательно приложить руку к их расхлёбыванию. Как говорится: “хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам”. — Свободы? — Валентин вздохнул. — Что это в твоём понимании? — Ты ещё ни разу не выиграл, но я отвечу. То, благодаря чему открываются скрытые внутри желания и вырывается наружу жажда их исполнения. И свобода — это также возможность их исполнить. — Не очень-то полна возможностями в наше время свобода. Не свобода, а наказание. — Узко мыслишь, — отмахнулся от него Хасан. — Наказания не существует для того, кто не застрял в рамках своей головешки. — Соизмеримое наказание виноватого должно принести очищение. Провести через тернии, рушить прежнее. Наказания без преступления не случается. Сегодняшнее наше, человечества, наказание принесёт нам смерть. И плевать всем, виноваты мы или нет, оно настигло, и мы несём его на своём горбу. Человечество виновато, иначе всё это не произошло бы. — Наказание ничего не приносит. Это мера контроля. А чья? Вот уж думай сам. Подсказка: правильных ответов несколько. — Не всяк человек наделён разумом осознать свою вину. Особенно когда она действительно есть. — Если бы так не тянуло мышцы у шеи, Валентин развёл бы руками. — И отрефлексировать её. Хасан только хмыкнул, смекая, к чему тот ведёт. — Существует только преступление. И существует оно только потому, что человек наделён способностью мыслить и претворять мысли в жизнь. Наделён этим самым разумом. Он имеет свободу. И разум, чтобы не осознавать вины. Всё просто. Валентин сделался каким-то прибитым, тело скрючилось, взгляд пробил насквозь карты, и морщинка залегла между бровями. Ему ведь также больше нечего терять, кроме своей жизни. У него есть лишь призрачная цель, которая меркнет на фоне того, что завтра вновь будет нечего есть и негде спать. Если у человека нечего терять — это наказание или благословение? Причина лететь вперёд, не оглядываясь, или скорбеть о своей неприкаянности и утраченном? Когда мучает голод, скорбеть не приходится. Едва на то находятся силы. Бросившись в морозы в пеший небезопасный поход с одной лишь только целью: убедиться, что с матушкой, с сестрицей и братьями всё в порядке, Валентин ожидал, что едва ли катастрофа обойдёт их стороной, но теплил внутри себя надежду на их сохранившиеся жизни. Но, когда добрался наконец до мест, где вырос, понял, что всё тщетно: уцелевшие домики по пальцам пересчитать, пусто и тихо, ни дыма из труб, ни отблесков света в окнах, деревянные заметённые обломки повсюду. Их тесный для семерых домишко, прежде уютный и всегда тёплый, пустует, крыша обвалена. Что здесь произошло можно было только догадываться, но и то не составляло труда, только заставляло замедлятся сердце. Аккуратно и с замиранием сердце спустился в старый погреб, спрятанный в заснеженных теперь зарослях. Тут-то и обнаружились его свёрнутые в клубок остывшие младшие с остекленевшими глазами, прижавшиеся друг к другу, чтобы согреться при жизни, дождаться, пока вернётся уже давным-давно погибшая матушка. Валентин стоял тогда, поджав губы, едва вдыхал тяжёлый воздух и не находил в себе силы сделать шаг, двинуться, терпел мёртвый холод и дрожь из-за него возникшую. А когда словно в беспамятстве выбрался, замёрзший и едва стоящий на ногах, стало смеркаться. Сам не свой и какой-то потерянный он вернулся в промороженный дом, в котором во всю ходили сквозняки, развёл в их старой печи слабый огонёк с оставшихся дров, сел подле тепла и взялся за голову. В ней было пусто и глухо. Что теперь делать? Мимолётнейшая пролетела мысль, что было бы счастьем оказаться среди них всех. Но среди них не было ещё кое-кого. И он прошерстил тогда всю округу, перевернул все возвышающиеся над в то время ещё ровным слоем снега сугробы, но так и не нашёл тела. Значит ли это, что она жива? Что она где-то прячется, или её нашли, спасли и забрали в безопасное место? Где она, знает ли она, что он сам жив? Всё самое нужное собрано, багаж пополнен новыми полезными вещами и инструментами. Тогда и новая цель, вселившая жизнь в почти выдохшегося одинокого путника, придала новых сил, уверенности в том, что он выберется из этой глуши, после из чёртова леса, найдёт её. Уверенность в том, что он не один в павшем мире, не один под черным небом, среди снегов. И сгорела надежда тогда, когда сгорели последние клеточки запасённого телом жира, когда