Часть 48

Утро было тихим, ленивым. Туман стелился по перрону, закручиваясь у ног, будто не желая отпускать тех, кто только что сошёл с поезда. Металл колёс позади скрипел, а Селена уже шагнула вперёд, на твердую землю, ощущая, как свежий утренний воздух ударяет в лёгкие. Рядом с ней шёл парень — высокий, с сильной, уверенной походкой, чёрные волосы мягко вились над лбом, серые глаза оглядывали станцию с лёгкой возмутимостью. Он был одновременно слишком привлекательным и слишком расслабленным — не как Роб, скорее ближе к Море по типажу. Улыбка, небрежно свисающая с губ, одежда по фигуре, запах дорогого одеколона, в котором слышалась нота мускуса. Селена шагала чуть впереди, чувствуя на себе его взгляд и хотела было что-то сказать, но остановилась. Краем глаза она заметила знакомую фигуру — в сером плаще, со странно нежным выражением лица и… с цветами в руках. Настоящие, живые. Бледные, чуть неуместные в его пальцах. — Боже… — выдохнула она, прежде чем успела сдержаться. Клаус. Он стоял у края платформы, будто ждал именно её. И когда их взгляды пересеклись, он легко, почти с ленивой грацией подошёл ближе, глаза сверкнули. — Как ты изменилась, Тереза, — проговорил он почти задумчиво, скользнув взглядом по её спутнику. Затем резко склонился к Селене и, прежде чем она успела возразить, коснулся её губ своими — коротко, но с таким напором, будто ставил клеймо. Парень рядом от удивления вскинул брови, а Селена застыла, как статуя. — Ник… — начала она, пытаясь сохранить лицо. — Что за сувенир, дорогуша? — продолжил он, будто не заметил её замешательства. — Или я должен угадать — кузен Терезы? Новый возлюбленный? Или… очередная головная боль, с которой мне придётся иметь дело? В его голосе была усмешка, в улыбке — яд. Но глаза… в глазах плясало что-то иное. Что-то очень личное. Он молча протянул ей букет — не обычный, из лавки на углу, а будто собранный кем-то, кто знал, что делает. Белоснежные анемоны, алые маки и ветви эвкалипта. Всё это было перевязано винной лентой, чуть мятой, будто он держал цветы в руках весь путь, не желая выпустить. Селена посмотрела на букет, чуть смягчилась. Лепестки анемонов дрожали от лёгкого утреннего ветра и в этом был какой-то странный жест — личный, тёплый… почти трогательный. — Не злись, — тихо сказала она, не глядя ему в глаза. — Это сын Моры. Саймон. Клаус приподнял бровь и посмотрел на парня с новым интересом. Глаза его сузились, а усмешка медленно поползла по губам. — И впрямь похож, — пробормотал он, явно сравнивая, отмечая каждую знакомую черту. — Только вот скажи мне, ведьмочка… тебе он зачем? — Голос его был мягким, но за ним уже проступала ревнивая тень, лёгкая, как предгрозовая тяжесть. — Я расскажу позже, — тихо бросила Селена, не отводя взгляда от Клауса. Саймон — тот самый парень, с серыми глазами, с лёгкой сутулостью в плечах, будто неуверенность всё же прокралась в его походку, — вдруг словно вышел из оцепенения. Будто до этого весь разговор, все намёки и тонкие подколки проходили мимо него — но теперь пазл сложился. Он смотрел на мужчину перед собой, на того, чьё имя слышал не раз. Легенду, проклятие, кошмар, рассыпающийся в улыбке… — Клаус… Майклсон… — выдохнул он чуть хрипло. И глаза его расширились, будто он только сейчас понял, что стоял напротив. Тот, кому никогда бы не захотел переходить дорогу. Но даже страх не мог вытеснить другое чувство. Он всё ещё думал о ней. О Кэтрин. О той, что исчезла без слова, но оставила в нём пустоту. Она не обещала, не строила иллюзий — но он, увы, влюбился. Глупо, искренне, до боли в сердце. И эта боль стучала теперь в груди, как набат, особенно при виде Клауса — такого, каким он его и представлял. Сильным. Опасным. Таким, на кого все всегда смотрели снизу вверх. — Чудесно, — проговорил Ник, будто наслаждаясь неловкостью. — Значит, ты тот самый мальчик, которого потеряла Мора? Парень сглотнул и перевёл взгляд на Селену — в ней не было ни злорадства, ни насмешки. Только лёгкая тревога. И… что-то похожее на сожаление. Квартира Клауса была такой, какой и ожидал бы тот, кто знал его хоть немного: просторной, дорогой, сдержанно элегантной и наполненной тем спокойным полумраком, в котором легко растворялись чужие мысли. Картины в золочёных рамах, старинные книги, хрусталь на барной стойке — всё говорило о вкусе, деньгах и древнем одиночестве, которое не смогли украсить ни мебель, ни антиквариат. Саймон зашёл внутрь неуверенно, будто чувствовал: тут он лишний. Каждое движение Клауса — от того, как он скинул плащ, до того, как налил себе бокал — напоминало, кто здесь хозяин. И кто здесь волк. — Проходи, — бросила Селена, уже разуваясь, — ты можешь принять душ. Потом поговорим спокойно. Саймон кивнул, но не двинулся. Он взглянул на Клауса и тот не сводил с него взгляда. Ни одного движения — просто прямой, почти ленивый, но всё же колючий прищур. — Ванная — в конце коридора, направо, — уточнила Сел, заметив паузу. — Полотенца на полке. Чистая рубашка найдётся, если надо. — Спасибо, — буркнул Саймон, опуская взгляд, и, словно ощутив невидимый толчок, прошёл мимо Клауса. Он чувствовал: если задержится — тот начнёт говорить. Или хуже. Когда за ним закрылась дверь ванной, Ник поднял глаза на Селену. Всё ещё спокойно. Но уже без улыбки. — Он мне не нравится. Селена подошла к бару, медленно сняла с барной стойки высокую стеклянную вазу, чистую, будто только что вымытую, как всё в этом безупречном доме. На секунду замерла, затем обернулась, взяла букет, словно решив отложить разговор, занялась цветами. Молча развернула мятое полотно ленты, аккуратно поправила стебли, срезала концы ножом, стоявшим в держателе у раковины. Всё это — с безмолвной, сосредоточенной тщательностью. Будто отстранялась, строила себе кокон из тишины, из движения, из лепестков. Клаус всё ещё смотрел на неё, ожидая, что она ответит — бросит хотя бы взгляд, хотя бы что-то — но она молчала. Её пальцы