lll. Разведка.

Выйдя с нагретой комнаты, мороз ощущался особо сильно. Валентин бросил взгляд на непутёвого товарища, а после приблизился к перилам, осматривая округу свысока. Видимость отвратительная, как и прежде, но всё-таки лучше, чем ночью и почти вслепую. Лишь благодаря снегу, что отлично отражает свет, и открытой местности, не загороженной верхушками деревьев, утро стало ненамного более ясным, чем вчерашний сумрачный день. Глаза слезятся. — Ну и намело… — Сказал Валентин себе под нос. — Так и вышку скоро доверху засыплет. Хасан вышел, накинув пушистый капюшон поверх ушанки, и ловит на своих руках мимолётный взгляд товарища. — Не так уж и холодно без перчаток. Видимо, сегодня потеплее. Закал! — Я просто похлопаю, — Валентин отвернулся, не оценив шутку и ступив следом за товарищем на железную лестницу. И неожиданно для себя так скоро шморгает примёрзшим носом. Серая погода и всё ещё сыплющий, но менее яростно, снег не располагали к весёлым мыслям. Единственное, что могло радовать — всё-таки ветер успокоился, распогодилось, а вместо непроглядной тьмы теперь тень, словно плотные грозовые тучи сгустились, чтобы обрушиться на землю стену дождя. Разве что в нынешних реалиях вместо дождя, ожидаемо, нескончаемо валит снег. Такая погода уже успела стать привычной. Они спрыгнули с лестницы, окунулись в сугроб и поплелись в лес. Было бы сейчас солнце, эти миллиарды кристаллических снежинок сверкали бы ярче звёзд, которых, впрочем, также, как и солнца, давным-давно уж не видать. Хасан где-то застрял позади, что-то высматривал. Валентин, глянув на того, не стал тратить на него время и пошел вперёд. Шаги сзади возобновились. И не обратил внимания, когда они снова прекратились, и утих шелест рассыпающегося под ногами снега. Однако неожиданно какое-то гнетущее и неспокойное чувство всё-таки заставило его обернуться. Ему в лицо прилетел кривой снежок. И тут же послышался разрезающий лесную тишь звонкий надрывистый смех. — Видел бы ты сейчас своё лицо! Застали врасплох! Впервые! Пока негодяй пытался не умереть от смеха, Валентин быстро отряхнулся от рассыпчатого снега, — как он слепил-то этот косой снаряд? — сжал челюсти и руки в перчатках в кулак. Знал же, что нельзя доверить спину! И действовал так неосмотрительно. Устал! От злости хотелось взять нахала за шкирку врезать со всей силы. Сдержавшись, он выкрикнул: — Он радиоактивный, от него фонит! Ты хочешь, чтобы я сдох!? — Знаю, — отвечает он с улыбкой и собирает снег в голые красные руки. — Ну и что? Всё равно мы с тобой рано или поздно умрём, от ещё одной небольшой дозы хуже, чем есть, не станет. Не такой уж и большой от него фон. И вообще, я не целился тебе в лицо, ты сам не вовремя обернулся, — ещё один сухой снежок, рассыпающийся в полёте, прилетел тому в грудь. Злое выражение его лица не пропало. — Гад, — Валентин направился к нему, чтобы опустить подонка лицом в сугроб. Но тот предугадал этот манёвр и ретировался подальше. В перчатках снег лепится до ужаса плохо, поэтому он зачерпывает ладонью и швыряет в товарища жменю, до которого не долетело и третьей её части, лишь припорошило безобидной снежной пылью — не повезло ему стоять против ветра. Жертвовать ради Хасана своими руками Валентин не готов. Когда-нибудь потом отомстит. На самом деле он совсем не мстительный и никому никогда не пожелал бы смерти. Хасан единственное исключение. Хасан отряхнул шубу. Наклонился снова и хохотнул. Что смешного? Валентину не весело — лицо, после попавшего на щёки снега, неприятно горит, дыхание и силы заканчиваются. А они от вышки даже на метр не отошли. — Хватит дурью маяться. Мы по делам вышли. — Подтягивает шарф и утирает лицо от растаявших снежных частичек и выползшей из носа сопли. Заболеть в таких условиях было бы равносильно смерти. Доза, конечно, не такая большая, какой была ещё месяц назад, однако радиоактивные облака продолжают затягивать небо, препятствовать солнцу и давать такие же токсичные осадки. Лучший вариант сидеть на вышке или, что ещё лучше, в бункере и не высовываться на улицу. Хасан снова прав. Они умрут. И он знал это с самого начала, как только понял, что лес одинаков, выхода не отыскать. — Сколько тебе лет? — Двадцать три! — он прищурился, согревая в руках снежок. Валентин взглянул на это угрожающим взглядом. Хасан мило улыбнулся и скинул снаряд на землю. — Да уж, — развернулся и махнул на него рукой. — Пошли, хватит терять время. Нынче светлое время суток ограничено. Не успел он сделать и пары шагов, как его схватили за плечи и опрокинули в ближайший сугроб. — На войне все средства хороши! — Хасан! Но Хасан только смеялся, отбиваясь от летящих в него кулаков и клоков снега. Он ловко останавливал резкие выпады и не давал зарядить себе по челюсти, по почкам или в живот. Их борьба продолжалась ещё какое-то время, пока Валентин не растерял последние силы и, поняв, что сражаться с ним бесполезно, особенно в снегу, не опустил руки, замерев в сугробе и подняв глаза к облачному небу. Сопротивляться бесполезно. Неизбежное всё