Часть 49

Чикаго готовился к Рождеству так, будто собирался задобрить само небо. С середины декабря город будто взял другую тональность — в звонких шагах по мостовым, в отражениях огней в витринах, в запахах, что витали на улицах: корица, гвоздика, подгоревший миндаль, хвоя и дым. Узкие улочки, где днём сновали мальчишки с газетами, теперь превратились в настоящие рождественские галереи: гирлянды из еловых веток, перевязанные красными лентами, висели между фонарями, окна пекарен были усыпаны сахарной пудрой, как свежевыпеченные кексы, а с крытых повозок доносились медные переливы рождественских песен. Даже полиция, вечно уставшая от сухого закона, нелегального спирта и бесконечных сводок, на время стала мягче. Под формами они прятали подарки для детей, а в участках варили глинтвейн, притворяясь, что это просто «лечебный отвар от простуды». На площади возле театра «Орфеум» поставили живую ель — по слухам, привезённую аж из северного Мичигана. Огромную, в двадцать футов высотой, украшенную вручную стеклянными шарами, позолоченными лентами и свечами, которые по ночам зажигались под наблюдением целой команды — ведь одно неверное движение и праздник мог закончиться пожаром. Каждая лавка старалась перещеголять соседнюю: одни ставили в окна механические куклы, изображавшие сцены из «Щелкунчика», другие — короны из карамели, третьи раздавали леденцы, обёрнутые в фольгу, чтобы зацепить прохожих за рукав хотя бы на секунду. И как бы ни дул ветер с озера, как бы ни хрустел под каблуками лёд, в этом городе пахло не только зимой. Здесь пахло ожиданием. Тёплым, щемящим, настоящим. Это было Рождество. В самом его сердце. Посреди всего этого сияющего безумия одна вампирша стояла неподвижно, будто не вписывалась в этот живой, сверкающий город. Ребекка зябко закуталась в пальто, хотя холод её не брал. На губах не было ни улыбки, ни привычной язвительной ухмылки — только ровная, холодная линия. Она стояла у самого края улицы, почти в тени и смотрела в огромное витринное окно. Внутри лавки была семья. Обычная, смертная, до боли простая. Мать, с потеплевшими глазами, перебирала банты и коробки. Двое детей, брат и сестра, спорили у полки с игрушками. Отец, уже с корзиной в руках, подмигивал дочке, которая утащила плюшевого медведя под пальто. Они смеялись. Искренне. Без страха. Без вечного напряжения в плечах, без ощущения, будто кто-то вот-вот выдернет у них землю из-под ног. У неё тоже могла быть такая жизнь. Если бы не Никлаус. Если бы он не превращал всё, к чему прикасался, в хаос и страх. Если бы он не срывал их с места, не разрывал семьи, не лгал, не убивал, не вламывался в их жизни с той самой хищной любовью, в которой не было прощения. Если бы не эти чертовы клинки. Что-то хрустнуло у неё в руке. Ребекка опустила взгляд. Это была леденцовая трость — ярко-красная, как кровь, с белыми полосами. Подарок мальчишки, которого она случайно задела на улице. Он, сияя, всунул её ей в ладонь со словами: — Вам не хватает чего-то весёлого, мэм. Теперь конфета была раздавлена в её перчатке, прилипая к ладони вязкой, липкой массой. Дети в лавке, заметив движение, на секунду взглянули в окно. Их глаза встретились. У Ребекки дрогнуло в груди. Они отпрянули. Конечно. Она забыла, какой у неё теперь взгляд. Как смотрят те, кто пережил слишком многое и не простил ни единого удара. Она изменилась. Не сразу. Не вдруг. Но всё внутри неё треснуло тогда, когда Клаус вонзил в неё тот клинок, каждый раз вонзал. Когда на века запер её в неподвижности, в забвении, в вечной темноте. Когда раз за разом повторял это. Семья. Он называл это защитой. А на деле все было клеткой. После второго раза в её снах началась зима. После четвёртого — она перестала видеть сны. Теперь в её взгляде не осталось тепла. Только острые края. И боль — старая, укоренившаяся, не кричащая, а вгрызающаяся в кости. Она отвернулась от окна. Скоро Рождество. И если Клаус думал, что она всё ещё та наивная, любящая сестра, которая когда-то мечтала о доме, — он очень сильно ошибался. И если уж думал, что вернулась сюда к нему, то очень зря… Блондинка свернула за угол, прочь от витрин и каруселей, в узкий переулок между двух кирпичных зданий, где пахло плесенью, затаившимся страхом и старым маслом от соседнего кафе. Город шумел за спиной, но здесь, за пару шагов от праздничной площади, наступала тишина. Густая, вязкая, как кровь на снегу. Здесь не было огней, не было песен. Только лёд под ногами, капли с крыши и тень, сползшая на кирпичную кладку. Ребекка остановилась. Прислушалась. Чуть выше, на пожарной лестнице, — царапнуло железо. Чужое дыхание, слишком быстрое. Беспокойное. Она подняла глаза. Юноша. Лет двадцать, не больше. Щуплый, в поношенном пальто, с грязной сумкой через плечо. Он явно наблюдал за проходящими мимо — в поисках кошелька, или часов, или чего похуже. Он почувствовал её взгляд — и замер. — Извините, — хрипло бросил он, делая шаг назад по узкой лестнице. — Я не хотел… напугать. Ребекка не ответила. Она просто исчезла с земли. А через миг — уже стояла перед ним, схватив за ворот пальто и рывком прижав к стене. Парень вскрикнул. В страхе он потянулся к карману — за ножом, за крестом, за чем угодно. Но она уже была ближе. — Не бойся, — прошептала Ребекка. — Я не убью тебя. Он хотел что-то сказать — но она склонилась к его шее и в следующее мгновение из её губ вырвался низкий, жадный всхлип. Клыки вошли в кожу, как иглы в масло. Его тело выгнулось в судороге, глаза закатились, дыхание стало судорожным. И всё же она держала его бережно. Странно бережно — как будто этот момент, жуткий и кровавый, был почти интимным. Почти тихим. Кровь у него была тёплой. Горячей. Чистой, несмотря на грязные ногти и запах улицы. Сердце билось громко, как барабан, — пока не начало замедляться. Но Ребекка остановилась до того. Она отпрянула, облизала губы, тяжело дыша и посмотрела на него с странным, затуманенным выражением. Несколько капель крови стекали по его шее, испачкали воротник. Он дышал часто, дрожащими вдохами, словно только что вынырнул из-под воды. Жив. Пока ещё жив. Но её глаза оставались пустыми. Тепло крови угасло, как и всякий смысл в пощаде. — Прости, — ровно сказала Ребекка, и в её голосе не было ни гнева, ни удовольствия — только усталость. — Ты был не тем, кто нужен, но ты оказался рядом. Он не успел ничего ответить. Даже моргнуть не успел. Один точный рывок — и его шея подалась с хрустом. Звук, будто ломается сухая ветка под сапогом. В переулке воцарилась тишина. Ни крика, ни борьбы и вдруг — резкий, дурманящий запах ударил в нос. Кровь. Еще. Не та — свежая, тёплая, человеческая, которую она только что попробовала. Нет. Это было другое. Обжигающее, хищное, дикое. Куда больше одного мальчишки. Ребекка рванула головой в сторону — за угол, за глухую стену соседнего здания. Не медля, она отбросила тело юноши в сторону — бережно, но быстро — и в следующее мгновение её силуэт растворился в воздухе, превратившись в едва уловимое пятно тени. Она оказалась там меньше чем за секунду. Тупик. Глухая стена. И бойня. Кровь — на кирпичах, на земле, на мусорных баках. Брызги, следы, пятна — всё залито в хаосе, как будто здесь прошёлся зверь, безумный и кровожадный. Два тела — или то, что от них осталось. Разодранные, вывернутые. Один — мужчина, лицо сведено судорогой ужаса, горло распорото от уха до уха, глаза открыты, как у рыбы. Второй — парень с рыжими волосами. Его грудная клетка разломана, будто кто-то вгрызался внутрь голыми руками. Кишки тянулись из живота, как серпантин, а пальцы — всё ещё сжаты, будто он цеплялся за жизнь. А посреди этого — он. Вампир… Стефан Сальваторе сидел на корточках у тела, локти на коленях, руки в крови по самые локти. На лице — маска спокойствия. Даже умиротворения. Как у ребёнка, разодравшего куклу и довольного своим результатом. Он оторвал взгляд от мёртвого парня и медленно поднял глаза на Ребекку. Его радужки были почти чёрными. Губы запачканы, по подбородку стекала капля. Он не шевелился. Только смотрел. — Ты ещё кто? — произнёс он низко, почти интимно. Затем медленно провёл пальцем по разрезу на груди жертвы и поднёс кровь к губам, слизывая, как ликёр. Ребекка сделала шаг назад. Не потому что боялась — страх давно вышел из её обихода, как вышли из моды корсеты с китовым усом. Но что-то в нём… было неправильным. Тревожным. Как если бы зеркало вдруг отразило не тебя, а нечто, живущее внутри. Но она не успела сделать второй шаг. Стефан уже стоял перед ней. Просто оказался — с такой же нечеловеческой скоростью, с какой и она могла бы исчезнуть. Его пальцы, всё ещё в крови, почти коснулись её щеки, но он остановился в сантиметре. — Хм. Не пахнешь страхом, — почти разочарованно выдохнул он. Ребекка склонила голову, будто давая себе пару секунд получше его рассмотреть. Глаза скользнули по его лицу, по подбородку, испачканному кровью, по зрачкам, распахнутым, как чёрные омуты. И, несмотря на всё — она усмехнулась. — А чего мне бояться? — лениво бросила она, выгибая бровь. — Эту симпатичную мордашку? Он чуть приподнял уголок губ, но не отступил. — Я, наверное, слышала о тебе. Потрошитель, верно? Говорят, ты любишь драму…и анатомию. — А вот я о тебе не слышал, — отозвался он, почти с интересом. — А ведь, казалось, знаю каждую клыкастую собаку в этом городе. Ребекка тихо хмыкнула. — Значит, первое впечатление обо мне — «клыкастая собака»? — Ты зарычала первая, — вампир провёл языком по губам, стирая следы крови, будто намеренно задерживая взгляд на её шее. Но глаза его чуть потемнели — не от жажды, а от чего-то другого. — Как твоё имя? Ребекка смотрела прямо в его глаза, а потом — почти лениво, словно проверяя, насколько далеко можно зайти — провела пальцами по его щеке, туда, где запеклась кровь. Подушечками скользнула к его губам… и облизала пальцы. Медленно. Насмешливо. — Ребекка, — сказала она, одними губами, будто её имя само по себе было ядом. Стефан усмехнулся, уголком губ, чуть наклонив голову. — Ты из вампиров Клауса? Она фыркнула — громко, с искренним отвращением. — Слышала об этом кретине. Даже близко к нему не подойду. А ты, похоже, его щеночек? Он покачал головой, усмехаясь шире, словно это прозвище показалось ему особенно забавным. — Нет, товарищ, — ответил он с оттенком почти фальшивого благородства. — Если уж быть точным. Ребекка сощурилась и качнула подбородком, словно бросая вызов. — Клаус не заводит друзей. Стефан окинул её взглядом с головы до ног, словно примеряя к ней этот образ. — Какие познания… Ребекка, — протянул он, смакуя её имя. — Бывшие любовники? Она рассмеялась. Пронзительно и откровенно. — Фу, — мотнула головой. — Не за что на свете. Так… слухи. — Клаус контролирует этот город, — произнёс Стефан, выпрямившись и проводя пальцем по запястью, всё ещё в крови. Говорил он спокойно, почти лениво, как о погоде. Ребекка дернула бровью, взгляд её скользнул за его спину — на трупы, ещё тёплые, разбросанные, как испорченные игрушки после истерики. Один, чуть дальше к проезжей части, всё ещё подёргивался в нервной судороге. — Но, похоже, не тебя, — заметила она с почти восхищённой интонацией. — А это… впечатляет. Она шагнула мимо него, словно их разговор не стоил внимания, и заглянула в изувеченное лицо юноши у стены. Морщины от отвращения не последовало. Только лёгкий, задумчивый интерес. Вампир снова посмотрел на блондинку. Долго. Слишком долго. Будто изучал, вспоминал, перебирал в голове