двигались, как у человека, который не хочет думать. Потому что мысли были там, в другом месте. Не здесь. Не с ним. В голове Селены всё ещё вспыхивали слова Кэтрин, один за другим, как камни, отскакивающие от стекла. Ловкая, язвительная Пирс всё же сумела пробраться глубже, чем стоило бы. И теперь Селена не могла вытолкнуть это — и себя в тех словах, и зеркало, в котором её кто-то прочёл до дна. Цветы расправились в вазе, как-то особенно органично: алый и белый, зелёный и винный. Слишком живые для такой кухни. Слишком… правильные. Как напоминание, что всё может быть иначе, если дать себе время. Но времени не было. Селена поставила вазу на стол, чуть повернула её, чтобы анемоны смотрели в окно. Всё так же молча. Клаус наконец встал, подошёл ближе, но не слишком. Он умел чувствовать, когда приближение может быть воспринято как давление. — Ты избегаешь меня, — сказал он тихо. — Я встретила Кэтрин Пирс. Селена медленно повернулась к нему, и в её глазах не было упрёка. Только жгучая необходимость знать правду. Любую. — Она сказала, ты убил её родных, — проговорила девушка, глядя ему прямо в глаза. — Всех. Что ты ищешь её не ради информации… а чтобы принести в жертву. Правда? Клаус закрыл глаза и на миг показался не чудовищем, не убийцей, а усталым человеком, которому слишком часто приходилось оправдываться перед теми, кто давно знал, на что он способен. Он выдохнул — тяжело, как будто с этим воздухом выходило нечто старое, затвердевшее, въевшееся в кости. — Не говори, что тебя это шокировало, — произнёс он тихо, без злости. Селена не отвела взгляда. Ни на долю секунды. — Я хочу, чтобы ты сам сказал это. Без Кэтрин. Без сказок. Без театра. — Она сделала шаг ближе. — Правда. Целиком. Даже если она отвратительна. Клаус медленно подошёл к креслу, сел, глядя куда-то в сторону, как будто в старое пламя, что горело когда-то внутри него. — Я не ищу её ради информации, — сказал он наконец. — Я ищу её, потому что она нужна. Как кровь. Как ключ. Он поднял глаза — и в них уже не было усталости. Только ясность. Прямая, ледяная. — Она — последний элемент. Без неё ритуал не завершится. Без неё всё, что я сделал — будет напрасно. Селена молчала. Её дыхание стало чуть прерывистым. — Ты хочешь убить её? Клаус смотрел на неё долго. И затем — ни утвердительно, ни отрицательно — сказал: — Я хочу закончить то, что начал. Даже если ради этого придётся положить на алтарь всё. Тишина. Только капли из душа, далеко в коридоре, отсчитывали секунды. Селена отвела взгляд, будто этот ответ ударил в живот. — А если бы это была я? — прошептала она. — Если бы для ритуала понадобилась я? Клаус не ответил сразу. Его пальцы сжались на подлокотниках кресла, словно тело отказывалось быть спокойным, каким был голос. Он посмотрел на неё и в его взгляде мелькнула тень — что-то дикое, древнее и невыносимо знакомое. — Нет. Она смотрела на него, в упор, молча. Затем медленно опустила взгляд. На нож. Обычный кухонный, острый, чистый. Тем лезвием она срезала ленту с цветов всего несколько минут назад. Сейчас — сжала рукоять, как будто это не нож, а последняя возможность удержать себя от падения. — Лжёшь, — произнесла она глухо, сдавленно, почти шепотом, но в нём звенела ярость. — Ты лжёшь, Ник. Он не сдвинулся с места. Лишь чуть дернул уголком губ. — Нет, — ответил спокойно. Без нажима. Без раскаяния. Слишком честно, чтобы это было безопасно. Селена сжала нож крепче, так что на пальцах проступили белые полоски. — Ты бы принёс меня в жертву. Ты просто не хочешь слышать, как это звучит вслух. Клаус подошёл ближе. Один шаг. Другой. Но не для того, чтобы напугать. — Я бы убил каждого, кто встал бы между мной и этим ритуалом — это правда, — произнёс он почти ласково. — Но тебя бы, наверное, не смог. Пауза. И ещё одна усмешка, уже жестче: — Но ты ведь знала, кого выбираешь. Разве нет? И в этот момент Селена не знала, кого она больше ненавидит — его, за то, что он сказал это так просто… …или себя, за то, что глубоко внутри всегда знала — именно так всё и было. — Мою семью? — голос Селены дрогнул, но остался ясным. — Терезу ты тоже убил бы? Как семью Кэтрин? Из мести. Клаус усмехнулся, лениво, почти с удовольствием. — Это Катерина тебя так накрутила? — спросил он, сделав шаг ближе. — Где она, дорогуша? Где ты её видела? Селена отвела взгляд. На секунду. Он коснулся её лопатки — осторожно, как будто не хотел испугать, — и наклонился, собираясь поцеловать в шею. Но нож мгновенно оказался между ними. Холодное лезвие упёрлось в его грудь, остановив приближение. — Ты не ответил, Ник, — произнесла она глухо. — Но хочешь, я скажу за тебя? Знаешь, как мне надоели мужчины, которые чувствуют превосходство и используют его. Ты. Твой отец. Мой отец. Стефан. И ещё с сотню таких за мою жизнь. Она смотрела ему в глаза, не дрогнув. — Нет, Ник. Так не будет. Тронешь меня или Тессу — я убью тебя. Он лишь поднял бровь. Медленно, почти изящно. И — расплылся в улыбке. — Какая сладкая угроза, — выдохнул он, приближаясь. Настолько, что кончик ножа вспорол рубашку — ткань сдалась с лёгким треском. Лезвие вошло в кожу и тонкая капля крови скатилась вниз между ними. Селена не отступила. Даже взглядом не дрогнула. Клаус рассмеялся — тихо, бархатно, будто ласково. — Зачем это, а? Яд снова, дорогуша? — его голос стал мягким, почти шёлковым. — Я ведь не враг тебе. Почему ты постоянно ищешь подвох? Селена улыбнулась — без тени нежности. — Меня так воспитали. Он коснулся её волос. Аккуратно, пальцами, будто не было ножа, будто не было крови. — Как бы ни были сладки твои угрозы, ведьмочка, — прошептал он, — но помни… я первородный гибрид. Меня не убить. Как бы тебе того не хотелось. Он опустил глаза на нож, всё ещё торчавший в груди. Её рука не дрожала. — Самоуверенный Никлаус, — произнесла она медленно. — Знаешь, что бывает с такими? Они спотыкаются об свое же самолюбие. Думаешь я не знаю о белом дубе? Или быть может не знаю о