равно рано или поздно случилось бы. — Прекрасная погода. Кто-то принимает солнечные ванны, но что эти неженки смыслят в оздоровлении? Вот она: настоящая закаливающая ванна развернулась на километры! — Тебе повезло, что я разумен и не стану тратить патроны на такое редкостное животное, как ты. — Валентин не оценил его шутку. Он ощущал, как стали замораживаться кости где-то под кожей. — Я сразу это понял. Ну что ты опять серьезную мину состроил? — Ходить по фонящему снегу и обваляться в нём с ног до головы в мороз — разные вещи. Хасан пожал плечами. — Не такой уж и большой фон. Мы этот снег внутрь принимаем, пусть и фильтрованный. От пары снежков хуже не станет. Сегодня, кстати, потеплее. Они оба поднялись, очистили одежду и двинулись вперёд. Если этот в шубе ещё хоть что-то устроит, он точно свернет ему шею во сне. Или размозжит череп прикладом. Или всё-таки выстрелит в ногу для устрашения, о чем думал даже в первую встречу. Никогда ещё Валентин не чувствовал в себе такую жажду чужой крови. С начала военных действий и всемирной катастрофы он вообще мало что чувствовал, если не считать почти постоянный голод, упадок сил, зловещее чувство полного отчаяния и одиночества, потерю надежды в лучшее и тупое смирение. И всё-таки встреча с этим нахалом его здорово расшевелила. Парни направились по своим же чуть более ранним следам в направлении прямо противоположному вышке. Нужно было обследовать лес в её округе на наличие строений, целых или разрушенных, заметённых троп, столбов электроэнергии, хоть каких-нибудь указателей на то, где они находятся и что может быть поблизости. Допилить сосну. Возможно встретить небольшую зверушку и подстрелить её. Дополнительное питание никогда не помешает. — Ты тоже смирился с тем, что умрёшь здесь? — Выглядел Валентин совсем безрадостно. Похолодало. — Я не смирялся. — Просто ответил он. Молчание затянулось, но в нём ощущался не озвученный вопрос. Хасан, кажется, этого и вовсе не замечал. Или не хотел замечать. — Тогда? — Мы всё умрём, — у Хасана был беззаботный вид, но голос приобрёл неожиданно железные нотки. — Так смысл так об этом переживать? Что толку думать и гадать, когда она настанет? Раньше или позже. Жизнь дана, чтобы прожить её на максимум, создать моменты, из которых она и состоит, и чувствовать удовлетворение от каждой прожитой секунды. На наш век выпала не совместимая с жизнью катастрофа. И что теперь? Сложить руки и ждать своей кончины? Смириться с тем, что ты ничего не можешь изменить? Или умереть в трауре, со страхом встречая каждый новый день? Если мне дано — выберусь и переживу, нет — сгину. — Дано? Кем? Богом? Или ты веришь в судьбу? — Я верю в собственные силы, изворотливость и совсем немного в удачливость. А ещё во время. Валентин хмыкнул: — Потому ты решил поиграть в радиоактивные снежки среди дикого леса? Чтобы его скоротать? Хасан совсем не обиделся, лишь ухмыльнулся. — Смерть — это просто конец временного отрезка для твоих земных, осознанных удовольствий и радостей. Веселись, пока жив, пока можешь и пока свободен. Киснуть в могиле будешь. Отчего-то Валентину захотелось улыбнуться. Но он сдержал этот порыв. — Я пока туда не собираюсь, — в конце ответил он на выдохе. У него нет права умереть. Словно Хасан не тот, кто должен его поучать, пусть он и оказался старшим из них двоих. Однако в его словах есть смысл, они определённо заставили Валентина задуматься и вспомнить о том, сколько уже он пережил, скитаясь, сколькое и скольких потерял. Мёртвые окоченевшие тела всё ещё всплывают в разуме яркими картинками с отвратительными подробностями, вспоминается разрывающее желудок страшное чувство голода и великий соблазн покуситься на замороженные холодом тела себе подобных. Его высокие моральные принципы всегда были первостепенными, потому он, в надежде на лучшее, из последних сил на тонких костлявых ногах двинулся в путь, не притронувшись к падшим. И пусть Валентин соврал бы, если бы сказал, что за всё время своего пути ни разу не задумался о своей возможной смерти, однако оставить всё как есть, опустить руки и отдаться морозу или голоду не на секунду не возникало в избитом и почти обезумевшем в одиночестве сознании. Да, он шёл, уверенный, что останется в этом лесу с концами, шёл, не надеясь найти выход, но и умереть цели не имел. А забрать свою жизнь собственноручно означает сдаться, поддаться искушению и идее о бесконечном спокойствии, обесценить муки матери, подарившей тебе единственное и самое ценное, что может подарить мать. Боги, — подумал Валентин и ощутил горечь на языке, вспомнив грустные глаза своей матушки, найденной в сугробе недалеко от дома с простреленной головой, — женщины точно Боги. И отнимать у Богов и их созданий жизнь может лишь время. Никак не другой человек или собственные руки, движимые страдающим сознанием. Это — путь против мира, задуманного самой природой. Человек не принуждён к межвидовой битве за место под солнцем, он — вершина пищевой цепочки. И по-прежнему люди воюют, выдумав и возведя в абсолют для того