следом сгорать стали мышцы. И воспламенилась вновь со встречей себе подобного, держащего путь в том же направлении, что и он сам. Человек, каким бы разумным, осознанным не был, каким бы достатком, душевным или материальным, не обладал, по-прежнему без другого человека одинок. Будучи одним на планете, одним среди мертвого леса, уже не нужны никакие деньги, что сами по себе бесполезны и совершенно бессмысленны без людей, отчаянно хочется услышать чужой голос и почувствовать, пусть они не различимы нами, колебания пространства от находящегося по близости другого человека. Живого, с бьющимся сердцем, направляющим куда-то свой взгляд, дышащим и глотающем слюну. И человек меняется, трансформируется, и становится уже не таким, каким является в полном одиночестве. Эффект наблюдателя. Непроизвольно, нехотя, не понимая, что же с ним происходит и отчего он это не контролирует, а нередко и вовсе не замечая разницы, но всегда, абсолютно всегда она есть, и несёт в себе свой результат. Отвлекаясь от своих нерадостных дум, он отбился и сменил тему на ещё чуть более его интересующую, вспомнив одну из фраз, что Хасан бросил ранее: — Руку приложить? Ты думаешь, мы и наши жизни чего-то стоят? Что мы что-то сможем с этим сделать? — Если не мы, то кто? — Хасан совсем незаметно нахмурился, и голос почти что не изменился, но Валентин-таки уловил сменившийся тон. — Или ты собрался сидеть на заднице ровно, пока не подохнешь? Стоят и ещё как. Без наших жизней весь этот поганый мир ничего не стоит, и то только потому, что мы сами ему смысл и придаём. Есть он или нет его, никого глобально не волнует, пока нет тех, кто его населяет. — И ты собираешься в одиночку остановить апокалипсис? Думаешь, всё так просто? Что простой смертный может повлиять на дела государства? — Тяжесть в голове не отступила, пусть таблетки и заглушили в ней боль. Но слушать его рассуждения было крайне занятно. Неужели он кем-то себя возомнил? — Нет. — Хасан вздохнул и забросал товарища аж тремя картами, переведя его атаку не него же самого. Валентин цыкнул. — Мы крошечные шестерёнки в одном большом глобальном механизме, если тебе так яснее. И да, мы ничего глобально не изменим, можно подумать. Только вот если перестанет крутиться одна маленькая шестерёночка, рано или поздно ляснет и весь остальной механизм. Что мы, собственно, и наблюдаем сейчас, пусть сошла с петель крупная деталь. Но посыпались и мелкие. Сколько там уже народу полегло? А кто, если не народ завалы разгребать будет и себе подобных вызволять? Кто города восстановит? Вот сиди и думай, кто. Только почему-то все всё равно тихо сидят, сложа руки. С этими словами Хасан скинул последние карты и вновь оказался победителем. Валентин почесал голову и тоже отложил свои. — Шулер, — констатировал Валентин, вскрыв наконец свою последнюю карту и убрав лезущие в глаза лохматые и немытые пряди за ухо. — Всего лишь наблюдательность и миллион партий за плечами, — развёл руками Хасан, собрал все карты и принялся вновь их тасовать. В этой игре он действительно лишь воспользовался разговорами и невнимательностью соперника. — А ещё козырь не гарантирует тебе победу, если ты не воспользуешься им в нужный момент. — Я не знаток. — Не знаток! Тут и знать-то нечего, — сказал, щёлкнул пальцами, подмигнул и перетасовал карты. — Как тебе повезло, что мы играем на что-то столь незначительное! Валентин только вздыхает и, пока Хасан раздаёт для новой игры, поднимается, чтобы разлить закипевшую воду по ёмкостям, приготовиться к последнему на вышке завтраку. В этот раз ему не посчастливилось иметь неблагоприятный набор карт и не иметь достаточной мотивации к победе. Пока товарищ копошился у буржуйки, Хасан поднял глаза в потолок и затих на пару секунд, будто перебирал несколько одинаково интересующих его вариантов, а после направил взгляд Валентину в спину: — Ты из города? — Нет. Но жил там последние несколько лет. — И как там обстановка на сегодняшний день? — Пустынно. Разруха. — Он садится обратно с железной кружкой, что отдал Хасану в руки, и доверху наполненным кипятком термосом, кладёт оставшееся питание между ними, поднимает свои карты и опускает глаза. — Как и везде. — Совсем люди не встречались? — Нечасто. Встретить кого-то было бы чистым везением. Либо по подвалам, бункерам, уцелевшим домам сидят, либо давно уже под снегом