что-то из давнего прошлого. Потом медленно наклонил голову, чуть усмехнувшись. — Даже не скажешь… как это безответственно — убивать прямо на улице? Голос его был мягким, но в нём скользнуло что-то почти обольстительное. Почти тёплое. Ирония в обёртке интереса. Ребекка подняла бровь, медленно провела пальцем по капле крови на запястье: — Не мне тебя учить, Потрошитель. Он хмыкнул, но глаз не отводил. И вдруг его взгляд стал чуть прищуренным, сосредоточенным — задержался на её плече, где ткань была потемневшей, пропитанной свежей кровью. — И всё же… — он шагнул ближе, едва заметно. — Откуда ты такая взялась? Она хотела ответить, но вдруг её зрачки расширились. Звук. Шаги. Голоса. Слева, со стороны улицы — в переулок сворачивала пара. Мужчина и женщина, смеясь, прижимаясь друг к другу, не подозревая, что ступают в пасть хищника. Ребекка повернулась к ним первой. — Плохо, — сказала она тихо. — Очень плохо, что вы сюда зашли. И в следующее мгновение — метнулась. Быстро, яростно, как молния, как зверь с внутренним криком, что давно не слышал тишины. Женщина не успела вскрикнуть — зубы Ребекки вонзились в шею, хрустнули кости и она обмякла в объятиях, как тряпичная кукла. Мужчина дернулся — но Майклсон отбросила тело и набросилась на него с удвоенной яростью. Она пила — быстро, жадно, будто хотела забыться, утопить в крови всё, что копилось в ней годами. Руки дрожали, губы шептали что-то неразборчивое. А потом… остановилась. Медленно подняла голову, отрываясь от шеи жертвы. Кровь стекала по подбородку, по шее, капала на пальто. Глаза её сверкнули — не от возбуждения, не от удовлетворения. От чего-то более тёмного. Она посмотрела прямо на Стефана. — Какая разница, откуда? — прошептала, и голос был хриплым от желания и злости. — Не лги, что тебе правда интересно. Он не ответил сразу. Только улыбнулся. Тонко, почти незаметно. В его взгляде что-то изменилось — не насмешка, не отвращение. Узнавание. Признание. Желание, от которого хотелось отвернуться — но не мог. — Хм, — сказал он, тихо. — А ты, может быть, мне понравишься. — Не льсти себе, — бросила Ребекка, но в её тоне не было отталкивания. Только искра. Тонкая, почти опасная. И между ними — запах крови, зима и глухая, вязкая симпатия. Химия. Начало.

***

Дом дышал тишиной. Той особенной, собранной в узоры на потолке, в складках тяжёлых портьер, в пыли, осевшей на книгах, к которым не прикасались уже дня три. Особняк был новым только по городской молве — на самом деле он хранил в себе вековую элегантность: лепнина с львиными мордами, дубовая лестница, массивный камин с витиеватыми инициалами неизвестного предыдущего владельца, паркет, отполированный не щёткой, а сотнями шагов. И среди всей этой тёмной роскоши — Селена. Она провела пальцами по спинке одного из стульев, задержалась на шёлковой обивке, потом поправила один из бокалов. В комнате уже всё было готово — стол накрыт, свечи зажжены, а тени от огня колебались на стенах, как живые. Стекло бокалов чуть подрагивало от сквозняка, словно само чувствовало: приближается что-то, что нельзя назвать словами. Селена уже час как переоделась — глубокое винное платье с открытой спиной и тонкой, змеиной цепочкой, скользящей по позвоночнику. Волосы убраны в строгую волну, у виска заправлена заколка с рубином. Тонкие перчатки, до локтя. Она выглядела как женщина с обложки французского модного журнала, если бы на той обложке скрывали клыки и алчность. Всё выглядело идеально, как и положено в доме, где живёт Клаус Майклсон. Всё — под стать его вкусам, его величию, его варварскому пониманию порядка. И всё же в этом вечере чувствовалось её прикосновение. Она расставила книги по-своему. Повесила зеркало, в которое он не смотрелся. Выставила вазы с маками — живыми, пышными, алыми, как пульс в горле. Прошла мимо камина, поправила манжет перчатки и снова взглянула на часы. Рождество вот-вот начнется. Селена вздохнула, оглядывая стол. Всё было изысканно — от фарфора с золотым кантом до сверкающих бокалов и ветвей омелы, перекинутых через бронзовую люстру. Но за этой картинкой ощущалась пустота. Омерзительная, стылая. Её злило то, как естественно Ник умел быть везде, как не рядом. Даже в такой день, даже когда часы отсчитывали последние мгновения до полуночи, у Клауса Майклсона были тысячи других дел. Конечно. У него всегда находилось что-то более важное. Убийства, планы, месть, воспоминания. Всё — кроме неё. Селена резко сорвала рубиновые заколки и с ними растрепалась гладко уложенная прическа. Украшения с глухим звоном ударились о камин, рассыпались искрами по мрамору. Затем, не оборачиваясь, она вышла из гостиной и прошла вглубь особняка. Дверь в кабинет Майклсона отозвалась глухим щелчком, когда она её распахнула. Комната была будто вырезана из древесного сердца. Высокие книжные стеллажи, потемневшие от времени, длинные тяжёлые шторы, чернильница с золотым пером, стопка писем с непочатой печатью, запах старого дерева. Всё в этом кабинете хранило его присутствие — слишком властное, слишком ощутимое, даже когда его не было. Селена скользнула к дубовому столу — на нём — аккуратная стопка ключей. Каждый от чего-то: от сундуков, от сейфов, от тайн. Она знала, какой нужен. Его вес был знаком. Взяла ключ с выгравированным узором, холодный металл приятно обжигал перчатки, и двинулась к дальнему книжному шкафу. Нажим. Щелчок. Деревянный фасад сдвинулся, открывая тёмную щель. Конечно, девушка знала, куда ведёт этот проход. Знала с того самого вечера, когда он позволил ей спуститься туда впервые. Каблуки звонко стучали по камню. Спуск шёл глубоко под землю, стены сузились, запах сменился — от камина и вина к сырости и железу. Туда, где не прорастала ни трава, ни забвение. Подвал был просторным, выложенным массивным камнем. Сводчатые потолки, тусклые факелы, горящие только по желанию и три гроба, стоящих в ряд — как стражи времени. Тёмные крышки, резные. Гробницы для бессмертных. Она подошла ближе. Элайджа. Финн. Кол. Конечно знала, кто в каждом. И всё же каждый раз испытывала странное чувство, словно мимо прошёл кто-то, кто должен был умереть, но почему-то остался. Призрак. Крышки были закрыты. Надёжно. Без щелей. Сел провела пальцами по резьбе на гробу Кола. Его дерзкая ухмылка вспыхнула в памяти на миг. Потом — Элайджа, вечно правильный, вечно «взвешивающий варианты». А Финн… добрый, умный, всегда продумывающий обходные пути. Она поправила распустившиеся волосы, провела пальцами по шее, словно нащупывая остаток горечи. Голос Клауса всплыл в мыслях — низкий, лениво-уверенный: «Сначала — Ребекка. А потом… возможно, остальные». Возможно. Он говорил это, глядя ей в глаза, с обещанием, но без единой надежды. За прошедшие недели Селена ни разу не видела, чтобы он хоть попытался. Ни одной попытки хотя бы приблизиться к Ребекке. Как будто идея примирения была лишь картой на столе, которую можно отбросить, если игра пойдёт иначе. Селена вздохнула и отступила назад. — Конечно. Ты же Никлаус Майклсон, — прошептала она в темноту. — Тебе легче держать свою семью мёртвой, чем живой. И в этом не было ни злобы. Селена подошла ближе к гробу Финна и, не раздумывая, вложила ключ в потайной замок сбоку. Раздался глухой щелчок, будто что-то старое и упрямое уступило. Крышка поддалась с лёгким скрипом — сухим, как дыхание призрака. Она открыла её неторопливо, с тем изысканным вниманием, какое уделяют важному — даже если это мёртвое. Внутри — вампир. Финн. Спокойное, аристократичное лицо, будто выточенное из льда. Закрытые глаза. Сердце остановлено, тело словно спало под печатью вечности. В этом безмолвии было нечто жалкое и священное одновременно. Она скользнула взглядом по его рукам, по застывшему изгибу губ. Но вдруг что-то в её взгляде изменилось. Остекленело. Селена напряглась, дыхание стало тяжелее. И в следующую секунду — вспышка. Майкл. Плечи другие, но она вдруг увидела его. Того, кто разрушил её жизнь, кто сеял страх не словами, а молчанием. Кто не любил, а владел. Кто называл её «марионеткой» с нежностью, от которой хотелось вырвать себе язык. Кто смеялся, кто ставил на колени перед собой, как наживку, как куклу. Как проклятие. Перед её внутренним взором он лежал тут — в этом гробу, на месте своего старшего сына. Его руки, его лицо, только не умиротворённое, а скрюченно-безобразное от боли. Сел позволила себе помечтать, как вонзала в его грудь кинжал — медленно, со смаком, чтобы он прочувствовал всё. «Видела», как он пытался приподняться, захрипеть, издать хоть звук, но она давила сильнее. Наслаждалась каждым мгновением. Давление. Скрежет. Сопротивление костей. Слышала, как кости хрустели. Как он дёргался, теряя гордость. Как глаза расширялись — не от боли даже, а от осознания: это конец. Никто не спасёт. Никого и не осталось ведь. Она нависала над ним, вжимая лезвие всё глубже, пока грудная клетка не прогнулась. Пока он не стал ничем — ни охотником, ни отцом, ни первородным. Просто мясом. Просто наказанием. Когда он замирал, она представляла, как гладит его по щеке — как он когда-то делал с детьми. Только в её касании не было ласки. Только унижение. Только месть. И наконец — тишина. Полная, святая тишина. Селена смотрела в пустое, и на её губах медленно появилась улыбка. Тихая. Холодная. Искренняя. Словно вселенная, наконец, уравняла счёт. — Так бы я тебя уложила, — прошептала она. — Хладнокровно. Красиво. Без лишних слов. Пальцы прошли по телу Финна, как по чужому мрамору — ни капли нежности. Но затем выражение её лица изменилось. Она резко выдохнула, как будто скинула с себя чужую кожу. — Но ты… ты не он, — тихо добавила брюнетка, отступая на шаг. — Тебе я смерти не желаю. Она медленно закрыла крышку. Гроб снова замкнулся в тишину. Девушка стояла, глядя на него, и ненависть ещё бурлила в ней, как вино в бокале. Затем сделала шаг в сторону. Её каблуки отозвались в подземелье коротким, гулким эхом. Она опустила руку ко второму гробу — крышка легко поддалась. Кол. Губы её дрогнули. Не в улыбке, не в боли — что-то срединное, зыбкое. На мгновение лицо его казалось почти живым — будто он просто задремал после очередной пьяной выходки. Такой же симпатичный, юный, дерзкий, почти озорной. В нём было меньше тяжести, чем в остальных. Меньше печали. И оттого — больше жизни. Селена опустилась на край гроба и медленно провела пальцами по его щеке, по тёплой на вид коже. Пальцы задержались, сжались. Как хотелось услышать, как он опять назовёт её «принцесса». Не хватало сейчас этой насмешки в интонациях, резкой, как лезвие. И даже — пусть — сорвётся, вспыхнет, бросит что-нибудь обидное. Но скажет. Она поправила подушку под его головой — жест бережный, почти материнский, хотя между ними никогда не было ни нежности, ни дружбы. Её взгляд опустился на клинок в груди. Такой же, как у Финна. Как у Элайджи. Какой был и у Ребекки. Тонкий, узкий, со странным изломом на рукояти. Выглядел почти изящным — будто это не оружие, а украшение. Но она знала, что это не просто кинжал. Он держал первородного. — Интересно, — прошептала она, не отводя взгляда. — А тебя, Майкл… тебя бы он тоже остановил? Пальцы коснулись рукояти. Тепло. Пульс. Внутри — магия. Старая, как сама кровь. Запечатанная. Негромкая, но ощутимая, как наэлектризованный воздух перед грозой. Сел задержала руку. Она могла вытащить его сейчас. Прямо сейчас. Но… не была уверена, что Клаус захочет. Вернее что тот готов. Что она готова. Кол — был хаосом. Резким. Неподконтрольным. Он