свои собственные призрачные и в сущности совершенно пустые, жалкие причины, наделённые сверхважным значением лишь для них самих. Творят геноцид, уменьшая свою собственную численность. Как и праздники, что представляют из себя критически прозрачное “ничего”, сакральное или символическое, социальное явление, разбавляющее цикличную серость. Хотя сегодня, прожив в действительной серости уже с несколько месяцев, отмечает, что прежняя серость была очень даже не серой. Всё познаётся в сравнении. Но явление это окрашивается и приобретает важность и необходимость лишь благодаря людской нужде в периодичной праздности, в наслаждении, в удовольствии. Только вот если праздник — явление совершенно безобидное, по крайней мере в теории, но всё-таки безобидность его прямо зависит от менталитета людей его справляющих, сплочающее людей, создающее не всегда уловимое чувство единства собственной отрешённой души с десятком или десятком тысяч таких же отрешённых душ, то война — вещь разрушительной силы. Хотя, впрочем, склеивает всё те же отрешённые души воедино ещё более прочно. Жадность, удовольствие и одиночество — столпы современного мира, циклично омывающиеся кровью и становящиеся в итоге всё тем же одиночеством, но безнадёжностью и бессилием. Бесполезные рассуждения. Совершенно бесполезные. Верить времени. Что-то неосязаемое и далёкое, вера без гарантий, без надежд и прошений. Его течение и события им влекомые невозможно предугадать, лишь дождаться и пережить. Или нет. Людям даётся только те испытания, которые они горазды преодолеть. В иной раз эти испытания для себя создают они сами. Валентин вырвался из мыслей, когда заметил, что Хасан, идущий теперь впереди, вертит во все стороны головой. Он спросил: — Следы высматриваешь? — И правильно делал. Ему бы тоже не помешало повнимательнее следить за окружающей обстановкой. Расслабился. — Да. Ни одной зацепки. А вдруг! — Говорил же, не обитает тут Йети. — Он прикрыл глаза и тяжело вздохнул, придерживая шарф у носа, чтобы мороз не разъел слизистую. А после открыл их вновь и сам стал сосредоточенно смотреть по сторонам. — И, как мы не раз убеждались, вообще никакой живности. И те зверушки, что я видел, видимо, тоже дух испустили. Возможно, будут мигрировать. — Не испустили, попросту не высовывается и на глаза не попадаются. И следы и вчерашний, и сегодняшний снег замёл. — Очень здорово. Было бы круто неожиданно наткнуться на медведя. — Ты с ружья, я ножом, и завалим! Отпилим голову и будет ещё и трофей помимо мяса, шкуры и всего прочего. И тебе шубу добротную склеим, что б как лист осиновый от холода не трясся. Словом, одни плюсы. — Слишком оптимистично. — Это ты слишком пессимистичен. Небо за всё то время, что они провели за работой, больше не изменилось. Всё такое же темно-серое. Обращая внимание на снег — чистый, гладкий, ни единого следа. Снова ни намёка ни на животного, ни на человека. Словно тут совсем никого не обитает. Казалось бы — безопасность. Валентин поднял голову и всмотрелся в ветки сверху: ни единой птицы. Ни вороны, ни дрозда. Пустырь. Судя по зловещей тишине, они две единственные живые души в сотнях квадратных километрах глухого леса. В лесу всё было одинаково. Они углубились в него, держа в кармане сбитый компас и оставляя широкие следы. Наткнулись на небольшой беглый ручей, через который удобно свалилась сосна. После осмотра выяснилось, что и здесь без воздействия человека не обошлось. — Не замёрз, получается, это родник! Вот и питьё, прекрасная находка. Профильтровать и в десятки раз полезнее снега топлёного будет. Он так и просится, чтобы мы через него перебрались и посмотрели ещё и там. Хоть что-то отличное! Дальше — лучше. Валентин не был так энергичен. Перебираться по скользкой сосне, чтобы съехать и шлёпнуться прямиком в ледяную воду последнее, чего бы он сейчас пожелал. Только вот Хасан уже махнул ему с того берега. И поскользнулся, когда хотел двинуться дальше. Его нога во что-то уткнулась и он, не сумев высвободить её вовремя, почти свалился на бок. Но устоял, выпрямился снова, вытащил ногу. Забавное зрелище. — Какие-то проблемы? — Валентин кое-как сполз с сосны, перебравшись по ней с исключительной осторожностью. Был бы он Хасаном, обязательно пошутил бы о его неуклюжести. — Скользко у воды. На глыбу, наверное, наткнулся. Ничего необычного, — он раскидывает сапогом снег, чтобы убедиться и убедить Валентина. И никто из них не успевает больше проронить ни слова: показалась ветхая порванная ткань, вмёрзшая в ледяную корку. Хасан продолжил раскапывать, но перестал, когда оттуда показалась разодранная в лоскуты куртка. Быстро сметя остатки снега, он выпрямился и свел густые брови к переносице. Валентин стоял напротив и не знал, плакать ему или смеяться. Перед ними замерзшее наполовину обглоданное животными тело. Совсем рядом с ним обнаружился полупустой порванный рюкзак. На лице противогаз, заплывшие глаза смотрят сквозь покрытые мелким льдом стёкла. Бедняга убегал, и, видимо, ступил ногой в ручей, когда на него напал голодный