прочих лазейках? Клаус вдруг замер. Не моргнул. Не шелохнулся. Просто… застыл. Как хищник, услышавший щелчок капкана под лапой. Селена это заметила. О, она умела читать такие вещи — слишком долго жила рядом с чудовищами, чтобы не распознать, когда одно из них чувствует уязвимость. Она медленно вынула нож. Лезвие — тонкое, изящное, с алыми каплями его крови — блеснуло в мягком свете ламп. Рана на его груди тут же затянулась, как будто её и не было. Кожа вновь стала безупречной. Гибрид сдвинул брови, неотрывно глядя на неё, но теперь в этом взгляде появилось то, что раньше пряталось под контролем — тонкая настороженность, ожидание. И ещё что-то… неотчетливо-опасное. Селена же только медленно, не сводя с него глаз, провела пальцем по лезвию, затем склонилась к нему и слизала каплю крови с края ножа. Намеренно. Осторожно. Как будто вкушала проклятие. Он не выдержал. Резко перехватил её руку, а в следующее мгновение прижал к стене — слишком близко, слишком резко. Его тело — напротив её, его руки — по обе стороны, создавая ту самую ловушку, из которой нет выхода. Его взгляд — чёрный, тяжёлый, напряжённый. Она слышала, как он дышит. Слишком быстро. Слишком горячо. — Что? — спросил он хрипло, и в этом «что» было всё: и непонимание, и возбуждение, и настороженность, и вызов. Селена всматривалась в его лицо, изучала его черты, будто впервые. Слишком красив. Слишком чудовищен. Слишком… любимый. — Думаешь, я прожила четыре сотни лет, просто убивая и развлекаясь? — её голос был ровным, но внутри за ним бурлило пламя. — Я убила своего отца через две недели после обращения. Потому что он заслужил. Потому что он был хуже дьявола. Клаус не двигался, но угол его губ дёрнулся. — Остался только твой, — продолжила она тихо. — С ним сложнее. Он древний. Он не глупый. Сильный, безжалостный, бессмертный… Пришлось потратить не одно столетие, чтобы понять, на что я способна. Сначала понять себя. Потом — свою силу. Силу сифона. Он смотрел на неё. И было в этом взгляде что-то хищное — как будто он вдруг понял, что держит не добычу, а существо, способное вонзить клыки в ответ. Она слегка приподнялась на носках, не отводя глаз. — Думаешь, я боюсь тебя, Никлаус? Он молчал. — Я не боюсь. Я смогу себя защитить и сестру тоже от кого бы то не было. Он коснулся её подбородка свободной рукой, чуть наклонив голову — жест был почти небрежным, но в нём ощущалась властность. — Ай да змея, — произнёс он тихо, с ленивой усмешкой. — Значит, знаешь про белый дуб. Может, и его местоположение тоже? Селена мягко улыбнулась. Почти нежно. Но глаза её оставались холодными, как лёд под солнцем. — Быть может, и знаю, но было бы так — думаешь твой отец по прежнему дышал бы сейчас где-то на этой земле? — отозвалась она. — Но нашлись способы куда интереснее. Например… Я ведь сифон. Пару десятков лет назад я вдруг кое-что придумала. Скажу тебе. А ты уж решай — прибить меня прямо здесь и сейчас… Либо понять, что я действительно могу постоять за себя… Он медленно наклонился ближе, его лицо почти касалось её, дыхание обжигало губы. — Я весь во внимании, ведьмочка, — прошептал он. Она едва коснулась его губ своими — не поцелуй, нет, скорее насмешка, игра. Одновременно подняла руку, чтобы забрать нож из его руки над её плечом… но он не позволил. Усмехнулся шире, не сдвинув ни мышцы, демонстрируя, кто здесь хозяин положения. Селена недовольно вскинула подбородок, всё ещё находясь под его рукой. — Став вампиром, я не сразу поняла, что магия не ушла, — произнесла она тихо. — Что я стала кем-то между. Прямо как ты. И ведьма, и вампир… Только у меня появились свои силы. Я могу черпать магию из себя, как из вампира. А вампирская сторона, в свою очередь, даёт возможность впитывать больше магии, чем при жизни… Она сделала паузу, позволяя словам осесть, зацепиться. — И знаешь, на что это меня натолкнуло? Ваше бессмертие. Ваша неуязвимость. Природа первородных. Это ведь магия, Ник. Чистая, старая, мощная. А магию я ведь могу забрать. Пусть даже на секунду. Если найти правильную «нить». Он молчал, слушал. Селена чуть сместила голову, взгляд скользнул к ножу, который он всё ещё держал. — Предположим… клинок. Артефакт. Всю эту силу перевести не в себя, в него, так чтобы сосуда хватило, а затем всадить его в сердце первородного, в тот самый момент… Да будет всего пару секунд на это, но больше и не надо. Получается, и без белого дуба обойтись можно. Клаус облизнул губы, не отводя взгляда от её лица. — Силёнок не хватит, — сказал он медленно. — Я на то и первородный. Как и мой отец. Не затем нам силы эти даны, чтобы мы сидели и ждали, пока какая-нибудь дерзкая девчонка накопает свою «нить» и настроится на удар. Он усмехнулся, но в глазах вспыхнул интерес — настоящий, живой. Селена сжала губы, всё ещё глядя на него снизу вверх. — Всегда можно насильно обездвижить противника, — бросила она. — Способов хватает. Он усмехнулся. Не насмешливо — нет. Скорее, с тем тихим, опасным удовольствием, в взгляде вспыхнул азарт, почти нетерпение. Майклсон медленно выпрямился, но не отступил. Напротив — стал ещё ближе, тепло его тела ощущалось отчётливо. — Занимательно, — произнёс он, почти шепотом, но в этом звуке было всё: игра, вызов, искра. Он отдал ей нож. Сам. Остриё — всё ещё тёплое от его крови. Рукоять лёгла в её ладонь, будто так и должна была там быть. И он не просто отдал — направил её руку, медленно, твёрдо… к своей шее. К самой уязвимой точке. Сонная артерия. — Ты правда в это веришь? — прошептал он, не отрывая взгляда. — Что сможешь? Заберешь так легко мою жизнь? Он не моргнул, не отступил. Лишь чуть наклонил голову, подставляя шею. Клинок упёрся точно в пульс, что бился под кожей. Острый, как сама тишина между ними. Её пальцы едва заметно дрогнули, но он только усмехнулся шире. Бархатисто. Опасно. — Хочешь, чтобы я потренировалась? — выдохнула она, глядя ему в глаза, и губы дрогнули в улыбке — едва заметной, колкой. Он