мог всё испортить. Или всё изменить? Селена выдохнула, провела рукой по клинку — тот словно дышал. Не металл — не просто холодное орудие — нечто большее. И с каждой секундой тишина вокруг становилась всё плотнее, гуще… Шепчущей. — Посмотрим… хватит ли тебе сил?.. Селена замерла. Голос — не внешний. Внутренний. Не её. Но словно нашёл в ней ту часть, которую она прятала даже от себя. — Сможешь? Или снова испугаешься? Она скользнула ладонью по древнему металлу, нащупала крошечный резной символ сбоку. Незнакомый, но почему-то… узнаваемый. Рукоять будто жила своей жизнью, пульсируя у неё в ладони. Её зрачки расширились. Она медленно, почти благоговейно, приподняла клинок — не полностью, едва-едва, будто примеряла его к своей руке. И тут… — Дорогуша? — эхом раздалось сверху, бархатисто, с насмешкой. — Ты здесь? Спряталась от меня в наказание? Голос. Ник. Селена вздрогнула. Её пальцы резко отпрянули, как от раскалённого железа. Клинок снова лёг в грудь Кола, чуть вибрируя, будто с недовольством. Она выдохнула — тихо, но резко, как если бы всплыла из глубины. Губы её дрогнули. Осознание вернулось, словно пощёчина. Она провела ладонью по щеке, будто стирая с себя остатки этого… наваждения. Скрип старого дерева под каблуками затих, когда брюнетка поднялась по лестнице. Потолок, ранее казавшийся тяжёлым, будто отступил, впуская мягкий золотистый свет из холла. Тепло камина, запах хвои, мерцание свечей — всё сошлось в этой одной тишинной секунде. Он стоял посреди зала, обернувшись на звук её шагов. Клаус. На нём был тёмный пиджак из дорогой ткани, идеально сидевший по фигуре, словно сшитый руками самого дьявола — из тех, кто знал, как подать короля. На лацкане — старая, почти выцветшая брошь с геральдическим символом. Волосы чуть растрёпаны ветром, виски запорошены снежинками. В руках — охапка «рождественских цветов», таких, какими мог бы восхититься даже тот, кто не верит ни в красоту, ни в праздник: белые амариллисы, темно-красные георгины, глубокие бархатные розы, хвоистые вкрапления, и среди всего — ядовито-алые ягоды падуба. И чёрные каллы, как напоминание о его вкусе. Он приподнял одну бровь, заметив, откуда она вышла. — Ты в моём кабинете пряталась? — лениво, с полуулыбкой спросил он, наблюдая за ней с тем же вниманием, с каким художник смотрит на последний мазок на холсте. Селена, ни на секунду не смутившись, сошла с последней ступени и фыркнула: — Любовника прятала. А ты где пропадал? Или твой календарь настолько плотно забит, что на Рождество нужно записываться заранее? Он шагнул ближе. Медленно. В глазах — мягкое раскаяние, в губах — знакомая усмешка. — Прости, пришлось уладить пару… давних вопросов. — Он наклонился ближе и, прежде чем она успела снова разозлиться, поцеловал её в щёку. Легко, почти невесомо, но с тем теплом, которое мог позволить себе только он. — Не хотел, чтобы ты ждала. Она вздохнула — не от смирения, а от усталой привязанности. Его запах — древесный, с нотками крови и терпкого сандала — вплёлся в её дыхание, как старое заклинание. Он протянул ей букет. — Это тебе. Мог бы сказать, что искал идеальный, но, по правде… он напомнил мне тебя. Селена склонила голову, пряча полуулыбку за каскадом волос, и, принимая охапку цветов, тихо сказала: — Красивый… Спасибо. Клаус скользнул по ней взглядом — медленно, без капли приличия. От тонкой цепочки на её спине до полупрозрачной тени на ключице. В глазах его промелькнуло что-то хищное и довольное, как у того, кто нашёл сокровище и до сих пор не может поверить, что оно принадлежит ему. — Господи, — выдохнул он почти с насмешкой. — Я завидую самому себе. Селена приподняла бровь, поставив букет на ближайший стол. — Трофей? — Нет, — он сделал шаг ближе и между ними запахло холодом улицы и чем-то древним, живым. — Украшение. — Украшение? — она усмехнулась, не отступая. — Осторожнее, Ник. У украшений есть цена. И иногда, они греются на твоей шее до тех пор, пока не затянут петлю. Он засмеялся — низко, искренне, как будто её дерзость доставляла ему искреннее удовольствие. Затем наклонился к её уху: — И всё же я продолжаю тебя носить, не так ли? Селена повернулась к нему лицом, очень близко. Её взгляд был точным, прицельным — как у охотницы, которая знает, куда бить, чтобы больно, но не смертельно. — Только потому, что ты не нашёл способа меня снять. — О, дорогуша… — Клаус провёл пальцами по её талии, едва касаясь, — поверь, я даже не пытался. Она перехватила его руку, сжав чуть сильнее, чем стоило бы. В её глазах блеснул вызов. — Умно. — Опасно, — поправил он, снова улыбнувшись — медленно, зловеще, с тем особым блеском, от которого хотелось либо оттолкнуть, либо притянуть ближе. Селена чуть приподняла подбородок, не сводя с него глаз: — Ребекка не объявлялась? Клаус закатил глаза, с досадой, но без особого удивления: — Нет. Пока нет. Как всегда — ни слуху, ни духу. Сел сжала губы, затем в одно движение схватила его за ворот рубашки и притянула к себе так, что их губы соприкоснулись дыханием. Голос её был тихим, но полным упрёка: — Знаешь, мне иногда кажется, что я в этом заинтересована больше, чем ты. Он не ответил — поцеловал её. Сильно, властно, с той злой нежностью, которая всегда была только его. Как будто этим поцелуем он перечёркивал все претензии, всю боль, всё напряжение. И оставлял только настоящее. Отстранившись, он прошептал, почти касаясь её губ: — Нет, просто я живу не ожиданием. А настоящим. Она уже собиралась что-то ответить, но он успел раньше. Его рука мягко соскользнула к её кисти: — И прямо сейчас я хочу сделать тебе подарок. До того, как явятся все эти шумные, утомительные гости. — Подарок? — Сел выгнула бровь, немного подозрительно. Он улыбнулся тем самым выражением, от которого сжимался воздух между ними: — Подожди здесь. Он исчез на миг и в следующую секунду в его руках оказался тонкий конверт цвета красного вина, перевязанный черной шелковой лентой. Он подал его ей с видом того, кто предлагает сердце на серебряном блюде — с насмешкой и гордостью одновременно. Селена прищурилась: — Открытка? — Нет. Открывай. Она медленно развязала ленту. Внутри лежал ключ — из белого золота. Но к нему была прикреплена карточка, на которой каллиграфическим почерком значилось: «Вилла Лунария. Коринф. Твой новый дом.» Она моргнула, словно не поверила глазам. — Коринф? — переспросила она, вскинув взгляд. — Греция? Клаус едва заметно кивнул, уголки его губ приподнялись в знакомой ленивой усмешке. — Да. Скалы над морем, рядом лес, где даже в полдень прохлада. Белый камень, синие ставни, водопад прямо за домом. Пахнет кипарисами и солью. Всё так, как ты мечтала, тем вечером когда…. — Он на мгновение замолчал, будто не хотел придавать значения этим воспоминаниям, но всё же закончил: — Построили за полгода. Для тебя. Для нас. Она стояла молча, сжимая ключ в ладони, будто боялась, что он исчезнет. Будто сам факт того, что он услышал её мечту — вырванную, почти случайную — был невероятным. — Переедем туда, — сказал он просто, спокойно, как будто речь шла не о перемене жизни, а о смене рубашки. — Подальше от всех. Только ты и я. Без всего, что должно было остаться в прошлом. Селена вскинула голову, недоверие в её глазах плескалось вместе с чем-то другим — опасным, трогательным. — Ты… серьёзно? Ты бросишь всё ради меня? Клаус посмотрел на неё долго и мягко усмехнулся. — Я похож на человека, который строит дома ради «штуки»? Она хотела ответить — колко, насмешливо, привычно. Но слова не вышли. Только взгляд стал глубже, и рука с ключом дрогнула — не от сомнения, а от того, что слишком давно она не позволяла себе верить. Он сделал шаг ближе, взял её ладонь с ключом, не разжимая — просто покрыв своей, как крышкой реликвию. — Конечно серьезно, дорогуша. Было бы что бросать… Из всех тронов, городов и армий я все равно бы выбрал обычную дверь дома, где бы ждала меня ты. Гибрид чуть сильнее сжал её ладонь, пока свободной рукой машинально коснулся внутреннего кармана штанов, где пряталась маленькая, бархатная коробочка. Касание было почти неосознанным, как у человека, который слишком долго взвешивал, слишком много молчал, и теперь просто держался за то, что ещё не сказал. Ник ведь опоздал сейчас не потому, что был безответственным или решал какие-то там дела. Просто… не мог найти то самое кольцо. Перебрал десятки. Рвался между эпохами и стилями. Оно должно было быть особенным. Не громким, не богато-приторным — её. Не признавался, но вспоминал, как когда-то они сидели в ресторане и соседний стол вдруг взорвался овациями: мужчина встал на одно колено, протянул коробочку, в которой, конечно же, блестел банальный бриллиант. Селена фыркнула тогда, не скрываясь: «— Только болваны делают предложения на праздники. Ни вкуса, ни фантазии. По графику, как по инструкции.» Он усмехнулся. В её голосе была правда. И он запомнил. С тех пор думал. Долго. Смешно долго, как для бессмертного. Перебирал варианты, отбрасывал, начинал заново. Как мальчишка, который впервые решился. Он, Клаус Майклсон, кто знал, как держать мир в страхе и власть над чудовищами ночи, как разрушать династии и покорять континенты, теперь ломал голову над тем, как сделать предложение девчонке. Он не знал, каким будет тот день — идеальный, их день. Но точно знал: он будет. Потому что впервые за тысячу лет он был готов. И, глядя сейчас в её глаза, полные тревожной веры и огня, он знал, что всё остальное — уже неважно. Селена вдруг забросила руки ему на шею, потянулась к нему — и поцеловала. Один, короткий поцелуй. Второй — чуть длиннее, с тихим всхлипом на выдохе, будто она долго держала в себе этот порыв. — Я люблю тебя, — прошептала она ему в губы. — Спасибо! Спасибо! Спасибо! Она чуть отстранилась, глаза блестели — то ли от радости, то ли от облегчения, то ли от слишком большого чувства, которое вдруг стало позволенным. — Ты же знаешь… — она коснулась его щеки, пальцами, как крылом, — как это для меня важно. Свой уголок. Тихий, настоящий… где… Она замолчала, уткнулась лбом в его грудь и прошептала глуше: — Спасибо… Клаус не сразу ответил. Обнял крепче, укрыл собой, как штормовое дерево укрывает слабый росток от ветра. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы мягко провели по волосам — и в этот миг он знал, что если бы нужно было сжечь весь мир ради этого «спасибо»… он бы сжёг. Без колебаний. Сел слегка отстранилась, взглянула на него снизу вверх — в её глазах всё ещё сияли слёзы, но теперь с огоньком. Почти шалость, почти вызов. — Вообще-то… — начала она, чуть прикусив губу, — у меня тоже кое-что есть для тебя. Клаус приподнял бровь, с лёгкой настороженностью, будто вдруг почувствовал, что она переходит в наступление. И всё же уголки его губ скривились в знакомой полуулыбке. — Неужели? — протянул он, изучая её взгляд. — И что же это? Кинжал в спину? Или, может… сюрприз в шкафу? Селена хмыкнула, отступила на шаг — и жестом попросила его подождать. Взяв себя в руки, она подошла к комоду у стены, выдвинула самый нижний ящик и достала оттуда маленькую, плоскую коробку, обёрнутую в тёмную ткань. — Это… — сказала она, возвращаясь к нему, — я хотела подарить тебе позже. Но сейчас, наверное… сейчас правильно. Она протянула коробку. В ней не было лоска, не было дорогих ленточек, только ткань, перехваченная ниткой. Всё просто. Почти по-домашнему. — Не дом, конечно, — усмехнулась, слегка покачав головой. — Но я очень старалась… хотела удивить. Нашла у одного коллекционера в Женеве. Пришлось забрать весьма… настойчиво, — её голос был мягким, но с тем самым знакомым лукавством, которое он так любил. — Но когда увидела — сразу подумала о тебе. Майклсон развернул ткань. Перед ним оказался клинок. Изящный, но опасный. Лезвие было выгнуто, чуть темнее обычной стали — отполированное, но с «шрамами» времени. Рукоять украшена серебряной инкрустацией и рубином в навершии. Старинный. С характером. С историей. Клаус провёл пальцами по лезвию, как будто это был не подарок, а долгожданная встреча с чем-то древним и родным. Он знал, что держит в руках не просто оружие — историю. — Шестнадцатый век? Итальянская ковка? — Он прищурился, поворачивая клинок к свету. — Я охотился за таким лет десять… Пропал после пожара. Он поднял на неё взгляд, полный нескрываемого удовольствия. — Подарила, чтобы заколоть им же? Селена шагнула ближе, провела ладонями по его груди, поднялась на носочки и поцеловала его в уголок губ. — Мечта, — прошептала она. — Если уж и убивать… то красиво. Клаус усмехнулся, склонив голову чуть набок, точно зверь, почуявший запах крови. — Опасная мысль, любовь моя, — прошептал он, обводя пальцем по её подбородку. — Ты ведь знаешь, как я люблю, когда ты играешь с огнём. Селена не отступила ни на шаг. Наоборот — приблизилась вплотную, так, что тонкая ткань её платья почти слилась с его рубашкой. В её взгляде сверкала искра, затаившая в себе всё: желание, вызов, нетерпение. — Знаю, — её голос стал тише, обволакивающим, как шёлк. Он рванул её к себе за талию, быстро, словно сорвал поводок и в следующий миг его губы нашли её — резко, глубоко, с той голодной яростью, которая была чистой первобытной собственностью. Селена чуть отшатнулась, смеясь сквозь поцелуй, ладонью уперлась ему в грудь. — Макияж… — выдохнула она, и в её голосе звучал не запрет, а кокетливое предупреждение. Клаус не остановился. Наоборот — его взгляд стал темнее, зрачки расширились и он с ленивой, почти дразнящей хищностью провёл языком по её нижней губе, пробуя вкус её помады. Вино? Гвоздика? Она пахла как праздник, но на вкус была как грех. — Чёрт с ним, с макияжем, — прошептал он, проскальзывая губами к её щеке, подбородку, снова к губам. — Тебя изуродовать невозможно. А вот уничтожить — хочется. Каждый раз. Он снова поцеловал её, уже медленнее, но с той же опасной настойчивостью, от которой по телу пробегал жар. Его рука скользнула по её талии, другой он обхватил её шею — так, будто держал не женщину, а саму бурю. Селена отвечала не меньше: её ногти оставляли пологие следы на его шее, дыхание сбилось, она выгнулась ему навстречу, но всё равно оторвалась на миг, чтобы прошептать ему в губы: — Варвар… — Змея… — пробормотал он, куснув её за нижнюю губу. — Моя самая сладкая ловушка. Она рассмеялась — глухо, почти мурлыча. Этот смех дрожал у него под кожей, как подрагивает пламя от дыхания ветра. Селена обвила его шею крепче, губы снова нашли его — горячие, требовательные и всё в ней было как пульс, как вызов, как яд, от которого не хочется спасения. Клаус застонал в её губы, сдавленно, низко, и повёл её назад, заставляя прижаться к стене. Его ладонь скользнула по её бедру, подол платья взвился вверх, обнажая бледную кожу, что блестела в свете камина, мягкая и тёплая, как бархат, подогретый солнцем. Его пальцы сжали бедро сильнее — властно, грубо, но с той точной дозировкой, от которой кровь шла быстрее, а дыхание рвалось. Перстни на его пальцах вонзились в кожу, оставляя острые, почти чувственные отметины, как клеймо желания. Он наклонился к ней, и, повторяя её любимую игру, медленно провёл языком вдоль линии её челюсти — горячо, лениво, почти дразняще, оставляя за собой дорожку тепла и дрожи. Селена задрала голову, выдохнула, её глаза зажглись знакомым хищным блеском. — Слышишь? — прошептала она с усмешкой, приоткрыв рот, будто не дожидаясь ответа, предвкушая. Клаус рыкнул — низко, глухо, почти зверино, словно у него отняли добычу в самый разгар охоты. Он ещё мгновение не отпускал её бедро, словно раздумывая, не передумать ли… но потом резко отступил, руки скользнули вниз и он сделал шаг назад. — Чёрт бы побрал этих гостей, — процедил он сквозь зубы. Селена поправила соскользнувшее платье, оглянулась через плечо с лёгкой улыбкой и, приглаживая волосы, шепнула: — Мне нужно время… хотя бы привести в порядок причёску. А ты… будь добр, встреть Тессу. Она вряд ли оценит мой боевой вид. Он смерил её взглядом — долгим, тёмным, недовольным. Как ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Затем скривился с усмешкой: — О, поверь, оценил бы любой. Даже мертвец. — Будь паинькой, — бросила Селена, исчезая за дверью. Дверь отворилась почти бесшумно и в гостиную вошла Тереза — как всегда безукоризненно собранная, с высоко поднятой головой и взглядом, в котором привычная гордость теперь смешивалась с неизбежным принятием. На ней было длинное вечернее платье цвета старого золота — сложное, как будто сотканное из света, с тонкой вышивкой по корсету и открытыми плечами. В ушах сверкали серьги с лунными камнями, волосы были уложены в классический французский пучок. Она несла в руках две коробки — одну в белой обёртке с золотой лентой, вторую — чуть меньшую, из тяжёлого матового стекла с выгравированным именем. Тереза за эти полгода так и не смогла полностью принять выбор Селены. В её глазах Майклсон до сих пор казался монстром не способным любить. Но… она смирилась. Не потому что осознала. Потому что проиграла. И теперь, ступая в логово зверя, она держалась так, словно всё ещё была на его стороне. — Клаус, — произнесла она спокойно, почти холодно, но с вежливым кивком. Он повернулся к ней с той ленивой, опасной грацией, которая больше подходила зверю, чем хозяину дома. — Тереза, какая честь. Госпожа всё же решила снизойти до праздника. — Мне показалось, глупо не поздравить собственную сестру, — она поставила коробки на ближайший столик и выдержала его взгляд. Клаус склонил голову набок, будто рассматривая её. — Сестру… конечно. Родственные узы — святое, не так ли? — Не для всех судя потому, что твоих родственников я здесь не вижу. Клаус даже не дрогнул. Его лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось что-то неуловимо хищное — как затишье перед бурей. Он подошёл к Терезе, безмолвно снял с неё пальто, с которого ещё падали редкие снежинки, и аккуратно повесил его на крючок у двери. Потом повернулся, прошёл к буфету, открыл бутылку вина, налил в два бокала. — Красное. Плотное, с лёгкой горечью. Думаю, тебе подойдёт, — он протянул ей один из бокалов и сам сделал глоток. Тереза приняла вино молча. Хотела что-то сказать, но он опередил её, повернувшись чуть в сторону и проговорив лениво, но слишком уж обострённо точно: — Раз уж разговор зашёл о семье, дорогуша, позволь поделиться любопытной новостью. Сегодня слышал… что чуть южнее от городка Мистик Фоллс до сих пор существует клан Близнецов. Но что интереснее — сифоны так же, поговаривают об одном парне или девушке, не стал вникать в подробности, но сам факт, милая Тереза. До сих пор. Как такое возможно? Тереза замерла, как будто вся сжалась. Бокал остановился у самых губ, но она не сделала глотка. — Где Селена? Клаус даже не взглянул на неё — просто, небрежно указал подбородком в сторону горящей ветки полыни, медленно тлеющей в серебряной чаше на комоде. — Поправляет причёску. Не переживай ты так, мы с твоей сестрой немного… шумные. Приходится жечь полынь в каждой комнате, чтобы гости не пугались, — он подмигнул и снова отпил, на этот раз — долгим, почти наслаждающимся глотком. — Не слышит она нас. Подпалил как раз перед твоим приходом. Тереза сжала пальцы на ножке бокала, но он уже подошёл ближе. Опасно близко. — А теперь… — его голос стал ниже, интимнее, как шелест змеиной чешуи. — Расскажи-ка мне про этих маленьких сифонов. Потому что, насколько я помню, младшие дети семьи Веллингтон были от другой матери. А ген сифона, очевидно, передался Луке и Селене от вашей. Он навис над ней, лёгким наклоном сокращая расстояние между ними до дыхания. — У тебя детей не было… У вашего старшего — тоже. Так скажи мне, Тереза… откуда? Тень улыбки коснулась его губ, но в глазах плескалась угроза — тёмная, затаённая, готовая сорваться с поводка. Тереза сглотнула. Север. 1490 год. Середина зимы. Зима пришла на Север не как время года — как госпожа. Не просимая, не оспариваемая. Ледяное дыхание разлилось по равнинам и лесам, проникая в кости, в сердце, в сны. Это была не та зима, что рассказывают у камина, и не та, на которую жалуются в письмах. Это была зима, которую не переживают — её переносят, как проклятие. Снега было столько, что дома за домами исчезали под ним, будто их и не было. Дороги размылись, стали лишь белыми шрамами в земле, заметёнными ветром, что нес мёрзлый вой и запах зимы. Река Эйр, обычно бурная, стояла в молчаливом ледяном плену, как застигнутый на полуслове зверь. Ветра здесь не пели — они резали. Кусали, били по щекам так, что кожа трескалась и кровоточила. Снег не сверкал — он слепил. Воздух был густым, будто насыщенным пеплом былых бедствий. Всё в этом краю казалось забытым, даже солнце, которое лишь изредка показывалось — бледное, как больной ребёнок, чуждое и бессильное. Юноша стоял на пороге, как заплутавший архангел среди смертных. Бордель на его фоне был приглушённым адом — алые портьеры, шелест корсетов, смех, в котором звенело не веселье, а усталость. Тепло здесь было неуютным, как дыхание зверя за плечом. Камины трещали, разогревая воздух, напитанный пряностями, вином и потом. Лука появился в дверях, как снег, ввалившийся в разгорячённый зал. Высокий, почти неестественно — плечи прямые, как у статуэток на старинных гобеленах, а кожа — белее молока. Кудри цвета воронова крыла лежали в идеальном беспорядке на лбу, голубые глаза смотрели холодно, без интереса. Он был слишком красив — и слишком чужым для подобных мест. Молчание было недолгим, но ощутимым — он чувствовал, как взгляды пронзают его, словно стрелы. Девушки, мужчины, даже хозяйка дома леди Марианна де Ларж — все ощутили, как будто в бордель вошёл не клиент, а кто-то гораздо интереснее. — Кто это? — прошептала одна из молодых девушек, прикусывая палец. — Графский, — отозвалась другая. — Лорд Лука Веллингтон. Сын самого графа. Один из близнецов. Лука слышал. Он всегда слышал. И, как всегда, молчал. Он не хотел быть здесь. Его раздражал сам воздух — тяжёлый, тёплый, напоённый густыми духами, вином и чем-то приторно-животным, от чего кожа стягивалась на скулах. Он никогда не разделял восторгов мужчин двора, мечтавших попасть в эти стены и вкусить запретной плоти. Бордель считался высшей наградой для молодых рыцарей, охотников, даже для юных графов — но не для него. Лука с юности сторонился таких мест. Слишком чуткий. Слишком наблюдательный. Он знал, как здесь обращаются с девушками. Хоть все и твердили, что мадам де Ларж обожает своих «русалок», как звала она своих девушек, и заботится о них, как о дочерях, — он видел иное. Видел их глаза, когда они думали, что никто не смотрит. Видел уставшие руки, быстро замаскированные синяки, и то, как они иногда стискивали зубы при ласке, которую нужно было изображать как удовольствие. Женщины его мало интересовали, как и мужчины. Не потому, что он был холоден — он просто чувствовал больше. И потому, быть может, не позволял себе увязнуть в этом. Сегодня он здесь не по воле сердца. Лучше