хищник, сбил с ног и стал кромсать плоть, не позволяя отбиться. Из-под тряпок где-то выглядывали покрытые изморосью и налипшим снегом красные кости конечностей. Недалеко от его головы из снега выглянула деревянная вымазанная в чем-то черном ручка. — О, — порвал Хасан нагнетающую и глухую лесную тишину. — Топор. То, что мы искали. Он согнулся и подобрал вещицу, взвесил в руке, выпрямился, обернулся, и словил одновременно ошарашенный и настороженный взгляд Валентина. А тот и сам не знает, осознание какого факта прибивает его больше всего: то, что они всё-таки нашли порванный в клочья и мало чем похожий на человека труп неподалёку, или то, что каждое чертово слово Хасана материализуется. — Пренеприятное известие, — прокомментировал он выражение лица товарища. И, закинув топор на плечо, как ни в чем не бывало продолжил: — Ну, куда мы там направлялись? — Мы это так и оставим? — Валентин нахмурился. Эта находка явно не сулит ничего хорошего, из-за неё притупилась и радость от найденного топора. — А что делать? Подумаешь, трупяк нашли, ну и что? Тут таких сотни, уверен. Просто под снегом ты всего этого не видишь. Главное в окопы не свалиться — это точно будет неудача! Пойдём, пока не закоченели на месте и пока светло. Валентин бросил на бедолагу последний взгляд и последовал за Хасаном, вскоре его нагоняя. — Что-то же его убило, — сказал он, когда они протопали пару метров в тишине. — И оно, возможно, до сих пор где-то прячется. “Твари-твари…” — Вспоминаются слова, заставив невольно напрячь плечи и сжать челюсти. — Животным разорван. — Хасан был беззаботен, будто это не представляет для него совершенно никакой опасности. — Представь, реально Йети? Тогда нам это только на руку. Да даже если и нет — у тебя ружье. Хорошо, что взяли. Теперь ещё и топорик добротный есть, можно вообще ничего не бояться. — Не хотелось бы отбиваться… Пройдя ещё некоторое расстояние вперед, лес вновь поредел, а сквозь стволы стал виднеться ещё один пустырь. Парни переглянулись. Они вышли на чистое снежное поле, что из-за серого задымленного неба едва отличалось по тону от горизонта, который тянулся вдалеке непрерывной прямой линией, не нарушенной чем бы то ни было вертикальным. Ни единого дерева. Сплошные горизонтали, нетронутый простор. — И края не видно… — По открытой местности двигаться ещё сложнее и опаснее, чем по лесу. — Валентин нахмурился. — Если метель снова — нам крышка. И если не успеем добраться до противоположного края до темноты тоже. Лучше уж вдоль рельсов, целее будем. — Точно, — Хоть где-то Хасан был без пререканий солидарен. — Иначе вместо мутировавшего Йети будем мы с тобой. Хотя на другой стороне этого пустыря вполне может быть тот самый бункер. — Я бы не хотел это проверить ценой своей жизни. — Знаешь, кажется остаться жить на вышке не такой уж и плохой вариант. — Рано ещё сдаваться. А вообще, — сказал Валентин, оборачиваясь, находя глазами вдалеке родник, — обычно люди селятся у воды. У ручьёв, у озёр, у рек. А здесь как раз вышка недалеко. И всё-таки что-то в этом пустыре привлекло внимание. Уж слишком большие сугробы возвысились где-то левее, скрывающие под собой что-то крупное. Они подошли поближе и встали как вкопанные: дома, засыпанные и заметённые, сожженные разваленные, разрушенные, уничтоженные. Поселение среди покосившихся сосенок. Выглядящий целым домишко не давал и малейшей вероятности обнаружить там выживших: всё укрыто, заморожено, забито. Обвалившаяся крыша, сломленный и похороненный под тощей снега забор. Промёрзшие насквозь окна: не разглядеть, что внутри. — Не думаю, что там будет что-то полезное, — Валентин посмотрел на всё это, посмотрел, и отвернулся к лесу. Если какое-то снесённое поселение есть и здесь, то сколько же он прошёл? Насколько глубоко в лесу? Только сейчас он понял, что совершенно потерял какой бы то ни было ориентир. Огромен мир, и так мал человек. Столько пустых и безлюдных мест… — А вдруг заколотились? — Хмыкнул Хасан, хотя сам не горел желанием вламываться в пустующую хату. Валентин к нему даже не обернулся. — Ждут, пока расколотят и помогут выбраться. — Жгли бы что тогда. — Сказал он, хотя мыслями был уже далеко от этих домов, от Хасана и леса. — По опыту говорю. Хасан тоже оставил сломанные хатки в покое, и отвернулся от леса и Валентина, лицом к заснеженному полю. И вновь ничего полезного. Их настроение, пусть и никто из заблудившихся не подавал виду, несколько снизилось. Осматривались и шагали дальше они без прежнего энтузиазма. Вернулись в итоге к сосне, набрав в термос и флягу воды с родника. Осталось последнее дело. — И как ты только в лесу выживал без ножовки? — У Хасана красный нос и щёки, побелевший от выдыхаемого и тут же леденеющего пара мех шубы и концы короткой небрежной челки. — Нормально. Допилим эту, и там ещё мы видели неподалёку обломанную верхушку, — указывает Валентин на сосну, что уже приметил сегодня. Он не стоит на месте, переминается с ноги на ногу, ходит туда-сюда, пускает пар, дыша носом. Нос забился, а зубы сводит. — С