не шелохнулся. Лишь склонил голову сильнее — чтобы лезвие вонзилось чуть глубже, по кромке. Далёкая тёмная капля выступила на коже. Селена не отвела взгляда. Но её дыхание стало чуть чаще, рука едва дрожала от напряжения — не страха, нет, от того, сколько силы требовалось, чтобы не поддаться этому странному, хищному притяжению. Клаус рассмеялся. Низко, глухо, почти ласково. Как будто именно этого и ждал. — Не говори подобного некому, ведьмочка, — сказал он. Его голос проскользнул по ней, как горячий дым. — Или тебя используют в своих целях… или прибьют. Впрочем, это одно и то же, не так ли? Он подался ближе, до предела, так что теперь между ними не осталось воздуха — только напряжение, гудящее, как электричество. Его грудь касалась её руки, взгляд был чересчур внимателен. Он чувствовал, как она колеблется. Наслаждался этим. Но и сам едва сдерживал напряжение — оно пульсировало в венах, в каждом нерве. Она смотрела на него в упор. И понимала: ещё шаг — и вся грань, вся иллюзия контроля рухнет. Но пока — держалась. Пока — управляла собой. Хоть и на грани. Мужчина посмотрел на девушку чуть дольше, чем требовалось. Пламя в его взгляде не потухло — оно стало тише, но глубже. Уже не вспышка — жар, медленно обволакивающий изнутри. — Ладно, — сказал он, мягко, как будто действительно сдаваясь. — Позабавила ты меня сегодня. — Он склонил голову чуть набок. — Красивей угрозы не видел. Селена улыбнулась — спокойно, сдержанно. В уголках её губ дрожала насмешка, но в глазах ещё плясал тот же огонь. — Это ведь так… — прошептала она. — Фантазии, милый. Просто… размышления вслух. Её голос стал ниже, будто она касалась им его кожи. — Говорю лишь о том, что не прочь это проверить. Если вдруг ты станешь угрозой. Он смотрел на неё с тем же странным выражением — будто восхищался, но и хотел сломать, будто сам уже едва удерживал границу. И в следующую секунду — не спросив, не предупредив — поцеловал. Он поцеловал её, как умирающий в пустыне пьёт воду. Слишком резко, чтобы быть ласковым — но в этом поцелуе было что-то, чего не хватало ни одному из них. Он взял её лицо ладонями, горячими, настойчивыми и притянул к себе так, как будто хотел растворить между ними последние сантиметры расстояния. Губы Клауса были тёплыми, плотными, и на удивление нежными — в первое мгновение. Для начала словно пробовал вкус гнева, страха, ярости в девушке. И затем поцелуй стал глубже, темнее, властнее — как он сам. Он не спрашивал разрешения, а брал, но с той странной, дикой щедростью, с какой берут только тех, кого по-настоящему хотят. Селена ответила не сразу — сначала оценивая, будто решала: поддаться или не дать ему того чего он хочет. Но потом — сама потянулась навстречу, пальцы сомкнулись на мужской рубашке, и она ответила — так, как всегда: без остатка, не пряча ничего. Их поцелуй был как затмение. Как встреча двух штормов. Майклсон целовал брюнетку с жадностью, ладони скользнули вниз — к девичей шее, к лопаткам, к талии — будто хотел запомнить её изгибы, силу и хрупкость. А она — тонула в этом прикосновении, не сдаваясь, но принимая. И всё время, пока длился этот поцелуй, остриё ножа всё ещё было у неё в руке. Между ними. Острым, хрупким напоминанием, что любовь — это тоже оружие. Майклсон оторвался от Сел резко — почти грубо, так, как будто любое продолжение грозило бы потерей самоконтроля. Грудь ходила тяжело, а в голосе звучало нечто звериное, властное, надломленное. — Моя девочка, — выдохнул он, глядя ей в лицо, близко, почти касаясь лбом. — Всё так же робеешь подо мной… Он усмехнулся криво, жестко. — А твердишь, что я тебя обидеть посмею? Он провёл пальцем по её щеке, почти лениво и добавил, опуская голос до хриплого шелеста: — Стоишь, дрожишь, сжимаешь нож, а в глазах — только то, как сильно ты хочешь, чтобы я тебя разозлил ещё сильнее. Прямо здесь. Прямо сейчас. Он склонился к её уху. — Нравится ведь, как я забираю, ломаю твоё «нет» и делаю своим. Нравится, когда я раздеваю тебя взглядом, не спрашивая. Когда шепчу тебе грязные вещи и держу так, что ни один другой даже рядом не стоял. Он чуть сильнее сжал её талию, другой рукой всё так же удерживая запястье с ножом. — Признайся себе, Селена. Не боишься ты меня. Ты боишься себя рядом со мной. Боишься, как сильно я вошёл под кожу. Полюбила. Вот и вся твоя проблема, а не мои методы. Он отстранился лишь на миг, чтобы посмотреть ей в глаза — без издёвки, но с тем тлеющим огнём, от которого невозможно было отвести взгляд. Чистой, необузданной, голой властью желания. — И скажи мне после этого, что ты действительно хочешь, чтобы я остановился. Он усмехнулся снова, с тенью удовольствия, но не успел сказать больше. Селена вонзила нож обратно — не в сердце, а в грудь, резко, точно, до рукояти. Не глубоко, но достаточно, чтобы ощутить сопротивление плоти. Его тело чуть дёрнулось. Наоборот — будто вдохнул резче, глубже, с каким-то странным восхищением. В груди снова заалела кровь — алая, тёплая, как и прежде. Его глаза сверкнули, но в них не было злости. Только жгучий азарт. Селена смотрела на него снизу вверх, дыхание сбилось, но голос был ровным — спокойным, почти шелковым. — Полюбила и убила… — прошептала она. — Звучит красиво, правда ведь? Она медленно отпустила рукоять ножа, оставляя лезвие в его теле, как подпись на кровавом контракте. Как напоминание. Как обещание. Её пальцы скользнули по его груди, где темнела капля, и она добавила, чуть склонив голову: — Таков был бы финал. Если бы ты солгал ещё раз. Он даже не шелохнулся. Только опустил взгляд на лезвие, затем на её лицо — и довольно, с каким-то первобытным одобрением усмехнулся. — Чертовски хороша… В этот момент послышались шаги из коридора. И Саймон вышел из ванной — с полотенцем на шее. Он остановился, увидев их: Селену — с ножом у груди Клауса, и Майклсона — с довольным, почти хищным прищуром, с каплей крови, медленно стекающей по груди из-под лезвия. — …Вы