уже так — согреться, промокший и уставший, среди блеска бархата и мускуса, чем вернуться домой с пустыми руками после охоты и снова выслушивать, что «сын графа не должен быть слабым, должен быть примером для младших братьев». Он пришёл сюда с Кристофером. Мужчина шагал чуть позади, обмахиваясь меховыми перчатками, будто снег и ветер снаружи всё ещё липли к нему. В руках он нёс вещи — мешок, обмотанный дорожным плащом, и перевязанный кожаным ремнём: в нём скрывались мечи и ножи. — Надо же… — промурлыкала сама хозяйка борделя, когда Лука шагнул внутрь. Она уже стояла у камина, тонкая и высокая, как бокал вина. Её глаза лениво прошлись по юноше, и на устах заиграла ухмылка. — Какой алмаз упал в наши руки. Кристофер вскинул брови: — Не в твои руки, Ларж. А в руки какой-нибудь достойной девушки. Покажи, кто есть. Мы после охоты, хотелось бы… согреться. Он снял шляпу, встряхнул снег с плеч, откинул плащ. Лука молчал. Но его взгляд метнулся в сторону Кристофера, как будто слышал нечто большее за словами. Мастер над мечами не терпел разговоров. И особенно не выносил, когда кто-то касался Луки взглядом, словно товар. Мальчик был для него… нет, не сыном. Он был братом — напоминанием о другой, о той, из-за которой он пил и не спал. Селена. Кристофер любил её — так, как нельзя. Так, как опасно. Слишком сильно. Слишком поздно. Он видел, как она растёт, учил держать клинок, но сам упал — от её взгляда, от смеха, от вечной войны в её душе. А когда она выбрала Майклсона, Кристофер ослеп от ярости. От бессилия. От старости своей. Он ведь годился ей в отцы. Был всего лишь наставником, мастером над мечами, а она — дочь дома Веллингтонов, наследница крови, огня и проклятия. Теперь он приходил сюда. Часто. Иногда дважды в день. Не за телами. Не за утешением. Просто чтобы не слышать в голове её шагов, её голоса, её дыхания в соседней комнате. И догадаться никогда не мог, что падет от её же рук уже этой весной. А Лука… Лука даже не догадывался, что его друг, наставник — стал первым мужчиной его сестры. Что мужчина носил на сердце след от её губ, словно метку и проклинал каждый миг, в котором чувствовал её дыхание не на себе, а на чужом. Он думал, что бережёт юношу — от мира, от женщин, от боли, — но на деле пытался отмолить в его глазах своё предательство. Лука же стоял сейчас у самого края шёлковых занавесок и чувствовал, как на нём горят взгляды. Пронзительные, нетерпеливые, разные — юные, прожжённые, уставшие, вызывающе смелые. Он не выглядел как человек, что держал в руках клинок, но именно так и было. В нём было что-то от утраченной легенды — то, что хотелось заполучить, испачкать, согреть. — Какой чистенький, — выдохнула одна из девушек, светловолосая, с веснушками на носу. Она глядела на Луку, будто на редкое угощение. — Он даже не смотрит, — пробормотала другая, брюнетка с короткими вьющимися волосами, прикусывая нижнюю губу. — Это самое опасное. Такие потом сами не знают, как жаждут. — Графский мальчик, — усмехнулась третья, старше других, с темными волосами, собранными в тугой узел. Её глаза — серые, острые — изучали его как хищник. — Они тут все однажды приходят. И все остаются. Но Лука уводил взгляд. Вежливо. Почти холодно. Он не хотел ни обещаний, ни фальши. И от этого их интерес к нему только усиливался. Потому что было в нём что-то запредельно чистое и безнадежное. Призрачное. Эти девушки, «русалки» мадам де Ларж, были не просто продажными телами. Каждая из них имела свою историю, свою боль, свой путь к этим бархатным стенам. Лила, та самая светловолосая, была когда-то дочерью лекаря. Продана отцом за долги, когда ей было пятнадцать. Она любила петь и до сих пор иногда пела по ночам — тихо, под нос, когда думала, что никто не слышит. Ками, брюнетка, родом с Восточного побережья. Её похитили во время зимней ярмарки и привезли в столицу как товар. Она научилась выживать быстро, рано и теперь знала, как читать любого мужчину по походке. А леди Эстер — шатенка, та, что смотрела на Луку с чуть грустной усмешкой, была вдовой. Муж умер от чахотки, она осталась без средств, и мадам де Ларж нашла её, как находят красивые вещи, оставленные на чердаке. Эстер никого не любила. Но порой, когда напивалась, начинала плакать и никто не смел к ней подойти. Каждая из них здесь была по-своему сломана. Каждая — по-своему выживала. Кто-то мечтал сбежать. Кто-то верил, что любовь всё ещё возможна. А кто-то просто ждал конца. Лука смотрел на них и чувствовал — как же «неправильно» он был здесь. Как будто грязь пола пытается сожрать чистую подошву и она держится только потому, что ещё не наступила в самое липкое пятно. — Ну что такое, мой господин? — раздался рядом вкрадчивый, как шёлк, голос мадам де Ларж. — Никто не приглянулся? Она стояла слишком близко, слишком нарочито. Запах ладана, масла с медовой ноткой и вина смешался в её дыхании. Она приподняла бровь, хитро глядя на Луку снизу вверх. — Быть может, парни были бы Вам по вкусу? Кристофер, стоявший чуть поодаль и прислушивавшийся, резко повернул голову и холодно одёрнул: — Ларж… Лука усмехнулся. Тонко. Почти дружелюбно. Почти. — Нет, мадам. Не в этом дело. — Хм, — она склонила голову набок, — так в чём же? Или Вы, наш лорд, надеетесь найти тут что-то похожее на невинность? Есть и такие, только пожелайте… Он уже хотел ответить — уклончиво, спокойно, — когда вдруг взгляд его сам, будто потянувшись к свету, задержался на одной из девушек в углу. Она стояла чуть в стороне от остальных, не из кокетства, а будто бы по привычке. Движения её были настороженными, резковатыми, словно она привыкла сражаться даже за право дышать. Короткая рваная стрижка обрамляла скулы — волосы цвета старого золота, как потревоженное солнце. Лицо было живым, дикое, дерзкое, но при этом… поразительно красивое. Не тонкой красотой придворных портретов, а какой-то искренней, дикой, почти болезненной. Глаза цвета меда — яркие, наблюдательные, слишком взрослые для её возраста. Кожа — чуть смуглая, с золотистым отливом, как у потомков южных кровей. На ней было простое чёрное платье без корсета, с чуть приспущенными плечами — очевидно, не для того, чтобы соблазнять, а потому что было не по размеру. Она заметила его взгляд — и не отвела. Не опустила глаз, не покраснела, не сделала ни шага навстречу. Только чуть приподняла подбородок. Лука уловил это движение и понял — в ней была гордость, несломленная, как у волчицы. Или львицы, которую держат на цепи. Мадам де Ларж проследила за его взглядом, и на её лице промелькнула легкая, лениво-довольная улыбка. — Ах… Совсем новенькая. Совсем. Она подошла ближе, поправила вьющийся локон за ухом и продолжила, почти шепотом: — Она ещё только учится. Руки-то — неумелые, но посмотри на кость, на пластику — редкий товар. Настоящая жемчужина. Даже имя у неё… говорят, её мать звала так за блестящие глазки. Перла. Перла… значит жемчуг, милый мой. Подходит, не правда ли? Она чуть понизила голос, тон стал почти интимным: — Муж её продал. За долги. Перед Вашим отцом, кстати. Подарок от судьбы, не иначе. Девчонке — только восемнадцать. Совсем ещё дитя. Но поглядите, как смотрит… И действительно — Перла не сводила с Луки глаз. Ни страха, ни вызова — просто безмолвное любопытство. Как будто видела в нём не мужчину, не титул, а равного. Или… ещё одного пленника, пусть и в другом поместье. Лука медленно поднял руку — белую, безупречную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали фамильные перстни. Его голос был тихим, но в нём не было сомнений: — Её, — он указал прямо на Перлу. Словно порыв холодного ветра прошёлся по залу: девушки, что только что растапливали взглядом будущего графа, вздохнули разом. Кто-то разочарованно опустил глаза, кто-то скривился. А мадам де Ларж только на миг задержала на лице слабую, вымученную улыбку. Она знала: Перла не сможет по-настоящему удовлетворить господина. Не по неопытности — по дикой, свободной, необузданной сути. А это мадам Ларж терпеть не могла. Склонив голову в ложной грации, она поманила пальцем одну из девушек: — Роуз… Иди сюда. Ты и Перла сегодня — настоящие счастливчики. Сопроводите господина Луку в покои. Убедитесь, что он не замёрз после охоты. Роуз, высокая, белокожая, с волнами алых волос и выразительной грудью, сразу же оживилась. Она прошлась к Луке с лёгкой походкой, откинула волосы на плечо и с открытым флиртом прикусила нижнюю губу. Её платье уже начинало сползать с плеч, выставляя напоказ ту самую роскошь, за которую её и прозвали «рубиновой русалкой». Кристофер, стоявший рядом, одобрительно хмыкнул, окинув Роуз взглядом. Старый воин знал на что та способна. Но вот Перла… — его губы сжались. Он посмотрел на неё с едва прикрытым раздражением. Не вульгарным, нет. Но в его взгляде читалось: «Не ты». Слишком молода, слишком дикая, слишком неправильная. Слишком «не для него». Но выбор Луки — закон. Даже для него. Перлу подозвали. Она подошла не торопясь, ступая будто тенью. Не виляя бедрами, не заискивая. Её глаза задержались на Луке. Она всматривалась — спокойно, без притворства, как будто хотела понять, стоит ли он того, чтобы кланяться. Но она всё же сделала это — склонила голову чуть ниже, чем того требовал этикет дома. Не смиренно, а по привычке — будто всегда приходилось кланяться тому, кого ненавидишь. Лука на миг встретился с ней взглядом — и сразу отвёл глаза. Он повернулся к Роуз. Та, уже уверенная в себе, придвинулась ближе, шепнула что-то грязное на ухо и прижалась к его руке грудью. Платье скользнуло ещё ниже, обнажив изящные плечи и изгиб спины. Перла заметила это движение — конечно не с ревностью, но скорее с иронией. Она уже знала, что её ждёт. Только вот он — похоже, нет. Роуз легко и без стеснения взяла Луку за руку — перчатки из тонкой чёрной кожи скользнула в её ладонь, холодная и чуждая. Лука не снял их. Он никогда не снимал, даже в тепле, ведь силы сифона были ему и по сей день неподвластны. — Прошу, милорд, — мурлыкнула она, притянувшись к нему грудью и повела по коридору, вглубь борделя, туда, где располагались более уединённые комнаты для «особых» гостей. За ними бесшумно, как тень, шла Перла. Ни на шаг не отставая, ни разу не обронив ни звука. Комната, в которую их провели, была просторной по местным меркам, но мрачной. Сильно пахло воском и старым деревом. Потолок низкий, балки массивные, стены обиты тканью бордового цвета, местами вытертой временем. В камине тлели угли, накиданы были шкуры, резной дубовый стол у стены, пара кресел. И кровать — широкая, с пологом, шёлковым, но выцветшим, местами заштопанным. На стенах висели латунные светильники, отбрасывая длинные, пульсирующие тени. Роуз тут же принялась сбрасывать с себя платье, напевая себе под нос, будто всё это — просто игра. Или рутина. Или и то, и другое. Пальцы двигались ловко, привычно, как будто тело её жило отдельно от неё самой, танцуя перед каждым, кто платит. Лука не шевельнулся. Он стоял в полумраке, словно фигура из льда, и всё это время смотрел на Перлу. Та подошла к двери и захлопнула её за собой. Звук был неожиданно резким — будто отрезал их от остального мира. Она повернулась и встретилась с ним взглядом. Она была маленькой. На три головы ниже, почти тоненькая, как высохшее деревце. И в этом был весь обман — потому что в её медовых глазах не было ни страха, ни покорности. Только усталость. И яд. Не рвущийся наружу — но медленно, верно наполняющий её изнутри. Она не сделала ни одного лишнего