запасом. И Хасан тут же старательно принялся за работу, будто всю жизнь только этим и занимался. Без лишних слов, препираний и шуток. Умеет удивлять. — От, хорошо пошла! — Слышалось только от него и летели во все стороны опилки, топор ходил, стучал по дереву. С ним работа пошла куда быстрее. Хасан сильно вспотел: волосы липли ко лбу из-под шапки и сразу же обрастали кристалликами льда, шуба расстёгнута, изо рта валит густой белый пар. Зато в лице его читалось лишь удовольствие. Бревна связаны верёвкой, а те, что не уместились, оставлены на второй заход. — Так приятно снова хорошенько размять тело! — И взвалил на плечи связку. Валентин так же взял столько брёвен, сколько ему удалось унести, в руки. — Возвращаемся, — сказал он. — Горячего выпьем. — И это лишь одна из причин, почему ему скорее хотелось вернуться в стены. Ощущение нависающей над ними угрозы, пока они находятся среди глухого непредсказуемого пространства, сгущалось внутри, и усмирять его становилось всё сложнее. — Горячего бы точно не помешало, — только поддакнул товарищ, шагая спереди. Передвигаться по непроходимым сугробам, да ещё и с дровами в руках, невозможно. Однако они упорно сносят всё наверх, подбрасывают несколько в огонь, что ещё не успел погаснуть, а остальные укладывают стопочкой под стол поближе к печке для просушки. Валентин, закутанный во все слои одежды, с краснющим носом и такими же щеками, в шарфе по нос, с ветками под мышкой. А Хасан — высокие ботинки, не дающие попасть снегу внутрь и кожаные перчатки, не пропускающие наверняка холод. Несколько отойдя от пути, по которому они вышли к нескончаемому полю, возвращаться пришлось по памяти. Благо с ориентацией в пространстве по каким-то более вещественным и информативным признакам, в отличие от неотличимых друг от друга деревьев, у Валентина было получше. Так и вернулись к вышке, оставив под лестницей пень — импровизированные недостающие пару ступеней. Незаметно для них на лес начала спускаться сумеречная тень. — Не думаю, что это он выбрался с хатки, заколотил двери и пустился наутёк, а потом стал питанием для зверушки. — Хасан, скинув шубу и повесив её сушиться поближе к буржуйке, упал на спальник. — Я тоже, — Валентин поморщился, когда снял ботинки, освободил ступни от повязок и двух пар носков и увидел свои белёсые пальцы, не чувствующие прикосновений. Попытка пошевелить, и тут же стало тошно. Так и без ног остаться недолго. На вышке очень тепло, благодаря дровам, что они притащили, значит, отогреются. Он спрятал ноги подальше от своих глаз, укутал в ткань, подсунул к огню и постарался забыть о доставляемом ими дискомфорте. — Бежал по направлению к дому, значит, возвращался? Но это настолько минимальная вероятность, что я даже не буду брать её во внимание. Скорее всего он вовсе не местный, да и лежит, судя по состоянию тела, уже давненько. В любом случае, это ничего нам не даёт. Валентин продолжил свою мысль: — Это огромное поле скорее всего плантации. Что-то растили. И где-то там должны быть ещё люди, или по крайней мере то, что от них осталось: жильё, инструменты, возможно какое-то питание… — В слепую идти себе дороже. — Хасан развёл руками. — Поставь воду. Хасан поставил кастрюлю с водой из термоса на печь. — Мог ли он рубить здесь деревья до нас, оставить те дрова, что мы спалили вчера? — Продолжал рассуждать Валентин. — Отчего тогда он убегал, если сидел до нас на вышке? То, что человек был растерзан зверями, не обнадёживало. То ли им слишком везло доселе, что на них всё ещё никто не выпрыгнул, то ли оно уже умерло. В любом случае они получили самое явное подтверждение того, что вне стен вышки они не в безопасности. А ведь они по кромешной тьме ходили за дровами с утра. Напади животное на них тогда, никакое оружие бы не спасло. Интереснее то, сколько ещё таких тел сокрыто под сугробами? Сколько ещё жертв принесут беспощадные морозы и озверевшие хищники? Как скоро люди погубят друг друга с концами? — Ну, и что делать будем? Еды едва ли хватит на завтра. — Спрашивал Хасан с неподдельным интересом, хотя сам явно уже имел какие-то планы. — Значит, нам нужно выбираться. Просто пойдем вперёд по рельсам, — Валентин поежился от холода и поднёс крышечку с горячей водой поближе к лицу. После похода и движения должно быть теплее, но отчего-то его тело знобило и терзало изнутри. Органы будто переворачивались, ощущения зазора где-то в груди, куда входит и откуда выходит воздух, поднимая лёгкие, щекоча сердце. — Если мы пойдём так, то, вероятно, никуда не дойдём. А может окажемся на месте того парня. Может быть он и вовсе от голода сгинул. — И что ты предлагаешь? — Можно выждать зверя. И замочить его, — Хасан размял спину, уселся на другой край спальника, скрестил ноги под собой и взял железную кружку с кипятком. — Неужели тебе так неймётся кого-то пришибить? — Странные ощущения в теле отдавали в голову, и в неё, как не убиваемые тараканы, пробирались такие же странные и чуждые мысли. — Я разбаловался твоей консервой, хороша была. Не лучший, конечно, вариант