заледенели или от голода ноги протянули. За всё время, что я пробыл снаружи, другого человека, не считая тебя, я встретил лишь единожды. И он также, к счастью, оказался доброжелательно ко мне настроенным. — От него крупа и консерва? — Только консерва. И картошка, — Валентин с недоверием скосил на него глаза, но Хасан этого не заметил, начиная вторую игру первой парой карт. — Крупа у меня была. — Хе-хе, судя по всему ты долго голодал, оставляя это "на потом"? — А ты не из города? — Лишних сил ответить на явную провокацию как-то не нашлось. Вместо этого он отбивается, делает ход и, пока товарищ выбирает, чем отбиться, разворачивает один из спрессованных батончиков и, глотая слюни, откусывает. Назвать полноценным приёмом пищи эти жалкие почти безвкусные половинки батонов, одновременно крошащиеся и тянущиеся во рту, и парочку сухарей язык не повернётся. Надолго не насытит, однако всяко лучше, чем ничего. — Из города, — его товарищ потупил идентично, отбившись, и отвечал в промежутки между жеванием. — Но как раз последние несколько лет там не бывал. Не терпится взглянуть, что с ним стало. — Не думаю, что это зрелище тебя обрадует. — Как знать. Приём пищи и ещё одна игра закончилась проигрышем Валентина. — Да уж, дружище. До меня тебе, конечно, ещё очень далеко. Смотри так как-нибудь всё своё имущество не проиграй! — Я не падок на азартные игры, к счастью. Спрашивай. У Хасана в голове промелькнул вчерашний разговор. Он озвучил: — Если тебя не привлекает охота, тогда что тебе вообще нравится? — Зачем тебе это? — Если бы Хасан спросил, не задумывался ли когда-нибудь Валентин о том, чтобы застрелиться, как и дед, он удивился бы меньше. А теперь у него лицо вытянулось и защипало глаза от распахнутых век. — Интересно. У тебя лицо ровное, как бревно. — Валентин опомнился и привёл себя в порядок. — Так? Валентин вздыхает. Уж очень давно он не вёл ни с кем такие простые непринуждённые беседы о чем-то столь неважном, что и забыл об их существовании. Как и о существовании чего-либо, что он любил или что когда-то приносило удовольствие, что не было бы связано с каждодневными заботами о своём выживании. Возможно, просто поболтать не будет лишним или чем-то утомительным, как беседы о странности мира и устройства человеческого общества. Неужели Хасан такого же мнения? Или ему просто скучно? Или закончились вопросы? Он закрутил термос и сунул в рюкзак. — Мне нравилось шить. Пороть, сшивать, штопать одежду, вышивать узоры на рукавах сорочек или штанинах. — А по тебе и не скажешь! У тебя лицо законченно аскета, — Хасан засмеялся, но Валентин не отреагировал на его смех. Воспоминания о когда-то любимом детском хобби погрузили его в далёкое прошлое, когда это занятие скрашивало скучнейшие ночи при свечах, чтобы не будить остальных, как вытаскивало из-под одеяла при лихорадке, от которой казалось, что вот-вот умрёшь; как он вышивал крестиком, спрятавшись ото всех в тени зелени за домом. В той же стороне вросла в землю и старая покосившаяся деревянная скамейка и молодая яблоня на пару с крепким клёном над ней, откуда по осени можно было сбивать и лакомиться сладкими плодами, верёвочные качели на ветке. С братьями и сестрами резвились, дрались и приходили к шаткому компромиссу за право качаться первым. Валентин, как старший, но всё-таки такой же ребёнок, негодовал, когда должен был уступить. И не уступал. А после, сидя на ней в одиночестве и покачивая ногами, размышлял: важнее ли собственное желание желания твоих близких? Должен ли ты отдать последний кусок хлеба другому, если сам находишься на грани голодной смерти? А не находясь? И пришёл к выводу, что, живя в обществе, он не имеет права закрывать глаза на других. Словно это всё было только вчера, словно солнце никуда и не пряталось, и вот-вот выйдет из-за леса, осветит промёрзшую насквозь землю, и однотонный траурный снежный покров превратится в горы сверкающих блёсток. Сегодня же он очерствел, что скорее было свойственно его немногословной и избирательно вдумчивой натуре, чем стало следствием каких-либо жизненных трудностей, и стал крепко держался за собственные принципы. В последние годы его жизнь была так скучна, что он вновь вернулся к чтению, которое когда-то откладывал и не признавал, но, когда впервые погрузился в текст с головой и словно видал все похождения героев собственными