жеста. Только стояла и смотрела. Лука чувствовал, как пальцы внутри перчатки чуть сжались. Она не боялась его. Это было странно. Почти тревожно. Она ненавидела мужчин. Это было ясно сразу — по тому, как не спешила приближаться. Как стояла, будто на границе и не переступала её. Она ожидала другого. Грубости. Глумления. Боли. Что ж, не зря. Муж, в трижды её старше, был пиратом. Продавал шёлка и смерть. Купил её, как вещь, по рукам отца. И точно так же продал — за смешной долг перед графом, когда потерял всё, кроме проклятого дыхания. — Перла, да? — голос Луки был чуть хриплым. Он наконец заговорил. Та только кивнула. Всё ещё глядя прямо в глаза. Перла вновь медленно, аккуратно склонила голову в поклоне — почти театральном, почти церемониальном. Лука чуть склонил голову набок и усмехнулся. Усмешка была усталой, но живой — уголок губ дрогнул, глаза блеснули льдом. — Здесь никто не смотрит, — сказал он мягко, почти лениво. — И никто не судит. Не нужно играть. Не со мной. Он отошёл в сторону, к столу, где на серебряном подносе стоял кубок. Взял его и, не спеша, осушил до дна. Красное вино заскользило по горлу, обжигая и успокаивая одновременно. Спину ему внезапно прижала Роуз — её тело мягко, обволакивающе прильнуло к нему. Она скользнула ладонями по его плечам, затем ниже, к животу, пальцы ловко, уверенно искали уязвимые места, будто на ощупь вспоминали, где в мужчине рождается слабость. Лука молчал. Только налил ещё вина. Разлил ещё по двум бокалам, не спеша, с пугающей точностью. — Выпьете? — спросил он, ни на кого не глядя. Роуз моментально шагнула вперёд — как пёс, услышавший зов, — и уже тянулась к кубку, слегка выгнувшись, с улыбкой, полной кокетства. Перла — замерла. Не шелохнулась. Только посмотрела на Луку — будто пыталась понять, шутка это или проверка. Или ловушка. — Простите, господин, — немедленно сказала Роуз, бросив на неё быстрый раздражённый взгляд. — Не знаю, что на неё нашло. Такая глупость. Перла вскинула голову. Глаза её метнули короткую искру и голос был резким, не по возрасту грубым: — Я просто не пью из чужих рук. У Луки вздрогнули брови. Он перевёл взгляд с одной на другую. И вдруг засмеялся — легко, по-настоящему. Смех был негромкий, но тёплый, как будто его и впрямь развлекла эта сцена. — Прекрасно, — усмехнулся он, — тогда один ещё бокал останется для меня. Вдруг захочу забыть этот вечер. Он поднял свой и сделал медленный глоток. Роуз резко откинула голову, волосы хлестнули по спине. Отошла от юноши и прошла к девушке в углу. Она посмотрела на Перлу с ленивым превосходством и прошипела: — Тогда или помогай, или не мешай. Ты же видишь — наш «графский» мальчик устал, его нужно расслабить. Перла даже не дрогнула. Глаза её сверкнули, губы скривились в холодной усмешке: — Хочешь его — бери. Я не претендую. Только потом не скули. Роуз довольно фыркнула и шагнула ближе к Луке, не сводя с Перлы взгляда. — Тогда не мешай, жемчужинка, — сказала она сладко. — Сядь в угол, рассыпь свечи. Или ещё лучше… принеси масел, у нас их не хватает. Может, хоть тогда станешь полезной. Перла ничего не ответила. Только коротко кивнула, развернулась и вышла, закрыв за собой дверь чуть громче, чем нужно было. Лука проводил её взглядом, в глазах скользнула тень непонимания. — Что это было? — спросил он, тихо, с прищуром. Роуз уже шла к нему, плавно, с точной грацией, как натренированная хищница. — Ничего важного, — сказала она, и её голос стал мягким, вязким. — Начнём без неё, господин. Она остановилась перед ним, заложила руки за его шею, чуть потянулась вверх и поцеловала. Как настоящая путана — профессионально, точно, с отточенным искусством: в меру нежно, в меру жадно. Её губы не искали страсти, они знали, как её пробуждать. Это был не поцелуй желания — это была работа. И всё в ней — в прикосновениях, в дыхании, в наклоне головы — говорило: «Сейчас ты забудешь всё, кроме меня». Лука не ответил сразу. Его взгляд остался холодным, как у того, кто знает: всё это — маска, игра и ни одного настоящего движения. Затем коснулся её волос — мягких, пышных, рыжих, почти огненных — тыльной стороной ладони, перчатка скользнула по пряди, будто опасаясь сжечься. Он смотрел на неё с задумчивой отстранённостью, но голос прозвучал низко, почти лениво, когда тот слегка отстранился: — Подобных тебе мой отец велит сжигать на рыночной площади. Роуз рассмеялась — коротко, но звонко. Потом прикусила губу и прищурилась, изучая его: — Только не говорите, что Вы действительно верите в ведьм, господин… Тем более в такой стереотип, что все рыжие девушки ими являются. Она было хотела добавить что-то ещё, но вдруг замерла. В глазах её мелькнул озорной огонёк — или предупреждение. — Хотя… если они вас возбуждают… Лука тихо облизал губы и закатил глаза, как будто пытался стряхнуть с себя не мысль — наваждение. — О нет… — Роуз отступила на полшага. — Я вас чем-то оскорбила? Простите, простите… Она потянулась вновь, её губы на этот раз коснулись его медленно, почти извиняюще, мягко — и Лука ответил. Сперва осторожно, как будто проверяя, не осталась ли на ней опасность. Но поцелуй стал глубже, увереннее — и уже он повёл её, диктовал ритм, тянул за собой, как будто искал в ней не утешения, а равного противника. Несмотря на свой не особенно богатый опыт с женщинами, Лука был внимателен, тонко чувствующий, и — что куда важнее — не торопился. Он всегда умел читать тела, как читают заклинания: построчно, вдумчиво, с пониманием смысла. Он не был жесток, но и не был мягок — движения его были точными, как у воина, но ласковыми, как у знающего, где трещит боль, а где — желание. Роуз это почувствовала сразу. И на миг — пусть на один только миг — она почти забыла, что делает это ради золотых монет. Роуз коснулась его щёки — тыльной стороной ладони, почти благоговейно, как будто касалась не человека, а редкого, хрупкого чуда. Её губы скользнули по его скуле, потом ниже — к шее, где затаилось напряжение, а Лука всё ещё стоял, как в трансе, держа кубок, не отводя взгляда от её ресниц, длинных и светлых. Он сделал ещё один глоток — вино жгло гортань, но не разум. Разум был туманным от прикосновений. — Позвольте?.. — Роуз шепнула, касаясь застёжки на его камзоле. Он лишь кивнул. Пальцы её были быстрыми, опытными, но сегодня в них была мягкость. Она не срывала с него одежду — снимала аккуратно, как будто раздевала не мужчину, а короля перед жертвенным огнём. С каждым слоем — поцелуй: на ключицу, на грудь, на живот. Лука чуть запрокинул голову, вдыхая её запах — смесь ладана, телесного тепла и чёрного вина. Он отпил ещё — уже не думая, сколько раз — и поставил кубок. Пальцы Роуз коснулись пояса, и он уже не возражал. Позволил. Они оказались на постели — когда и как, Веллингтон не понял. Всё случилось между глотком вина и её очередным поцелуем, между дыханием и выдохом. Он лежал, а она склонилась над ним, словно собиралась прочитать его, как рукопись. Её волосы щекотали его грудь, губы оставляли влажный след, а руки двигались так уверенно, будто она не впервые имела дело с телами лордов, но в этот раз… в этот раз она будто бы играла вслепую, от сердца, не по инструкции. И он ответил — не словами, а телом. Ласково, уверенно, будто хотел подарить ей что-то большее, чем просто прикосновение. Но вино всё же догорало в нём. И что-то внутри шептало, что тепло — всегда обманчиво. Рыжие волосы горели в свете камина, как пламя, и её платье, уже наполовину спущенное, обнажало плечи и грудь, что вздымалась с каждым её движением. Она была и впрямь как русалка из легенд — не нежная, а соблазнительная, опасная, с глазами, что обещали утопить любого, кто поддастся. — Не передумали, милорд? — хрипло шепнула она, её голос был мягким, но с острым краем и её пальцы коснулись его пояса, расстёгивая пряжку с ловкой уверенностью. Лука замер, его дыхание стало глубже, но он не остановил её. Роуз стянула его брюки вниз, движения были отточенными, как у той, что знала, как разжечь огонь и её глаза, тёмные, блестящие, смотрели на него с лёгкой насмешкой. Бледная кожа юноши контрастировала с тёмной тканью. Роуз забралась на него, садясь на его торс, её бёдра сжали его рёбра и её рыжие волосы упали на лицо юноши, как огненный занавес, щекотя кожу. Она была как морская сирена, вышедшая из глубин — её кожа, белая, с лёгким румянцем, блестела от масла, что она нанесла, грудь, полная, с светлыми сосками, проступающими сквозь тонкое платье, вздымалась и её глаза, тёмные, с золотыми искрами, смотрели на него, как на добычу, которую она уже поймала. Её длинные волосы, пышные, огненные, обрамляли её лицо, как корона, и она была прекрасна — соблазнительной, властной красотой, что рвёт волю, как парус в бурю. Девушка наклонилась и поцеловала Веллингтона, её губы были горячими, жадными, с лёгкой профессиональной точностью, но в них была страсть, что она не могла скрыть. Её язык скользнул по его губам, дразня и она куснула его нижнюю губу, оставляя лёгкий след. Лука застонал тихо, его руки поднялись, но он сдерживал себя, его перчатки холодно касались её бёдер, пока она не взяла его запястья, направляя его руки к своему платью. Её пальцы, ловкие, но мягкие, стянули с него рубашку, обнажая его грудь, бледную, с тонкими шрамами, что говорили о боях, а не о слабости. Она провела ногтями по его коже, оставляя алые линии и наклонилась, целуя его грудь, её губы оставляли влажные следы. Лука сжал рыжие волосы, пальцы в перчатках впились в пряди и он оттянул её голову назад, заставляя её посмотреть на него. Её глаза встретили его, и он замер, сердце сжалось — в её взгляде была уверенность, но за ней пряталась усталость, тень боли, что он видел слишком ясно. Он подумал: Сколько мужчин были с ней грубы? Сколько брали, не видя что, ломали её гордость, как стекло? Другая рука мага мягко приподняла её подбородок и Роуз затрепетала, кожа покрылась мурашками, грудь вздымалась быстрее. Кожаная перчатка неприятно липла к её коже, обмазанной маслами, что пахли розой и мускусом, и она, не отводя глаз, наклонилась, её зубы поймали край ткани, стягивая её с пальцев брюнета. Лука напрягся, его глаза сузились, и он потянул руку назад, его голос был низким, почти угрожающим: — Нет. Роуз не выпустила перчатку, её зубы всё ещё держали крепко пальцы на ней. — Нет, господин? Я хочу чувствовать каждую клеточку Вашей кожи. — Она выпустила перчатку, но тут же взяла его руку, пальцы сжали запястье и рыжеволосая положила ладонь мага на свою грудь, заставляя почувствовать своё тепло, сердцебиение, мягкость. Лука застыл, его дыхание стало рваным и в груди вспыхнул страх — он был сифоном, магия могла вытянуть силы, причинить боль, даже убить и он боялся, что его прикосновение станет для «рубиновой русалки» смертью. Но её кожа была тёплой, живой, и ничего не происходило — она была обычной женщиной, без магии, без силы, что он мог бы забрать. Его пальцы, теперь обнажённые, дрогнули, чувствуя женскую грудь, полную, упругую и он слегка успокоился, его глаза встретили её и он увидел в них улыбку — лёгкую, кокетливую, не понимающую его реакции. Девушка наклонилась ближе, губы коснулись его, целуя его мягко, но глубоко, её язык сплёлся с его и она шепнула: — Впервые вижу подобный взгляд, господин, Вы не причините мне боль… — Девичьи пальцы сжали мужскую руку, направляя её ниже, по её животу, к бёдрам и затем толкнулась к нему, тело тёрлось о его, кожа, обмазанная маслами, скользила по его