есть наверняка заражённое дикое мясо. Но и иссохнуть по дороге в сугробе тоже не великолепный. А так подкрепимся и поползём. Ну, если этот вариант тебя не устраивает, можно вернуться и сожрать того бедолагу. Вернее, то, что от него осталось, хотя и есть там, в общем-то, и нечего… Ирония была очевидна, но всё-таки Валентин очертил собственные рамки дозволенного: — Я до такого не опущусь. — Голод, Валька, штука серьёзная. Валентин нахмурился. От всего этого у него вновь ужасно разболелась голова. — А голод в мороз — смертельная, — продолжил Хасан со смешком в голосе. — Забрось ещё дров, — решил перевести тему. Теплее не становилось, ноги так и не отошли. Тело колотило, будто оно это только кости, обтянутые кожей. — Там угли тлеют. Хасан, который, в отличие от приятеля, не чувствовал особых изменений в температуре, послушался и придвинулся к столу. Засунул в печь пару кривеньких нарубленных новым топором дров и взялся за газету. Но перед тем, как бросить её в топку, что-то привлекло его внимание. — Ха! Слушай анекдот. Приходит пациент к врачу и говорит: “Доктор, меня мучает тревога. Подскажите, что добавить в ванну, чтобы расслабиться и забыться?” А доктор, недолго подумав, отвечает: “Фен”. — Хасан засмеялся. Неизвестно, насмешил его глупейший анекдот или особо красноречивое лицо товарища. — Какой ужас. — Слушай ещё. — Читать под светом одной лишь керосиновой лампы было затруднительно, но он не сдавался, поднося газету чуть ли не вплотную к лицу. — “ Англичанин идет в гости с чувством собственного достоинства. Француз идет в гости со своей женой. Русский идет в гости с бутылкой водки. Еврей идет в гости с тортиком. Из гостей англичанин выходит с чувством собственного достоинства. Француз уходит с брюнеткой. Русский уходит из гостей с подбитым глазом. Еврей уходит с тортиком. Англичанин на утро думает: “Хорошо, что у меня есть чувство собственного достоинства”. Француз: “С кем это ушла моя жена?” Русский: "Где это я так нажрался?" Еврей же думает: "К кому бы еще в гости сходить с этим тортиком? ” — Ха! Хаа! — Не дождавшись ответа, продолжил Хасан. — Сейчас тебя тоже тронет. “Молодая пара в кабинете УЗИ. Беременная лежит на кушетке, муж держит ее за руку. — Ну как там, доктор? Кто там? Девочка или мальчик? Мы уже все извелись! Врач, улыбнувшись, отвечает: — Мои поздравления! — Радостный жмёт обоим руки. — У вас бычий цепень”. “Какая ерунда,” — подумал Валентин. Но уголок губы предательски взметнулся вверх. Хасан скомкал газету и бросил в огонь. И взялся за следующую. — Прекрати, они отвратительны. — “Заблудились как-то трое в лесу. Сутки бродят, вторые, третьи, шестые… Еды нет, надежды на спасение тоже. В конце концов они садятся вокруг костра и думают, как им быть. Один предлагает: “Нужно дождаться медведя и зарезать его!” Два других поддакнули. Один остался у костра, остальные пошли на охоту. Через время возвращается только один и тащит за собой мешок мяса. Садятся у костра, жарят. Тот, что оставался, говорит: — Второго медведь сожрал? Вот и славно. Он мне с самого начала не нравился. А первый, уже жуя шашлык, невозмутимо отвечает: — Не нравится — не ешь”. Хасан широчайше заулыбался. Его товарищ не нашёлся, что ответить, но также не смог заставить своё лицо сделаться ровным. Ему и так дурно, а эти отвратительные анекдоты делают только хуже, заставляя улыбаться. И эта газета полетела в печь. Всё равно лежат без дела. Хасан развернул следующую, однако оттуда неожиданно что-то выпало, глухо стукнулось о картон, расстеленный по полу, и моментально привлекло внимание обоих. — О-ого! Это же верх везения! Моя счастливая рука ещё никогда не подводила! Перед ними лежала карта, свёрнутая в несколько раз. Даже Валентин раскрыл глаза от удивления. Немного воды пролилось ему на штанину. — Ну что, приятель, считай, мы выбрались. — Никогда бы не поверил, что несмешные анекдоты однажды спасут мне жизнь… — А ты ещё и отпирался. Нормальные анекдоты были, — Хасан оживился. — Запрятал ведь в газету, да ещё в самую глубину. От кого только, спрашивается? Хотя, возможно, он её и не нашёл, потому и побежал наугад. Вот неудачник. Эта находка определённо скрасила их вечер. Они подсели поближе, подсветили керосинкой и стали рассматривать находку. Карта, как и прочая макулатура, выглядела потрёпанной и местами была порвана, желтые разводы и метки карандашом, оставленные у краёв. Их взгляды сразу же пали на огромный лесной участок и на отмеченные на карте железные пути, проходящие через него. Нашлась речушка. Примерное положение сторожевой вышки было несложно отыскать. Недалеко и огромный пустырь, а также странные отметки и неразборчивая надпись карандашом. Пытаться разгадать их смысла нет. — Мы верно сделали, что решили идти по путям, — Хасан ткнул пальцем и провел по линии, обозначающей железную дорогу. — Если пойдем дальше, на развилке свернув налево, и пройдем по пустырю, должны выйти в город, а там уже будет попроще сориентироваться. Можно ещё и по лесу срезать, чтобы быстрее было. Там уже