что, сражаетесь или… это у вас такой… флирт? Он моргнул, в явном замешательстве. Клаус бросил взгляд на него поверх плеча Селены и усмехнулся шире. — Добро пожаловать в наш дом, Саймон. У нас тут… нестандартные методы коммуникации. Селена не сдвинулась ни на дюйм, только убрала нож — медленно, не отводя взгляда от Клауса. Саймон сморщился, как человек, наткнувшийся на нечто интимное и потенциально опасное одновременно. Мгновение постоял, будто собираясь что-то сказать… но передумал. Без слов прошёл мимо, по возможности не глядя на гибрида и вглубине квартиры, дверь в одну из комнат за ним глухо закрылась. Клаус всё ещё стоял напротив Селены, и теперь его взгляд опустился — не на губы, не на глаза, а чуть ниже. На её руку. На тот самый палец, где раньше было кольцо от прошлого брака. Теперь оно сидело на среднем. Он наклонился и плавно вытащил нож у неё из руки, не спеша, как будто забирал не оружие, а приглашение. Блеск лезвия отразился в его взгляде, но говорил он не об этом. Он хмыкнул, слегка качнув головой, и с ленивой, почти тёплой усмешкой произнёс: — Интересно, а за меня ты бы вышла? Селена не сразу ответила. Сначала — чуть приподняла бровь. Затем опустила взгляд на нож, который теперь был у него и на его руку, всё ещё лежавшей на её талии. А потом — снова посмотрела на него. Спокойно. Уверенно. С тем самым выражением, от которого у других перехватывало дыхание, а у него — разгорался интерес. — Я рассказываю, как убила бы тебя, — сказала она, мягко, почти насмешливо, — а ты зовёшь меня замуж? Её усмешка была точной. Осторожной. Как шаг по лезвию. Клаус тихо рассмеялся. Без угрозы. Без привычного хищничества. Почти… весело. — Идеальная жена, если подумать, — ответил он. — Не даст расслабиться. Никогда. Он повернул нож в пальцах, как будто взвешивал не его, а её слова. Потом протянул — рукояткой вперёд. Селена взяла его, не отрывая взгляда от его глаз. — Ты ведь шутишь? Клаус усмехнулся в ответ, но усмешка та быстро сошла с его лица. Он чуть прикусил внутреннюю сторону щеки — как будто сдерживая себя. И, на миг замолкнув, вдруг резко сменил тон. Стал тише. Честнее. — Знаешь… странное чувство. — Он перевёл взгляд на нож в её руке, но говорил о другом. — Впервые в жизни… просто сказал то, что было на уме. Без расчёта. Без паузы, чтобы обдумать, как это прозвучит. Без привычной игры. Он качнул головой — будто сам себе не верил. — Ты въелась под кожу, Селена. Так глубоко, что сдирать с мясом придётся. Ты выводишь меня из себя, ты смеёшься мне в лицо, ты грозишься убить — и, чёрт подери, я стою тут, и это кажется самым правильным, что вообще могло случиться. Он провёл ладонью по лицу, чуть взлохматил волосы, потом замер. В голове его пронеслось: она ведь злится. Злится за чужих — за родственников Кэтрин, которых никогда и не знала. За призраки, за имена, с которыми она не делила даже ни одной трапезы. А что будет, когда она узнает о его семье? О том, что он сделал сам, своими руками? Что будет, когда коснётся его прошлого? Он опустил взгляд. Плечи чуть сдвинулись. В нём не было привычной уверенности. Ни дерзости, ни высокомерия — только тень того, кто знает: за каждым признанием может стоять приговор. Селена молчала, потом протянула руку и легко, почти мимолётно, коснулась его пальцев. — Ты чего? — спросила она, мягко. — Ты это серьёзно про брак, Ник? Думаешь, жена не убьёт? Что это будет страховкой? Он поднял взгляд на неё — с усталой, кривой усмешкой. На миг — совсем по-человечески. — Нет, дорогуша, — хрипло ответил он. — До брака нам, похоже, ещё нужно в грязном белье покопаться. Он вздохнул, опустив подбородок. — Я хотел поговорить раньше. Рассказать. Но, признаться честно… я боялся. Боялся, что ты уйдёшь. Что посмотрев на всё это — на меня, на мою семью, на прошлое — ты скажешь: нет. И не останешься. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я серьёзно хотел поговорить. О моей семье… Селена закатила глаза, устало, почти театрально. — О том, что ты не хочешь с ними общаться? Ладно… знаю, но знаешь… Но он вдруг перекрыл ее руку своей. Серьёзно. Плотно. — Выслушай. Сел озадаченно посмотрела на него, чуть приподняв бровь. Медленно кивнула. Он заговорил спокойно. Сухо. Без надрыва — но в этом и было что-то пугающее. — Первый раз это случилось в девятнадцатом веке. Я тогда… я просто устал. Элайджа умел красиво говорить о вечности, но это не значило, что он мог с ней жить, как и Фин. А Кол — он рвался разрушать всё вокруг. Не потому что зол, а потому что ему скучно. Ребекка… — он на миг замолчал, — всегда влюблялась в тех, кто хотел нас убить. Или кого хотел убить я. Каждый раз, когда они срывались… Когда Элайджа пытался быть моралистом, Кол поджигал города, а Ребекка… просто становилась слабым звеном. Я… — он выдохнул, — я тогда решил, что время — это ловушка. Для них. Для нас. Для меня. Он говорил, не отпуская её руки. Селена чуть дёрнула пальцами, но он не дал ей вырваться. Только сжал крепче. — Я нашел кинжалы. Те, что соединены с белым дубом. Те, что не убивают, но временно лишают жизни. Я всаживал их, один за другим, когда надоедали. Когда мешали. Когда чувствовал, что ещё секунда — и я сам сойду с ума. Селена нахмурилась. Попыталась освободиться снова — чуть настойчивей, но он не отпустил. Говорил дальше, упрямо, как будто если он сейчас замолчит — уже не скажет никогда. — В Венеции — Кола. Потому что он убил три семьи за ночь. Только потому, что имел настроение. В Париже — Ребекку. Потому что влюбилась в охотника, который держал в руках карту к белому дубу. Элайджу — в Лондоне. Он решил уйти. Решил, что мы станем лучше, если перестанем быть семьёй. Финна в Болгарии, он решил что скорее примкнет к отцу, чем вновь станет жить по «моим» правилам… Я… — он чуть усмехнулся, с таким мраком, от которого кровь стынет, — я не мог этого позволить. Селена теперь уже не смотрела на их руки. Наоборот — прямо в глаза. — Я… я убрал их