груди. — Прошу Вас, позвольте сделать Вас счастливым. Лука смотрел на неё долго — в упор, так, как никто не смотрел на неё прежде. Не как на служанку желания, не как на путану, которая обязана угождать. А как на человека. Возможно, впервые в её жизни. — Я не хочу, чтобы ты делала что-то… — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — Потому что должна. Роуз удивлённо моргнула. Она не привыкла слышать такое. Даже юные дворяне, испуганные и неловкие, приходили с уверенностью, что за золото куплена покорность. Но этот — говорил иначе. Он коснулся её лица, уже без перчатки — осторожно, с тем уважением, с каким гладят рану, ещё свежую. Его пальцы были прохладными, но прикосновение — тёплым. Он провёл ими по щеке, затем по ключице, не пытаясь взять, не стремясь обладать, а будто изучая, как художник изучает линии мрамора. — Ты красива, — сказал он просто. — Не из-за тела. Из-за огня внутри. Ты улыбаешься, но внутри — буря. Мне это близко. Роуз попыталась было снова заиграть, но он только покачал головой, мягко, едва заметно и притянул её к себе. На этот раз не как мужчина женщину, а как кто-то, кто хочет, чтобы в мире хоть на миг стало тише. Он прижал её к своей груди. Не к постели. К сердцу. Роуз замерла. Его ладонь скользнула по её спине — не вниз, не к бёдрам, а вверх, к затылку. Он осторожно снял с неё ленты, распуская платье, будто развязывая сложный узел. Его дыхание было ровным, взгляд внимательным, движения неторопливыми. Он обнажал её так, будто освобождал. И она вдруг поняла — он не спешит, потому что хочет, чтобы она всё чувствовала. Каждое касание. Каждый вздох. Каждую крупицу доверия, что он ей отдаёт. — У нас есть время, — прошептал он, целуя её висок. — Я никуда не спешу. Она снова накрыла его губы своими. И теперь её поцелуй был другим — в нём не было работы. Только человек. Только женщина, забывшая на миг, где находится. Он уложил её на подушки, рядом, не сверху. Её пальцы сплелись с его. И когда он вошёл в неё — наконец, осторожно, как в воду — она не почувствовала боли. Только удивительное, почти невозможное облегчение. Как будто впервые её не использовали, а приняли. Лука не шептал страстных глупостей. Не ломал ритма. Он просто был рядом. И этого было достаточно, чтобы она задрожала от переполняющего чувства — не желания, нет, а признательности. И впервые за долгое время ей не хотелось плакать после. Только остаться. Хотя бы до рассвета. Вот только до рассвета — не судьба ей было дожить… Перла вернулась почти неслышно: на носочках, с бутылочками масел в тонких руках, кутаясь в полумрак коридоров, как в чужую, пахнущую ладаном одежду. Дверь скрипнула под её пальцами едва слышно. Она не собиралась мешать — только оставить масло на столе и уйти, раствориться в тени, как её учили. Но внутри всё застыло. Сначала — её взгляд упал на постель. Рука Роуз, свисающая с края, безжизненно, как тряпичная. Ладонь раскрыта, кожа — бледная, с капелькой крови на запястье, будто из венки. Дыхания не было. Грудь не вздымалась. Перла сделала шаг — и бутылочки масел с глухим звоном выпали из её пальцев, катясь по полу. Только тогда она увидела его. У окна, в бледном свете раннего утра, стоял Лука. Обнажённый, прикрытый только скользнувшей на бёдра простынёй, словно не чувствуя холода. Его спина, напряжённая, как струна, дышала кожей, что говорила громче слов. На ней, под выступающими лопатками, жили шрамы. Не свежие. Белёсые, застарелые, как порезы на старом пергаменте. Их было много. Слишком много. Они пересекались, шли крест-накрест, следы от плети. Глубокие, прорезавшие его в юности, оставившие память о боли. О унижении. О том, что было внутри родового дома Веллингтонов. Но хуже были не шрамы. По его рукам — от ладоней до плеч — извивались тёмные жилы. Чёрные, будто чернильные реки под кожей, будто гниль, проросшая изнутри. Они были живыми. Они пульсировали, реагируя на сердце, на дыхание. Они были не частью тела — частью проклятия. И на торсе, под ключицами, на груди, по рёбрам — те же самые ветви тьмы. Магия. Чёрная, чужая, опасная. Он стоял, сцепив пальцы в волосах, в своих черных спутанных кудрях, рвано дыша. Казался мальчиком, потерянным в собственном теле. Тело дрожало, будто он не мог отдышаться. И, может быть, он не слышал её шагов. А может — чувствовал. Перла приоткрыла губы, готовая выдохнуть, закричать, спросить. Но он резко обернулся. Их глаза встретились. Его взгляд был не жестоким, не грозным. Он был испуганным. Обнажённым не телом — душой. Лука смотрел на неё, как на свидетельницу того, что никто не должен был видеть. И в его синих, как лёд, глазах, вдруг вспыхнул отчаянный страх . Перла застыла лишь на миг. А затем — с отчаянным воплем, не ставшим звуком, метнулась к ближайшему столику. Там, среди подсвечников и пустых кувшинов, лежал тонкий нож с резной костяной ручкой — скорее театральный, чем боевой, но острый. Она схватила его, руки дрожали, и подняла, прижимая к себе, будто тонкий клинок мог защитить её от монстра в человеческом теле. И она вдохнула, чтобы закричать. — Clauditur os, manet silentium! — вырвалось из уст Луки. И тут же — словно нитями, натянутыми изнутри — рот Перлы будто зашили. Не больно, но плотно. Она попыталась закричать — и не смогла. Только глухой, рвущийся из груди звук. Лука шагнул вперёд, выставив руки ладонями вверх, будто прося прощения: — Не кричи, прошу. Я не обижу тебя. Он говорил искренне. Голос дрожал и лицо его было бледным, испуганным, как у ребёнка, разбившего стекло святыни. Но она отшатнулась, прижимая нож сильнее. И тут же — резко, порывисто — развернулась, чтобы бежать. Дверь захлопнулась сама. С глухим грохотом. Без его прикосновения. Просто — по его воле. В этот же миг по его телу вновь расползлись тёмные, почти чёрные линии. Они «выползли» из плеч, шеи, живота — будто змеи, ползущие под кожей. Дрожали, пульсировали, живые, ненасытные. Безупречное тело юноши, словно мрамор, испещрили трещины — и казалось, что сама Тьма ластится к нему, как к сосуду. Он стоял, тяжело дыша, глядя в глаза Перле. Она прижалась к стене, глаза её горели — не от слёз, а от ярости и ужаса. Лука повернулся к постели. Роуз лежала как будто мирно — но по её шее, по груди, по бокам, словно ожоги, тянулись тонкие черные полосы. Такие же, как и на нём. Следы магии. Следы того, что не должно было случиться. — Я не знал, что она ведьма… — глухо прошептал он. — Я клянусь, Перла, я не знал… Он обернулся. — Я… просто касался её. А силы сами потянулись. Я не хотел этого. Не хотел! Он шагнул вперёд, но Перла метнулась в сторону, всё ещё зажимая нож и в её взгляде было столько презрения, сколько способна уместить лишь женщина, уже однажды пережившая насилие. Лука замер. Его губы дрогнули. Он сжал кулаки, не сводя с неё глаз — синих, испуганных, виноватых. Он был чудовищем. Но чудовище — не всегда убийца. Иногда просто мальчик, потерянный в собственной Тьме. Он шагнул к ней — медленно, будто подходил к дикому зверю, который может либо укусить, либо умереть от страха. — Тебе нужно молчать, Перла. — Его голос был низким, напряжённым. — Сбежать. Сегодня. Сейчас. Иначе тебя убьют. Клянусь, Перла… прихлопнут и понять не успеешь. Просто исчезнешь. Он уже стоял перед ней. Взгляд снизу вверх — от её сжатых пальцев на рукояти ножа, до её глаз, чёрных, сверкающих от гнева и боли. Он поднял руки и резко схватил её за плечи — не жестоко, но с силой. Пальцы дрожали. Он тряс её, будто хотел встряхнуть этот ужас из её глаз, стереть, развеять, выжечь. — Ты не понимаешь, — прохрипел он. — Это место. Эти люди. Отец узнает непременно — и тебе конец. Сначала спросят, а потом уже — закопают, твой ответ будет не столь важным. Перла не отстранилась. Она стояла, как статуя, только глаза её оставались живыми, пронзающими насквозь. Она смотрела на него — на его лицо, такое красивое, почти нечеловеческое; на губы, стиснутые так, будто он сдерживал крик; на жилки, проступающие под кожей на шее и руках, тёмных, болезненных, на шрамах — белых, узких, кривых. Вдоль лопаток, по бокам, ниже — следы плети, жестокие, старые, незаживающие не телом, а памятью. А он — с безумной магией в венах, с проклятием на руках — дрожал. Она немного расслабилась. Ненамного. Нож всё ещё был в руке, но теперь лезвие было опущено вниз. Губы дрожали, дыхание стало чаще. Она перевела взгляд на Роуз. Рыжая девица лежала, прикрытая простынёй, как статуя в храме богини, чьи жертвы больше не встают. Плечо обнажено, волосы раскинулись по подушке, а на груди — всё ещё проступали багровые полосы, будто сама смерть пометила её огнём. Роуз была мертва. Перла не любила её. Никогда. Та была дерзкой, самоуверенной, лживой. Но и — живой. Роуз не была доброй, но была сильной. И всё же сейчас — Перла плакала. Тихо. Горько. Горло сдавило, слёзы капали, щекоча кожу. Потому что никто не заслуживал смерти здесь. Ни одна из девушек, что ночами забывали, как дышать, под телами тех, кто платил за власть над ними. — Она… — проговорила Перла с трудом, всё ещё шёпотом, когда Лука сжал пальцы и магия позволила ей говорить. — Она была здесь, потому что у неё не осталось выбора. Мать умерла. Отца она не знала. Осталась с младшими братьями — и кормить их было нечем. Пришла сюда. На зиму. А осталась навсегда… Она замолчала, утирая слёзы рукавом. Лука стоял, не шевелясь. — Прошу. — Голос его стал почти беззвучным. — Просто выслушай меня. Я… не знал. Я не хотел… Он протянул к ней руку. Неуверенно. Ладонью вверх. Перла смотрела. Долго. Но потом — кивнула. Резко, глухо, как будто сдалась — не ему, а самой себе. Потому что была не глупа. Лука вернулся в поместье на рассвете. Пыльная дорога вела его сквозь заросли сирени, пропитанные холодом, в мрачные, как всегда, ворота Веллингтонов. И когда створки скрипнули, впуская его в ад, первым, что он услышал, был её голос. — Лука! — Селена. Она выбежала из дома, будто сорвалась с цепи, поднимая подол бордового платья, оставляя за собой след шёлка и бешенства. Глаза её метались, будто искали магию — и находили. Она подбежала, чуть не споткнувшись, и, прежде чем он что-либо сказал, обвила руками его шею. Сильно. Слишком сильно. — Что ты натворил?.. — прошептала она, отстраняясь, чтобы рассмотреть его лицо. Он молчал. Она взялась за его рубашку — сорванную, распоротую, испачканную — и приподняла ворот. На его шее проступали тонкие полосы, будто ожоги, сплетённые с чёрными прожилками. Магия всё ещё оставалась в нём, будто бродила в венах, как яд. — Лука… — прошептала она и коснулась пальцами его шеи, но он резко отпрянул, как от удара. — Я был с девушкой, — хрипло сказал он, отводя взгляд. — Выпил немного. Или много. Я… не знал, что она ведьма. Да ещё и сильная, судя по количеству магии, что проснулась… Я не помню, как это произошло… Селена моргнула. Её руки дрожали. Он не часто убивал — но мог. И, судя по выражению его лица… скорее всего, это и произошло. Близняшка коснулась его руки — чуть-чуть, успокаивающе, будто хотела сказать я всё равно с тобой. Но в этот момент за его спиной послышались шаги. Чёткие, размеренные, чужие. — Милорд. — Кристофер едва успел нагнать юношу. — Ваш отец Вас ждёт. Лука застыл. Это означало одно: приговор вынесен. Кристофер не смотрел в глаза. Только на землю и в этом было нечто, напоминающее вину. Селена поняла первой. — Нет… — выдохнула она, — нет-нет-нет, прошу… — и слёзы, такие неуместные в её осанке, предательски побежали по щекам. Она вцепилась в руку