не должны заблудиться. — У нас не было другого выбора, — Валентин тяжело вздохнул, терпя приливы головной боли. Но, как показалось его товарищу, это был вздох облегчения. — Долго идти придётся. Угораздило ж так заплутать. Срезать я бы не решался. Где примерно тот твой бункер, о котором ты говорил? — Где-то на северо-западе. Валентин приподнял одну бровь. Хасан пожал плечами и глуповато улыбнулся. — Его нет на карте, а точное местоположение мне неизвестно. — И как ты собираешься туда попасть? — Увидишь. Для начала нужно добраться до города. Есть ли гарантия, что, пойдя с Хасаном, его примут в убежище вместе с ним? О каком таком бункере он говорит? Валентин уже бежал из одного убежища, заблудившись и понятия потом не имея, в какую сторону свернуть, чтобы возвратиться туда, откуда он начал свой путь. Быть может, его место и вовсе занял кто-то другой, ведь пострадавших и желающих выжить нынче немало. Теперь, когда у него в руках карта, он видит, как далеко зашёл. Столица огромна, имея несколько округов и областей. Почти что отдельное государство, что теперь все силы бросила на сохранение жизней, несмотря на разрушенную экономику и, в конце концов, почти что пав. Разлад в правительстве — дело серьёзное. Валентин выдохнул, выпуская вместе с воздухом все тревоги, и сосредоточился на настоящем, в котором у них появились шансы выбраться живыми. Впервые за их недолгое путешествие его взгляд прояснился. Он, недолго посидев с закрытыми глазами, сказал: — Стоит запастись водой, к реке сходим потом, хорошенько подкрепиться и выдвигаться, как я и предлагал. Завтра съедим по последнему батону, сухари оставим в дорогу. Судя по расстоянию пройти придётся немало. Но если не будем медлить, должны добраться и с такими ресурсами. А также нужно следить за погодой, пусть завтра будет не так холодно. Было бы очень неприятно, поднимись завтра ветер… — А ты здорово приободрился, — Хасан улыбнулся и похлопал приятеля по плечу. — Аж дышать проще стало. Туча висит над тобой с момента, как мы встретились, сегодня вообще прибитый какой-то был. — Не обязательно было высказывать это вслух, — он оттолкнул его руку, прислонился к стене и вновь прикрыл глаза. Теперь можно дать себе отдохнуть. Наверняка сегодня он будет спать как убитый, учитывая предыдущие бессонные ночи, проведённые на ногах, и головную боль. Он уже и сейчас чуть ли не засыпал сидя, когда наконец удалось отогреться и расслабиться. Глаза закрывались, тело так и хотело завалиться на бок. — Это чтоб ты знал, что у тебя всё на лице написано. Чувство, что это всё скоро закончится, накрыло Валентина с головой. Он не мог точно сказать, чувствует ли то же самое Хасан, ведь по его лицу никогда нельзя было сказать точно, о чем он думает. О нем в принципе мало что можно было сказать, опираясь лишь на его внешний вид, поведение и манеру вести себя в разных ситуациях. И сейчас совершенно неожиданно Валентин получил несильный толчок в плечо, а когда раскрыл глаза, заметил в руке у Хасана нечто немыслимое для условий, в которых они находятся. — Ну что, может, скрасим вечерок перед сном? Колода игральных карт. Вопросы застряли в глотке. А картёжник, сочтя молчание и полную обескураженность, застывшую на лице, за знак согласия, уже принялся перемешивать и раскладывать карты. В неярком свете было весьма затруднительно рассматривать знаки, но всё-таки это было возможно: чёрные масти оставались чёрными, а красные — также были черными, потому различать оставалось лишь по форме, что была нечёткой и слегка плыла. Хасан, не спрашивая, начал первым, выбросив перед собой две карты одинаково небольшого достоинства. — Интересный у тебя, конечно, наборчик для выживания в лесу, — прокомментировал Валентин, перебивая его карты. От одной игры ничего страшного не случится. — И не говори. Зато никогда скучно не будет. — Как ты вообще додумался взять их с собой? Зачем? — Чтобы играть, очевидно, — Хасан ухмыльнулся, когда подкинул козырь, который Валентин не нашёлся, чем отбить, и с нечитаемым лицом сгреб и его, и все остальные карты в свой арсенал. Хасан добрал недостающие из колоды и вновь начал ход самой мелкой, что у него была. — Будь уверен, во всех этих убежищах такая же скука смертная, как и у нас здесь с тобой. Особенно, если ты обычный смертный. Потому хоть что-то, что поможет совсем с катушек не полететь, должно быть. — Он засмеялся, когда товарищ бросил на него странный взгляд, и указал на очевидно не действительную в данном ходе карту с кратким “шулер” и бросил негодяю его карту обратно. — Ладно! Уличил. Они мне просто под руку удачно подвернулись. — То-то, — наконец, отбившись от всех нечестных нападок соседа — видать, вот отчего была эта недобрая ухмылка в самом начале, — он сам мог начать ход и избавиться от всего того багажа, что Хасан ему всучил. — Слишком увлёкся в придумывании ложных показаний. — Не полностью ложных, прошу заметить. Играем на вопрос. “Ха,” — подумал Валентин и выбросил ему три карты одного достоинства, от которых Хасан успешно отбился и остался