глазами, сидел с ними за одним столом или разгадывал одну тайну, не смог забыть и время от времени возвращался к этому вновь и вновь. Не склонный к повышенной эмоциональности, ему удавалось забыться и понаблюдать за несуществующими и такими разными людьми, заглянуть в чужую, пусть и выдуманную, голову. Валентин никогда не имел друзей. — По тебе тоже много чего не скажешь, — ответил он, силой заставив себя вынырнуть из ранее согревающих воспоминаний о детстве, которые сейчас только тяготили, и недалёком прошлом. — А тебе что нравится? — Мне? — Тот так удивился, словно ответ должен быть очевиден. — Физическая нагрузка, хороший сон и вкусный обед. У Валентина на лице отобразилось неподдающееся описанию выражение, словно он был разочарован его ответом и доволен одновременно. — И это всё? — Первое, что вспомнилось, — он пожал плечами. — Должно быть что-то ещё? — Ну, скажем, читать? — Надолго не занимало. — Как ты тогда проводил свой досуг? — Мне было чем заняться. Хорошая компания, диалог и общее дело прекрасно красят время. Неужели в твоём понимании досуг это только книги, узорчики или что-то подобное? Книга это просто буквы, знания и информация, которую намного эффективнее можно получить другими путями, рукоделие или творчество — трата времени. Хотя согласен, когда времени слишком много и его некуда девать, то и книга сойдёт. — Ясно... — Валентин не стал признаваться, что такого человека, как Хасан, он встречает впервые и что он слегка поражён. Вместо этого он поднялся, расправил складки на одежде, вновь заправил мешающие и торчащие во все стороны пряди за уши, потянулся, стал сворачивать спальник и собирать посуду. — Думаю, самое время сворачиваться и выдвигаться, — он указал на окно, Хасан проследил за его пальцем и отметил ещё ненамного посветлевшее небо. — Раньше выйдем, раньше придём. Перед глазами неожиданно завертело и закрутилось, но Валентин, схватившись за стол, упорно стерпел головокружение, тяжело выдохнул и вновь выпрямился. Товарищ также стал собирать свои немногочисленные пожитки в потрёпанную тряпичную сумку. Они дождались, пока догорят угли и двинулись в путь. Спальник за спиной, горящая керосинка в руках, ножовка, топор, ружье, верёвка и всё остальное, что может понадобиться в лесу. Хотя Хасан, по обычаю, протестовал против "ненужных тяжёлых вещей, что будут нас только тормозить", имея ввиду спальник, ведь в убежище наверняка будут спальные места, некоторые другие пожитки Валентина и небольшое количество высушенных веток, что тот связал и сунул в свой рюкзак. Хотя сам всё так же был почти налегке. — В убежище, может, и будет, а в лесу ты на чём ютиться будешь? — Зыркнул на него Валентин и передал спальник. — Любишь кататься, люби и саночки возить. — Как обычно! Под ёлкой, в сугробе… Хасан взвесил его в руках и подцепил на сумку. — Не очень-то удобно. Что, думаешь, справимся на своих двоих с таким багажом и без достойного запаса пищи? — Вряд ли мы успеем пройти чуть больше чем половину маршрута за день. — Валентин, свел брови. — Особенно, если вновь ветер или сугробы. В любом случае придётся делать привалы и, возможно, ночевать, хотя этого хотелось бы избежать. Правда и в темноте идти не лучший вариант. — Без буржуйки худо будет... — Слишком печально для желающего выбраться вздыхает Хасан, когда Валентин прикрывает дверь вышки и железная нагретая комната скрывается за ней. Ощутимый перепад температур бьёт по щекам, глазам и рукам, замораживает ноздри. Начинаешь задыхаться, не сделав и шагу вперёд. — Я бы всё-таки подумал о том, чтобы остаться здесь, будь в запасе чуть больше еды и возможность достать ещё. Или чтобы срезать по лесу, да даже по полю, будь оно проклято, так в два раза быстрее доберёмся. А с компасом и картой не заблудимся. — Тяжело расстаться — оставайся, — бесстрастно бросает на ветер товарищ, хотя прекрасно знает, что его слова лишь бессмысленная болтовня. — По лесу тяжело идти будет. И по полю тоже, обсуждали же. Находясь на высоте, они оба ещё раз внимательно оглядели округу, не замечая в сумерках ничего необычного, и стали спускаться по небезопасной лестнице. Снег по-прежнему был по колено, где-то доходил до бёдер, ноги увязали в нём, как в болоте, а уже через пару минут дыхание сбилось, устали плечи, заныла спина. — Иди вперёд, — Валентин, зажимая рот шарфом, чтобы при глубоких вдохах