потому что иначе бы потерял. Или они потеряли бы меня. — Его голос стал тише. — Я думал, что это… спасение. А оказалось — одиночество. Вечное. Но я продолжал. Пауза. — И когда я снова достал кинжал — в 1912 году, чтобы всадить его во всех после общего путешествия по Марселю… — он чуть повернулся к ней. — Я понял, что уже не верю в то, что делаю… Он замолчал. Пальцы всё ещё сжимали её ладонь. — И тогда я уехал. Просто исчез. Два года блуждал, пока не оказался в Новом Орлеане, еще чуть позже Мистик Фоллс, затем Чикаго… Селена долго молчала. Несколько долгих секунд. А потом её глаза чуть сузились. Она выдернула руку — не резко, но уверенно. Сделала шаг назад. Отступила — от него, от тяжести его признания, от всей этой тени прошлого, которую он только что развернул между ними. — Но ведь они твоя семья, Ник… Они — твои братья. Сестра. Её голос дрогнул, но не от слабости — от внутреннего гнева, который она пока ещё сдерживала. — Ты всадил кинжал в них потому что тебе было… неудобно? Потому что они не вписывались в твой идеальный «порядок»? Он открыл рот, будто хотел возразить — но она не дала. — Знаешь, что в этом самое страшное? — продолжила она, шагнув чуть в сторону, как будто отгораживая себя даже телом. — Ты ведь не лжёшь. Ни слова. Селена усмехнулась, коротко. Без веселья. — И я стою здесь, и внутри меня… голос говорит: «Да, он прав». Она склонила голову. — А второй — шепчет: «Сделает то же и с тобой. Как только станешь неудобной». Наступила пауза. Глухая. Почти тяжёлая. — Ты просишь, чтобы я не убегала от тебя. — Она снова посмотрела на него. — Но ты сам себе не доверяешь. Почему я должна? Клаус не отводил взгляда. — Вот поэтому я решил всё исправить, — сказал он спокойно. — Ещё вчера… я достал клинок из Ребекки. Он чуть склонил голову, будто признавался в чём-то не менее тяжёлом, чем в прошлых поступках. — Она единственная сейчас в Чикаго. Селена не ответила сразу. Она просто смотрела на него — внимательно. И уже не с тем мягким, опасным спокойствием, каким обладала раньше, а с новой, холодной настороженностью. Она думала о том, как много всего он рассказал — и как выборочно. О том, как легко звучали его признания… и насколько тщательно они были выверены. О том, что даже теперь — когда он говорит о прощении, о раскаянии — она не чувствует ни раскаяния, ни боли. Только намерение. Холодное, точное. Думала о том, что Клаус всегда действовал на опережение. Прежде чем кто-то нанесёт удар — он ставит шах и мат. И не важно, кто стоит напротив — враг, союзник, или родная кровь. Думала о том, что знает, что такое предательство. И о том, как медленно умирает доверие, когда рядом — кто-то вроде него. — Селена?.. — прозвучал его голос, тише, как будто он почувствовал, как сдвинулся её внутренний фокус. Но она всё ещё молчала. Размышляла о том, что, может быть, именно в этот момент он был с ней искренен. И всё же… её тело было напряжено. Взгляд — как сталь. Потому что Сел знала: даже искренность Клауса Майклсона может быть оружием. Она сделала ещё один шаг назад. Медленно. Не от страха. От инстинкта. Клаус горько усмехнулся. — Уйдёшь? — спросил он тихо. — Бросишь меня? Селена встретилась с ним взглядом. Долго. Без слов. Потом — медленно провела взглядом по его силуэту: от лица до рук, всё ещё полурасслабленных, но готовых к обороне. До плеч, будто чуть опущенных — или это было притворство? До глаз. До тех глаз, в которых сейчас стояла что-то странное — смесь ожидания и пустоты. Она прикусила внутреннюю сторону щеки. Мозг кричал: беги. Развернись и уходи, пока он снова не уничтожил всё, во что ты веришь. Но сердце… Сердце не слушалось. Сердце помнило другое. Те ночи, когда он лежал рядом, не спав, просто глядя на неё. Те редкие минуты тишины, где не было лжи. И его голос — не как у чудовища, а как у того, кто так и не научился быть любимым. Ведь сама была такой же. Она не знала, что ответить. Не сейчас. Но ноги не шевелились. И этого, кажется, уже было достаточно, чтобы Клаус сделал шаг навстречу. Она глубоко вдохнула. Веки дрогнули — не от слабости, от внутреннего сопротивления. Словам, чувствам, правде. — Я… — её голос был сначала тихим, едва уловимым. — Я не знаю что сказать, Ник. Она посмотрела на нож в своей руке и на миг задумалась: а если он решит, что её слова не те? Если ему не понравится ответ когда-нибудь? В голове словно возникло несколько образов: Клаус, поднимающий руку. Не как враг. Просто как тот, кто привык забрать, что ему принадлежит. Неумолимый. Слишком жестокий, чтобы принимать чужое мнение. И как бы она не пыталась это скрыть, она почувствовала, как её рука сжимает рукоять ножа. Вопрос оставался висеть в воздухе — а если он решит, что пора расправиться и с ней? Что слишком много только что поведал? Но словно услышав её мысли, Клаус вдруг развернулся. Он сделал шаг в её сторону и её сердце снова подпрыгнуло. Он внимательно следил за её движениями. — Ты думаешь, я готов это сделать? — его голос был глубоким, задумчивым, без обычной агрессии. — Заколю тебя прямо сейчас? Она не ответила сразу. Но что-то в его тоне заставило её почувствовать: он не собирался убивать. Просто подталкивал к чему-то. Как всегда. Гибрид встретился с глазами девушки, и его слова будто прорезали тишину, оставшуюся между ними. — Нет, — тихо ответила Селена. Почти шёпотом. И всё же в этом коротком слове не было уверенности. Лишь странная, упрямая надежда. Клаус грустно улыбнулся. Его глаза будто потемнели на миг и в этой тени было всё: усталость, сожаление, покорность. — Клянусь, — сказал он негромко. — Не трону тебя. Делай, что считаешь нужным, Селена. Он опустил глаза. — Можешь хоть попробовать испытать на мне то своё заклинание «убийства первородного». Наплевать. Селена стояла молча. Несколько секунд. Может, вечность. В груди было тяжело — не от страха. От какого-то странного, рваного ощущения, будто что-то острое коснулось уже мёртвой части её сердца. Она