брата обеими ладонями, как утопающий держится за плот. — Он не знал, — прошептала она Кристоферу, — он не хотел! Он не виноват! Но тот лишь тихо кивнул. И этого было достаточно, чтобы Лука понял: всё решено. — Мне жаль, госпожа, — сказал Кристофер, — но Его Светлость требует немедленно поговорить с сыном. Лука посмотрел на Селену. Её глаза, обычно гордые, насмешливые, чуть лукавые, сейчас были полны слез и боли. Она всегда держалась — для всех, для него, для самого себя. Но сейчас рушилась. Прямо у него в руках. Он склонился к ней и поцеловал в щёку — нежно, как в детстве, как тогда, когда они прятались от отца под лестницей и она дрожала, а он обещал, что не даст её в обиду. — Ну же, Сел… — прошептал он. — Нам осталось всего-то пережить зиму. Уже чуть-чуть, слышишь? Чуть-чуть осталось до дня рождения. И я увезу тебя далеко-далеко. Это все закончится… Он провёл рукавом по её щеке, вытирая слёзы, оставляя на бархатной коже грязные, кривые полосы от камзола. — Не плачь, — хрипло сказал он, улыбнувшись через боль. — Давай хотя бы до этого дня — не одной слезинки. Ради меня. Ради нас. Но Сел только сильнее прижалась к нему, задыхаясь от рыданий и он обнял её крепче. Прижал к груди, как будто мог заслонить собой не только от отца, но и от мира, от всей этой гнили, в которой они жили с рождения. Он всегда был для неё всем. Светом, когда факелы гасли. Смыслом, когда дом становился тюрьмой. Её брат, её отражение, её единственный настоящий человек. И она — была для него тем же. Единственной. Лука не знал, как жить без неё. Не представлял. Мир без Селены был пустым, чёрно-белым, как утро после бессонной ночи. Он мог бы умереть за неё. Без сожалений, без лишних слов. Ради одной её улыбки, ради того, чтобы не видеть больше слёз. Он бы отдал сердце, лёгкие, душу, магию — всё, что имел, лишь бы она была в безопасности. — Ты — лучшее, что у меня есть, — прошептал он ей на ухо. — Самое родное. Самое живое. Самое настоящее в этом проклятом мире. Прошу, не плачь, это разрывает моё сердце. Селена дрожала в его объятиях, сжимая его пальцы так крепко, будто хотела удержать его в этом мгновении, задержать хотя бы на несколько ударов сердца. Но как же он ошибался… Лука всегда жил с ощущением, что каждый день — последний. Что «вот этот проступок отец не простит». Что именно за эту магию, за этот взгляд, за этот выбор — он наконец решит уничтожить его, без колебаний. Он привык ждать конца. Привык держать дыхание, когда слышал скрип дверей в ночи. Он даже придумал себе — что умрёт в мороз, в снегу, в безмолвии. Один. Но не мог и подумать, что всё произойдёт именно в этот день. В этот проклятый день рождения. Что именно тогда, когда зима, казалось, уже начала сдавать, он действительно отдаст себя. Отдаст за жизнь сестры… Но до этого… За эту зиму он всё же успел познать любовь. Ту самую, нежданную. Ту, что как лунный свет на ладони: не держится, не греет, но сияет — и навсегда остаётся в памяти. Никто не знал. Даже Селена. Да, той ночью, после возвращения, после разговора с отцом — всё пошло по плану графа. Он ожидал плети, да. Но отец не избрал её. Он избрал старое железо. Луку связали за запястья, как пса и приковали к ледяному столбу в одном из казематов. Туда, где не жгли факелов. Где пахло кровью, сталью и чем-то давно мёртвым. Кожа юноши была срезана не сразу — сначала — ему вбили в плечи гвозди, что расплющивались от молота, чтобы кости хрустнули, а потом — сняли верхнюю одежду и обильно натёрли солью. Не ради боли. А ради напоминания. «Чтобы чувствовал. Чтобы помнил. Чтобы не забыл, из какой ты грязной крови, сифон». Он выл не от боли — от бессилия. И всё равно молчал, когда отрезали прядь его кудрей, «как у шлюхи». Стиснул зубы, когда обожгли спину железом и когда заставили пить собственную кровь из чаши. Но это было не самым страшным. Самым страшным было то, что на следующее утро ему приказали молчать. И в тот же день отец отправил людей. В бордель. К Леди де Ларж. Заплатили больше, чем стоили все девушки вместе взятые. Заплатили за смерть, не за плоть. Всё, чтобы никто не узнал, как умерла Роуз. Кем был Лука. Чтобы не распространилась «вонь» сифонства и позора. И потому всех вырезали. Всех, до последней. Лила — та, что хохотала над вином и играла в карты — пыталась убежать, босая, но ей распороли живот и она упала у лестницы, держась за кишки. Ками, что расплетала волосы перед зеркалом, услышала крик, обернулась — и получила нож в горло. Так и осталась, прижав ладони к шее, хрипя в отражении. Эстер что пела у окна, ничего не поняла. Она только протянула руку и произнесла: «Ты вернулся?» — а клинок вошёл в её грудь, пробив сердце. Кровь текла по полу, как вино, смешиваясь с маслом, розовой пылью и золотом. А потом всё списали на пиратов. Якобы мстили, якобы сочли счета, якобы зарезали работников в гневе. Никто не искал причин. Никто не оплакивал. Ведь эти девушки были «товаром». Убили всех. Или не совсем… Луке удалось спасти одну душу — Перлу. Он знал, что за ней придут. Знал, что она свидетель. И сам же отвёл — через чёрный ход, в один из пустующих домов на другом конце города, где давно никто не жил. Разжёг очаг, оставил ей еду, подушку, дал золото. — Сиди здесь. Никому не открывай. Если я не приду через три дня — уходи в горы. Там безопасно. Не иди в поместье. Не говори обо мне никому, иначе умрешь первой. Обещай. Она молчала. И он знал — она поняла. Он спас одну жизнь. Только одну. И в ту ночь впервые поверил, что, может быть, не всё в нём — проклятие. Что, возможно, в нём всё же осталась душа. Но ведь если бы не он, никого бы и пришлось прощать… К середине зимы раны Луки зажили. По крайней мере — снаружи. Белесые шрамы больше не кровоточили и кожа, казалось, снова принадлежала ему, а не боли. Но, может быть, дело было не только во времени… Может быть, заживало потому, что в этот раз он не был один. Перла не знала, как лечить, не знала заклинаний, не знала слов утешения — но она знала, как молчать рядом. Как вовремя сменить повязку, не спрашивая. Как положить ладонь на его плечо, когда он вздрагивал во сне. Как сидеть на полу у двери, спиной к нему, просто чтобы он знал: она здесь. Он думал, что она боится. И, возможно, боялась. Но не уходила. Ни разу. А он впервые в жизни полюбил. Не телом — душой. Не страстью — доверием. Любовь к Перле была как огонь в камине, не как пламя в венах. Она не сжигала — согревала. Не требовала — принимала. Он влюбился не в её красоту — хоть она и была неземной. Он влюбился в молчаливое терпение, в смелость, в грубую нежность, которую она прятала под оскалом. В то, как она плевала на страх, но всегда заботилась о нём. В то, как она бросала ему хлеб и ругалась, когда он не ел. В то, как однажды сказала сквозь зубы: — Сдохнешь тут — зарою под печкой. Чтоб никто не нашёл. Понял? Он засмеялся. Впервые за много лет — по-настоящему. И, может быть, именно смех стал первым его исцелением. Может быть, именно она стала его лекарством. Тем, чего он ждал всю жизнь, не зная, как назвать. А раны… Что раны? Шрамы на коже — это ерунда. Когда в груди впервые что-то живое, а в крови — тепло, а не яд. И девушка с медовыми глазами не заметила как влюбилась в «графского сыночка», тщедушного, вечно обречённого, изломанного мальчишку с глазами, полными вины. В убийцу. Хоть и не знала что из-за него той ночью погибли все, а не одна лишь Роуз, не стал рассказывать. Конечно потерять боялся. Он приходил к ней в ту зиму — часто. Прятался от семьи, лгал Селене, что идёт в город. А сам — к Перле. С мешочком золота, с хлебом, фруктами, брал в поместье мёд и пряности. И, кажется, впервые в жизни познал, что такое счастье. Он смеялся с ней. Читал ей свои старые записи, не стесняясь. Они спорили, засыпали, держась за руки. Он укрывал её плечи своим камзолом, даже когда в комнате не было сквозняка. Целовал её запястья — долго, нежно, будто искал прощение. А она… Она больше не спала с ножом под подушкой. Их первый поцелуй случился случайно. Она ругалась, как всегда, он усмехался — и вдруг замолчал. В его взгляде была такая тишина, что она остановилась. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. И она ответила не словами. Просто притянула его за ворот рубахи и поцеловала. Трепетно. Медленно. И в ту же ночь они остались вместе. Близко. По-настоящему. Без тайн. Как двое людей, которым на короткое время подарили «дом». Пусть и временный. Он приносил ей редкие цветы из собственного с сестрой сада. Такие, что даже Перла — повидавшая многое в Южных землях прежде — замирала, держа их в руках. Цветы с чёрным бархатом лепестков, синие, как его глаза. Он оставлял их на подоконнике, если не мог остаться. А за несколько дней до своего двадцать первого дня рождения… он пришёл другим. Холодным. Злым. Молчаливым. Напился, не говорил с ней, не слушал. Только курил табак и смотрел в стену. — Что с тобой? — спросила она. — Лука, не молчи. — Уходи. — Нет. — Я сказал: уходи. Нам не быть вместе, никогда…. Это была первая ссора. Первая и… последняя. Он ушёл в ночь. Не пришёл на следующий день. Не пришёл потом. Не оставил цветов. А потом — пожар. Поместье охватило пламя. Люди говорили: трагедия. — Молодой граф покончил с собой, — шептались в городе. — Еще и пожар, какая трагедия. Бедная сестра… а отец… Перла бежала босиком. Сквозь ветер, снег. С молитвой, которую не знала, как произносить. С надеждой, которую не хотела терять. Но успела только на пепел. Лука умер. Они сказали — сам. Его больше нет. А она стояла посреди пожарища, и в её кулаке был сухой лепесток цветка, который он оставил в последний раз. И никогда больше — не пришёл. Лето выдалось пыльным. Солнце било без пощады, словно хотело испепелить всё, что ещё помнило зиму. Перла сидела на пороге дома, что так когда-то тихо, тайно, от всего мира купил для неё Лука. Крыльцо скрипело, трава у обочины выгорела, а внутри неё росло что-то странное. Живое. Настойчивое. Сперва — головокружение. Потом — запахи, от которых подступало к горлу. Потом — тишина, слишком глубокая даже для одиночества. И вдруг… Руки легли на низ живота. Сердце глухо стукнуло — в унисон с другим. И снова. И снова. — Боже… — выдохнула она, замирая. — Это ты. Это вы… Она не плакала. Даже не улыбнулась. Просто закрыла глаза. Потому что вдруг — вспомнила всё. Как он впервые провёл пальцем по её щеке. Как дул в ладони, согревая пальцы, когда мороз кусал кожу. Как приносил редкие цветы с садов родового поместья, на которые у других — и взглянуть права не было. Как шептал: — Я всё расскажу. Обо всём. Ты должна знать. И рассказывал. Про клан. Про сифонов. Про проклятие. Про то, что он — «позор» своей семьи. И что, может, умрёт раньше, чем захочет. Но хоть один раз хотел жить не как они велят, а как чувствует. Он чувствовал её. И теперь в ней били два сердца. Близнецы. Как он с сестрой когда-то. Родились малыши осенью. Тихо. Без свидетелей. Без громких криков. Девочка и мальчик. Маленькие, с белоснежной кожей и тёмными кудряшками. И в глазах — ледяная синь отца. Перла назвала их так, как не знали бы его родные. Чтобы спрятать. Сохранить. Но в каждом из них жила частица Луки. И пока бились их сердца — он был жив… Да и сейчас его кровь бежала в каждом маге и ведьмы из клана Близнецов, но известно то было лишь Терезе, которая через два года после рождения малышей получила письмо от юной Перлы, которая не знала как правильно подготовить детей к их двадцать первому дню рождения….