не заморозить и без того страдающее горло, передал Хасану керосинку и пропустил. Тот перенял её и действительно стал прокладывать дорогу в своих тяжёлых ботинках на подошве. — К рельсам. — Мы только вышли, а ты уже почти умер, — подколол Хасан, подавая запыхавшемуся приятелю руку, подхватывая его за локоть, и помог взобраться по рыхлым сугробам на возвышение. Валентин упёрся ладонями в колени, чтобы отдышаться, когда почувствовал под ногами конструкцию рельсов. Они оба, не сговариваясь, обернулись: Хасан на задыхающегося товарища, Валентин на оставшуюся позади вышку. Так непривычно было осознавать, что они оставляют эту треногую железяку, ставшую спасительным убежищем всего долгих два дня назад, и отправляются в колючую неизвестность. Будь Валентин также свободен и не обременён чем-то внешним, не будь у него, что терять, он, вероятно, тоже допустил бы мысль о доживании своих дней на вышке. О такой жизни, признаться, он всегда и мечтал: спокойный и уже налаженный с годами быт, тихие вечера и ни звука внешнего мира. "Бойся своих желаний, — ходит пословица в народе, — они имеют свойство сбываться". В конце концов он отдышался, выпрямился и сравнялся с Хасаном, когда они двинулись вперёд. Лес почти никак не изменился, однако было в его тишине нечто зловещее и настораживающее, выл ветер где-то внизу средь стволов, хрустел и рассыпался под ногами снег. Всё-таки вышка прекрасно вселяла чувство временной безопасности с её замкнутыми четырьмя стенами и железной дверью на щеколде. Теперь же их спины были открыты. Вскоре день вновь стал привычным серым однообразием с ужасной видимостью и недостатком света, но теперь керосинка была без надобности. Они подцепили её на рюкзак и продолжили путь. — А керосинка у тебя откуда? — Спрашивал явно заскучавший Хасан. Но понять его скуку легко: смотреть-то не на что, с одной стороны рельсов лес, с другой тоже лес, впереди лес, сзади лес. И снег. Или он также пытался забить зловещую тишину? — В старом доме нашёл. Оттуда же и ружьё, и компас, и большая часть всех моих вещей. Прям как карты твои, судя по всему. — Точно. Когда я собирался, заметил никому не нужную колоду. Вот и прихватил. Как знал, что пригодится! — В растопку самое то, когда сухого хвороста нет. Я так понимаю, все остальное было взято с собой таким же способом? — Как ты догадался? — А вообще, думаю, карты — прекрасный предмет для обмена, — Хасан подумал бы, что это очередной забавный сарказм, но голос был совершенно серьёзным. И запыхавшимся. — Что, встречались желающие обменять что-то съестное на пачку картишек или бесполезную железяку? — Пока что нет, но, думаю, в долгосрочной перспективе они могут быть полезны... — Так вот почему у тебя столько хлама за спиной. Не завидую. Ты кстати знал, что по наручным часам тоже можно ориентироваться, как по компасу? — Да? — Валентин и правда удивился. — Конечно. Только без солнца ничего не выйдет. — Всё равно рассказывай, раз уж начал умничать. Пригодится. — У тебя часы, кстати, стоят, — съехидничал Хасан. Любит же Валентин складировать и забивать свободное пространство всякой бесполезной ерундой. — Бросил бы их. — Не тебе же нести, — отвечает, поникнув и сухо закашлявшись. Дальше они шли молча. Неизвестность, затянутая сумеречной дымкой и снежной пылью. Всегда легче остаться там, где безопасно, чем двинуться навстречу страху и возможной смерти. Единственное, что радовало — он теперь, неожиданно для себя, не один. Не один, потому что где-то там, возможно, жива его родная кровь, если вообще жива, а потому, что рядом с ним есть другая живая душа с бьющимся сердцем и незакрывающимся ртом. И пусть по началу Хасан страшно его раздражал, пусть он и сейчас не особо ему приятен, но то, что он просто шатается где-то рядом, также раскидывает снег и укрывает лицо от летящих в него незримых льдинок, неся сущую околесицу, стало якорем, заземляющим и вырывающим из безрадостных сценариев завтрашнего дня. Без привалов их путь был бы настолько же успешен, как если бы они остались считать свои дни на вышке. Неизбежно пришлось остановиться, спуститься с рельсов обратно в лес, приземлиться и перевести дух. Пальцы ног уже едва чувствовались в сапогах. — Сделаем привал, — сообщил другому Валентин. — По крышке кипятка. — Я не устал, — отчего-то Хасан был весел. — Очень рад за тебя, — Валентин направился