подошла к столику рядом. Медленно положила нож, осторожно, будто он был не оружием, а воспоминанием. Встала прямо. Посмотрела на него. — Если бы могла, — сказала она почти беззвучно, — я бы сбежала тогда, когда ты отпустил меня из этой проклятой квартиры. Когда дверь захлопнулась и я наконец вышла. Я бы убежала… но сердце не дало. Полюбила, ты прав. Она сделала полшага навстречу. Голос дрогнул, но не сломался. — В тот день я пыталась вытравить тебя из себя. Из мыслей. Из кожи. Но ты всё равно в каждом моём сне. В каждом проклятом дне. Она вдохнула. Выдохнула. — Я люблю тебя, Ник. Даже когда ненавижу. Даже когда не могу дышать от ярости. Даже когда помню, кто ты есть… всё равно… Я… мы что-нибудь придумаем с твоими братьями и Ребеккой. Я обещаю, вымолим твое прощение… Он смотрел на неё — молча, с какой-то странной, затянувшейся паузой, будто в этой секунде пытался удержать всё, чего так долго не позволял себе хотеть. А потом просто шагнул вперёд и резко, почти жадно, поцеловал её. Это был не поцелуй для спокойствия. Не для примирения. Это был поцелуй вызова и обещания. Поцелуй, который сотрясал их обоих до самого основания, заставляя забыть о страхах и сомнениях. Селена не отстранилась. Она вдохнула — и всё внутри словно оборвалось от того самого чувства, которое несло в себе гибель и спасение одновременно. Когда он отстранился, только на миг, ладони его всё ещё касались её лица. Большие пальцы нежно провели по скулам, как будто он запоминал её навсегда. — Мне не нужно прощение, — тихо сказал он, почти с усмешкой. — Жил без него и дальше как-то протяну. Селена прикусила губу. Усмехнулась, чуть склонив голову, и — с той самой властной, невозможной дерзостью — прошептала: — Тебя никто не спрашивает, гибрид. Считай это твой налог на наши отношения. Сделаешь, как скажу. Ник рассмеялся и вновь прижался к её губам.

***

Прошло полгода. Чикаго. Канун Рождества. 1920 год. Зима в Чикаго 1920 года выдалась настоящей — с острыми, как лезвия, ветрами с озера Мичиган, с хрустом льда под каблуками и паром изо рта. Город, казалось, дышал холодом, но при этом сиял: витрины магазинов были украшены еловыми ветками, электрическими гирляндами и мишурой, а над крышами клубился дым от каминов. Повсюду пахло пряностями, хвоей и горячим шоколадом. Это было Рождество, каким его рисуют в открытках — шумное, переливчатое, живое. За эти полгода многое изменилось. Мора и Саймон наконец нашли друг друга. Мора, казавшаяся раньше слишком отчуждённой, словно ожила, когда впервые прижала сына к груди. Принять его — после десятков лет молчания и разлуки — оказалось сложнее, чем она думала. Сначала — как призрак, которого не ждала. Потом — как живое напоминание о выборе, за который не знала, прощать ли себя. Саймон поначалу тоже не знал, как реагировать. Он жил с другим прошлым. С другим именем. С другим представлением о матери, которую, как ему говорили, он потерял из-за её собственного выбора. Но время… оказалось терпеливым союзником. И, как это часто бывает, объединило их не радость, а горе. Однажды в их дом пришло известие: отец Саймона — был убит. Вампиром. Без имени. Без причины. Без следов. Просто исчез в переулке одного из бедных районов, где даже полицейские старались не появляться без нужды. Они не стали искать виновного. Мора не позволила. Так и не узнали что за тем стояла Пирс. — У него были враги, — сказала она. — И не один. Если начать мстить — конца не будет. Саймон не спорил. Он кивнул, и в этом кивке была не покорность, а зрелость. Он не стал охотником. Не стал судьёй. Он выбрал другое. Осенью юноша устроился работать в городские архивы — тёплое место, пыльное, со скрипом стеллажей и шелестом старых бумаг. Там он проводил дни, копаясь в истории Чикаго и собирая обрывки прошлого, которое больше не казалось чужим. А по вечерам… По вечерам он учился. Мора — впервые за многие годы — с радостью брала в руки магические тексты не для того, чтобы забыться, а чтобы передать. Знание. Силу. Историю. Они сидели за одним столом: мать и сын. Она рассказывала ему о травах, о жестах, о силе слова. Он слушал, спрашивал, спорил. И в этих разговорах, в этом мягком свете лампы, они постепенно становились семьёй. Настоящей. Не той, что бывает в книгах или на витринах. А той, что выживает. Даже после всего. Но что же делала Мора в остальное время? С Клаусом они так и не пришли к миру. Ни ссоры, ни примирения — просто тишина, густая, как зимний воздух над озером. В их взглядах больше не было вражды, но и тепла не было. Ни прощения, ни запрета. Просто взаимное признание: некоторые вещи не исцеляются. Однако Мора не была одинока. Тереза теперь всё чаще заходила. Сначала из вежливости. Потом — чтобы узнать, как Саймон. А ещё чуть позже — просто потому что хотелось. Между ними не было больших слов или объяснений. Но иногда они могли сидеть вместе у камина, долго, молча, будто это самое обычное дело в мире. Иногда Тереза приносила книги, или новое вино, или — совсем внезапно — старую шаль, оставшуюся с юности, «на случай если замёрзнешь, дорогая Мора». Они называли это дружбой. По крайней мере — вслух. Но в воздухе между ними было что-то большее. Взгляды — чуть дольше, чем надо. Рука, случайно задержавшаяся на плече. И та особая тишина, в которой никто не чувствует себя одиноким. Мора никогда не комментировала это. И Тереза — тоже. Они просто были рядом. А иногда — этого было достаточно. Некоторым проще пережить разбитое сердце в разлуке. Особенно если имя того, кого ты когда-то любила до дрожи, продолжает звучать — в разговорах, на улицах, на шепчущих губах. Особенно если это имя — Клаус Майклсон. Элизабет уехала почти сразу после того, как Клаус исчез из её жизни. Не устроив сцены, не бросив ни обвинений, ни слов прощания. Просто — собрала чемоданы и исчезла как всегда умела исчезать из неудобных ситуаций. Кто-то сказал бы, что бежала. Но на самом деле — спасалась. Месяцы