с одной на руках. Однако либо шулер и здесь использовал свои шулерские трюки, либо удача была сегодня не на его стороне, партия кончилась проигрышем, когда, вновь сидя с одной картой и опустевшей колодой для набора, Хасан выбросил не козырный туз. Валентин откинул своих немногочисленных королей и дам, потянулся и стал укладываться в спальник. Поиграли и хватит. Азартные игры никогда не были его страстью. — Чтобы не оставаться в дураках, Валька, нужно следить за картами и за их количеством в колоде. Особенно легко это делается, когда нас только двое, — он собирал карты и сложил обратно во внутренний карман шубы. А после накинул её себе на плечи, вновь заняв место совсем недалеко от буржуйки. — Мне не интересно. Предпочитаю судоку или кроссворды. — Тот и сам стал укладываться, залазить в спальник и кутаться потеплее. Удобно устроил голову в сгибе локтя и повернулся к Хасану лицом. Глаза так и норовили закрыться. — Ну? — А вот мне ещё с первого взгляда на тебя стало интересно, откуда у тебя ружье? — От деда досталось. Охотником был. — А я-то думаю, выглядит древним, хорошая модель. С ним любой простак за охотника сойдёт, — Хасан уже ожидал, что товарищ пошутит или скажет что-нибудь в ответ, но тот не повел ни единой мышцей. Просто продолжал смотреть прямо перед собой и ровно дышать. — Был бы я на месте твоего деда, с собой в могилу такое сокровище забрал. — Он с ним и не расставался, а потом с него же и застрелился. Зрелище было так себе. Осталось ничьим. Мне и перешло. — Ты, я смотрю, охотничьим делом не очень горишь. Стрелять-то умеешь? Или ты не пробовал? — Ты так хочешь это проверить? Хасан только слегка усмехнулся в ответ. Его товарищ тихо лежал и говорил так медленно, словно он спит с открытыми глазами. Хасан было подумал, что он уснул, потому и сам устроился поудобнее и прикрыл глаза, как вдруг Валентин спросил тем же усталым приглушённым голосом: — А у тебя откуда ножовка? Карты, загрызи меня Йети. И почти ничего, что помогло бы в борьбе с озверевшим волком или людоедом, ножик какой-то жалкий. Еды едва хватило бы на два дня. Батоны какие-то. — Хотя кто знает, что у него ещё припасено в мехе шубы и складках потрёпанной лёгкой сумки? Он не решился бы предполагать. И проверять, наверное, тоже. — Откуда ты шёл? — Любезно позаимствовал, — кратко ответил, не без лёгкости в голосе. — Да ладно? — Парень аж слегка взбодрился, открыл глаза и вгляделся в насмехающееся лицо снизу вверх. — И шуба твоя, которая вроде и огромная, но выглядит, словно женская. Кофта тебе явно жмёт, штаны не по размеру. И как тебя от мороза с такими одеждами не колотит? Где ты всё это взял? — Одолжили, — почти смеясь. — Любезно одолжили шубу в черт знает какого градуса мороз? — Так и было! Она была совсем не против и даже не сопротивлялась. А шуба добротная, хорошо сохранилась, так чего добру пропадать? Было бы с ней то же самое, что и с одеждой того окоченелого паренька. Подумаешь, испачкалась немного. Валентин без слов проткнул его серьёзным недоверчивым взглядом. Хасан, выходит, тот человек, который без зазрения совести заберёт у неимущего то, что ему потребуется. Разденет труп. И хорошо, если труп, а не всё ещё дышащего и замерзающего заживо человека. — Суровые времена требуют суровых решений, — повторил он свою фразу и пожал плечами, с лёгкостью перенося рвущий взгляд товарища. Это не было похоже ни на оправдание, ни на принятие вины. Сухая констатация фактов и демонстрация своей позиции. Был ли он таким подонком всегда, или стал в последствии перенесённых трудностей? Зная его всего пару дней, Валентин смеет предположить и почти быть уверенным в первом. Или всё-таки простой души человек? — Где твоя семья? — Внезапно, неожиданно даже для самого себя, стало интересно Валентину, хотя вероятность, что семья Хасана мертва, как и его собственная, всё-таки перевешивает. — Между прочим, ты проиграл и профукал свой вопрос. Может, всё-таки, ещё партейку? Я не наигрался. И спать не охота. — Спокойной ночи, — сказал Валентин и отвернулся. Пусть ему и было интересно узнать хотя бы что-то из загадочной биографии Хасана, поддаваться его воле он больше не намерен. А тот, видимо, и не очень-то желает делиться. Или лишь пытается интригой развести на ещё несколько карточных игр. Во всяком случае, сейчас думать об этом совершенно не хотелось. Хотелось лишь разомлеть в спальнике и провалиться в глубокий восстанавливающий и тело, и разум сон. Хасан тоже улёгся, подложив под голову руки и засматриваясь на скачущие по полу и стенам тени от огня за дверцей буржуйки. Он не ошибся насчёт этого грозного на вид Валентина с ружьём: ещё с первого взгляда понял, что тот не глуп, потому и не пристрелил, хотя любой другой, вероятно, сделал бы это в первую очередь; держится осторожно, поступает разумно, не лезет на рожон, надеется на лучшее, предполагает худшее. Достаточно шатается уже, небось натерпелся. С другого края вышки послышалось глухое прерывистое сопение, будто что-то преграждает движению воздуха в его дыхательных путях.