к одной из пышных средних размеров ёлок окруженной высотными соснами, остановился, чтобы перевести дух от внезапно схватившей его одышки, и, когда снова шагнул, ступил на что-то замороженное. Натыкаться на невидимые препятствия, чуть ли не валиться из-за них в снег, раскапывать и обследовать найденное стало едва ли не рутиной. И, наткнувшись на окоченевшие ноги в высоких сапогах ещё одного умершего, ни один из них не удивился. Раскопали. Целое, замёрзшее, зверями не обглоданное. Странно. Валентин спустился на колено и раскидал снег от лица бедолаги, которое было замотано в шарф. Глаза так и застыли, но смотрели перед собой, заглядывали глаза в глаза. Валентин нахмурился и застыл, всматриваясь в мертвецкое лицо. — Что там? — Хасан выпустил пар и хотел тоже наклониться, чтобы взглянуть, на чём застрял товарищ, но Валентин схватился за ружье, одним движением снял его с затвора и снёс и без того мёртвому бедняге голову, поднялся и стал рвано дышать. Заледенелые внутренности разлетелись по снегу. — Зачем? — Хасан бы ошарашен. Его приятель стоял и пилил взглядом безликий теперь труп, после перевесил ружьё через спину. — Что с ним было? — Зрачки, — отвечал он каким-то продрогшим голосом, и с бегающими туда-сюда прищуренными настороженными глазами. “Вот оно…? — думал, озираясь по сторонам, будто сумасшедший. — То, о чем он и говорил? Ерунда! Не может!” Но свои-то глаза не обманешь. Он стал отступать, двигаясь к другой ели и отвечая нахмурившись. — Он двинул ими. В глаза мне посмотрел. — Бред! — Хасан схватил его за плечо и заставил остановиться. — Только если он не был жив. — Он не дышал, окоченел. — Валентин обернулся и зло нахмурился. — Он засыпан минимум сутки, если не больше. Он бы не выжил. Задохнулся. — Мёртвые глазами не шевелят. Если у тебя, конечно, не галлюцинации на голодной почве. — Хасан нахмурился следом. — А теперь он точно дохлый. — Он и был мёртв. И посмотрел. — Валентин стоял на своём. — Так не стрелять же сразу! — Хасан отпустил товарища, растёр свои холодные щёки руками и протёр глаза. Щипало. Валентина, видимо, и правда глючит. От прежнего веселья Хасана не осталось и следа, так что он повернулся и продолжил путь вперёд, бросив: — Сделаем всё-таки привал. Остановились у другой подобной ёлки, у которой, вроде бы, никаких сюрпризов не обнаружилось. Валентин развернул спальник, уселся, потрясся от сковывающего холода, достал из рюкзака любимый термос, открутил крышку и наполовину заполнил её кипятком. От горячего пара, который на морозе был ещё более плотным и белым, замерший и колющий изнутри нос слегка отошёл, и как следствие пришлось втянуть обратно выползшую из ноздри соплю. Удалось согреть руки, а кипяток, проходя по глотке, согревал и тело. И всё равно пришлось сжаться, обнять колени. Хасан так и не сел, ходя туда-сюда по протоптанной им же дорожке и засматриваясь временами вдаль. — Затаимся и понаблюдаем. — Сказал он и остановился перед спальником. — Не теряешь надежды поохотиться? — Вроде. Не от голода же дохнуть. — Похоже, будто всё зверьё вымерло. — Не должно было, — сказал и снова стал мерно шагать. — По крайней мере не сейчас. И не всё. Перед тем, как вновь глотнуть кипятка, Валентин откашлялся, приспустил шарф, отодвинул капюшон и сплюнул в снег. Хасан бросил на него мимолётный взгляд, и ему показалось, что на ровной поверхности остались красные вкрапления, а на чужой губе расползся кровавый развод, который быстро был убран рукавом. — Вероятно питаются оставшимися под снегом замёрзшими растениями, если докапываются, конечно, — продолжил Хасан. — Должно хватить ещё на год-другой, ну или на пару месяцев. Ну, если не все, так парочка видов точно выживет. Приспособятся. — И тут же засмеялся почему-то, хотя тема совсем не веселая: — Хищники-то точно выживут! Сколько питания для них под снегом осталось. Подмёрзло, конечно, не повезло. — И, быстро вернувшись в спокойное состояние, обратился к товарищу. — Ты бы не сидел на месте, так закоченеешь быстрее. — Знаю. — Но кости требовали отдыха, даже если плоть уже потихоньку теряла чувствительность. — Будешь? — Валентин кивнул на крышку термоса в своих руках, пока Хасан стоял и не успел отойти далеко. — Нет. Осмотрюсь, — и двинулся прочь. Вскоре его силуэт стал сливаться с окружающей средой. Валентин только кинул взгляд ему вслед и наполнил ещё одну крышку водой. Страшно клонило в сон. И вновь он один в чаще, как и тогда. Хасан долго не возвращался. Кругом стояла непробиваемая ни единым шорохом и даже ветром тишина. Только с верхушек сыпалось, сметаемое ветром там, наверху. Когда передвигаешься, под ногами, оглушая, хрустит снег, что, конечно, тоже хорошенько действует на мозги спустя даже четверть часа пути, но не так, как полнейшая беззвучие. Уши краснели, холод проникал под пуховик и морозил вспотевшее тело. Местность вокруг по ощущениям была ещё гуще и глубже, чем та, откуда они пришли и где находилась вышка. Заломленные ветви, стволы, хорошо если в метре друг от друга. Теперь даже шелеста голых веток не слышно, ветра почти нет. Живой мертвец? Или он действительно умер не так давно, и это лишь побочное действие трупного окоченения, смерти мозга? Он знает, что даже после смерти, если и дёргаются конечности, то никак не глазные яблоки. И знает, что поступил правильно, снеся ему голову. Что-то странное происходит с миром, с ним самим, со всеми. Его не было в городе около месяца, интересно, насколько всё изменилось там. Так ли там людно? Есть ли там вообще хоть кто-то? — Отдохнул? — Сперва спросил внезапно вынырнувший из-за дерева Хасан, а после замер, когда увидел картину: Валентин, обнявшийся с ружьём и прислонившийся спиной к дереву, сложивший под собой ноги в позу лотоса, укутан в шарф, что полностью скрыл его лицо, и капюшон. Голова вот-вот упадёт на грудь, но пар поднимается, он дышит. — А ты, дружище, совсем хватку растерял. Не боишься помереть вот так просто, мозги себе отморозив? Куда подевалась вся твоя подозрительность? Хасан потряс приятеля за плечо и тот встрепенулся, пришёл в ужас от своего же положения и также успокоился, когда увидел, что перед ним всего лишь его товарищ. Он протёр глаза, расправил звенья вязаного шарфа, которые покрылись легкой ледяной коркой от его дыхания, и пропустил удар сердца, когда понял, что едва чувствует свои конечности. Ноги, словно два кирпича, одетые в ботинки, болят и не слушаются, твёрдые, пальцы в карманах не разгибаются, кожа сморщилась. Крышка кипятка лишь слегка улучшила ситуацию, разогнав тепло по желудку и глотке. Действительно, потерял хватку: стоило только прикрыть глаза, как он моментально задремал, не помня, как и сколько времени так просидел. Найди его кто-то ещё, либо обнаружь его дикий зверь, либо задержись Хасан не ещё десяток минут, он бы уже был мёртв. Легчайше в сон клонило его и у огня на вышке, а в холоде и тишине сонливость множилась в десяток раз. Тугими пальцами он закручивает крышку и убирает термос в рюкзак, на ногах, словно выточенных из камня, поднимается, изворачиваясь всем телом. От мороза, стократно усилившегося после короткой сладкой дрёмы, всё тело слегка потряхивало. Хасан даже немного взгрустнул, когда не встретил ответной реакции. Валентин был совсем вял. — Не поверишь. Я видел следы. Валентин напрягся от одного только слова о следах. Но Хасан, не заметивший этого, договорил: — Возможно заяц или лисица. Достань-ка карту. — Да ладно? — Валентин с трудом достал её, свернутую и засунутую меж вещей, передал Хасану и стал сворачивать спальник, когда остатки дремоты окончательно растворились паром в морозе. Телу холоднее. Хотелось бы зарыться в этот же сугроб, свернуться калачиком, согреться... Всё что угодно, чтобы не чувствовать себя ледяной статуей с едва бьющимся сердцем и почти замороженной кровью. И всё-таки, обдумав, осторожно спросил: — Человеческие были? — Не было. — Валентин неслышно выдохнул. Но не расслабился. Хасан продолжил: — И под снегом тоже никого не находил. Я бы выждал и подстрелил. Зайца, лису, да хоть кого. Желательно медведя. А-то не дело это, совсем не дело. — Ты рассчитываешь на ночёвку? — Валентин хмуро и медленно, насколько позволяли ему замороженные конечности, складывал вещи. И голос его был такой же сдавленно унылый. — Нам надо шевелить ногами быстрее. — В ночи зверушку не поймаешь. — Недолго Хасан изучал карту, после поднял глаза и недолго всматривался приятелю в лицо, о чем-то размышлял, потом снова осмотрелся, свернул её, сунул в карман и подал товарищу руку. Валентин от неё отмахнулся. — Дойдём — поедим. Вновь вышли. Валентин понуро опустил голову и смотрел себе под ноги, не различая дороги, ступал, сжавшись всем телом от холода, по следам Хасана, что уверенно шёл вперёд. За ним идти было легче. Валентин чувствовал себя, словно он лишь картонка, а не живой человек.

***

Завыл ветер, пришлось спуститься с рельс, окунуться в сугробы. Воздух здесь стал гуще. Валентин незаметно и совсем потихоньку отставал от достаточно скорого темпа и широких шагов товарища впереди. Его сутулые плечи и подворачивающиеся колени подрагивают, на лице отражена гримаса полного сосредоточения на чем-то, что происходит внутри него — тонкие брови не расходятся, а глаза почти не двигаются, взирая через едва заметную щёлочку между ресницами. Уже долгое время он просто шёл, не смотря вокруг, видя лишь чёрные подошвы Хасановских ботинок, ныряющих и выныривающих из снега. Иногда поднимал голову, видя, что они вновь забрели в какую-то чащу. — Правильно идём? — Спрашивал тогда недоверчиво, но каждый вопрос требовал усилия. — Правильно. У меня карта и твой компас. Точно. Валентин совсем забыл, что отдал ему ещё и компас. Потому, чтобы не напрягаться более разговорами, снова опустил голову и просто шёл следом, поправляя тянущий к земле рюкзак. В груди что-то давило, в желудке мутило, и в голове тоже было понамешано, неспокойно. — Привал? — Спрашивает в какой-то момент Хасан, обернувшись. — Мы только вышли. Не дойдём, — отвечает он хрипло, уже без неконтролируемой тяги взглянуть на замершие стрелки на часах. И поднимает голову вновь. Что правда, то правда, с прошлого инцидента под ёлкой, если верить биологическим часам, прошло не более получаса. Может, и полный час, а может, не прошло и пятнадцати минут… Когда о времени гадаешь, когда считаешь каждую минуту, оно словно нарочно течёт медленно, не двигается, как его не подгоняй. И время было чрезвычайно важно тогда, в прежнем мире, где не терпят опозданий, где время так тесно сплетено с обыкновенностью, с каждодневной жизнью. Непривыкшему Валентину было трудно, сложно и тревожно не знать, который сейчас час, сколько он шёл и сколько он спал. — И как ты только до сегодняшнего дня дожил? — Остановился, подождав, пока Валентин догонит, и взял его под руку. — Так быстрее будет. Иначе и вправду заночевать придётся Но Валентин только скривился и выпутался из чужой хватки. — Не инвалид. Сам дойду. Догоню. — Оу, ну как скажешь. Идти стали ещё медленнее. Время от времени Хасан оборачивался и сводил брови, видя с трудом плетущегося за спиной Валентина, а в следующий раз, как хотел начать разговор, услыхал глухой удар о снег. Хруст стих. Темным пятном на белом полотне головой вниз лежал Валентин, не слышно было его дыхания, лишь слегка подрагивали синюшные пальцы. — Эй! — Хасан присел, рывком перевернул товарища на спину, и только тогда тот начал судорожно дышать. Ещё минута, лёжа лицом вниз — задохнулся бы. Скорее всего, как и тот парень под ёлкой. Его лицо было зелено, нос и щёки покрылись красными пятнами, темнели синяки под глазами. Словно прозрачная кожа, впалые щёки, под пальцами не ощущается ни грамма мяса, чётко прощупывается скуловая кость, будто в руках он держит голый череп. Живой труп. Который, возможно, из-за контраста со страшным морозом по температуре был близок раскалённой буржуйке. Поблёкшие, воспалённые полуприкрытые карие глаза смотрят, но не видят. Хасан пощёлкал у того перед носом, позвал по имени, но веки упавшего смежились. Хасан отпустил его, и тело вновь шмякнулось в снег. Он стоял и смотрел на него прищуренными глазами. На шубе оседали хлопья снега, залетали совсем слабые ветряные потоки, но слышно было, как там, на насыпи, где нет плотных древесных зарослей, он воет, метет и бьет ветви друг о друга. В чаще же были только они двое. Знание, что нужно делать, было выжжено на подкорке мозга ещё с младенчества, но теперь он лишь стоял и смотрел, выдыхая пар. Руки в карманах, как и ноги в сапогах, почти отмёрзли. Улыбка выросла сама собой. Снять с него ружьё и пойти дальше. Хасан развернулся. Пришедший в сознание Валентин услышал только шелест карты и удаляющиеся хрустящие шаги. Он напрягся, силой пытался направить последние свою мощь в конечности, только бы оттолкнуться, оторваться от земли, приподняться, встать. Небо потемнело, потянуло в глазах, дрогнули руки, и настрадавшаяся щека вновь встретилась со снегом. Не имея больше сил дать о себе знать, подняться, он замер в уютном сугробе, выдохнул в последний раз и закрыл глаза. Смирение.