прошли. Город сменился. Вместо шумного, дымного Чикаго — солнечный, спокойный Саванна, где время текло медленнее, где имена вроде Никлауса не звучали вовсе. Там, среди узких улочек, покрытых испанским мхом, среди старых особняков и сладкого запаха магнолий, она и встретила Джеймса Ларсона. Вампира. Старше её на добрую сотню лет. Сдержанный, почти мрачный, но с таким взглядом, который словно видел всё — и принимал. Просто жил с ней — рядом. Тихо. Надёжно. Это было не похоже на ту любовь, что когда-то вспыхнула у неё к гибриду. Там была буря, хаос, глупая надежда и слишком много боли. Здесь — тишина, покой и чувство, будто впервые можно дышать, не задыхаясь. Элизабет научилась улыбаться иначе. Без тени в глазах. Без ожидания чьих-то шагов за спиной. И хотя имя «Клаус» иногда всё ещё всплывало в памяти — как эхо, — теперь оно не причиняло боли. Только лёгкую грусть. И даже за неё она была благодарна. А вот кого это имя за полгода не мучило, не терзало, не выжигало — а лишь ласкало — так это Селену. Оказалось, что жить с Клаусом Майклсоном — это не всегда хождение по лезвию. Иногда это просто утро. С запахом кофе, лёгким ворчанием и рассыпавшимися по полу набросками его новых картин. Иногда — вечер, когда он, вечно занятый, отрывался от своих дел, чтобы просто сидеть рядом. Без слов. Просто быть. И это уже было больше, чем кто-либо до неё получал от него. Он оказался не таким уж и ужасным. Кто бы мог подумать. Великий, пугающий гибрид, чьё имя шептали с дрожью в голосе — теперь мрачно, но упрямо пытался… быть мужчиной. Настоящим партнёром. Учился держать руку на её талии чуть дольше обычного, чтобы она успела почувствовать тепло. Учился спрашивать, что она любит, старался угодить каждый день. Он учился. Хотя за тысячу лет — так и не научился никому принадлежать. А Селена… Селена училась тоже. У неё за плечами были помимо гибрида всего одни отношения, и те — не очень удачный брак. Она знала, каково это — быть «удобной» женщиной. Но что занятно, теперь не была такой. Что удивительно — поиски Кэтрин постепенно ушли на второй план. Никлаус слушал, когда Селена рассказала, как пересеклась с вампиршей, где и с кем та жила. Он кивнул, пожал плечами… и больше не возвращался к этой теме. В глазах у него не было холодной злости — скорее, удовлетворение, что она рассказала. Так скорее всего старая одержимость сменилось новой. Селеной. Он любил её. Любил по-своему — не так, как пишут в книгах, но так, как умел: жадно, опасно, с остервенелой ревностью и почти нежной одержимостью. Он редко называл это словом любовь, но Селена знала. Чувствовала в том, как он касался её ночью — будто боялся, что она исчезнет. В том, как никогда не засыпал первым, пока она не заснёт. И в том, как тихо злился, когда она возвращалась поздно, даже если с Терезой. Но при всём этом гибрид не стал мягче. Майклсон всё так же ломал врагов, манипулировал союзниками, держал в страхе тех, кто посмел взглянуть слишком дерзко, но Селена знала: всё это — не про неё. Её он не ломал. Не подавлял. Не пытался изменить. Наоборот — словно позволил себе расслабить плечи. Там, где был весь остальной мир — война, рядом с ней он позволял себе мир. Пусть и немного косой, как будто отвык. Он был невыносим. Она — ещё хуже. Но вместе они работали, как механизм из чёрного золота: громко, искряще, но красиво. Их страсть не утихала. Наоборот — как вино, со временем она стала только глубже. Была в ней та самая дикость, которую Клаус скрывал от всех и тот самый голод, который Селена никогда не осмеливалась показывать другим. Он открывался ей телом — грубо, властно, но всегда будто спрашивая: нравится? Все в порядке? И она отвечала — всей собой, каждым касанием, каждым стоном, каждым укусом в плечо. И да, они ссорились. Конечно. Селена была слишком свободной, чтобы всё принимать молча. А Клаус — слишком собственником, чтобы не ревновать даже к взгляду. Но даже в гневе они не отдалялись. Наоборот. Иногда именно ссора становилась прелюдией. Иногда молчание — лечением. Любовь между ними была не ласковой — живой. Не всегда лёгкой, но настоящей. Она могла бросить в него книгу, он — запереть её в комнате, чтобы дослушала. Но в итоге всё равно они засыпали вместе. Всегда. Даже после самых бурных дней. Клаус не стал другим. Но он стал её. И за эти полгода Селена поняла: не каждый кошмар — опасность. Иногда кошмары — это просто чужие страхи. А она — больше не боялась. Потому что научилась читать между строк. Слышать между слов. И чувствовать — даже за маской. Он принадлежал миру… Но в первую очередь — ей. Селена сидела на полу — босая, в одной рубашке, явно не своей. Голова её покоилась на колене Клауса, а сама она лениво крутила в пальцах пуговицу, оторванную где-то час назад в их собственной маленькой войне. Из граммофона тихо играла рождественская пластинка, за окном вяло бился снег, но в комнате было тепло — от камина и от него. Клаус сидел в кресле, чуть сутулясь, просматривая карты — городские кварталы, районы влияния, чьи-то имена, перекрещённые красными чернилами. Листал с той самой хищной сосредоточенностью, в которой не было ни капли рассеянности: он был здесь, рядом, но умом — уже решал чью-то судьбу. — Если ты проведёшь всю ночь с этими бумагами, я официально потребую себе нового любовника, — лениво пробормотала Селена, не открывая глаз. Он не сразу ответил, но угол его рта дёрнулся — призрачная усмешка. — Сомневаюсь что кому-то ещё ты по зубам, дорогуша, — пробормотал он, не глядя. Сел лишь усмехнулась, уткнувшись щекой в его бедро. Он слегка опустил взгляд. На мгновение задержался на темных волосах — чуть растрепанных, мягко расплывшихся по его колену. Его пальцы машинально скользнули по прядям, чуть сжались в них — не больно, но требовательно. Он всегда был таким. Не просил. Брал. Особенно у неё. — Знаешь, — пробормотал он, вновь вернувшись к картам, — иногда мне кажется, что тебя враги подослали. Ты мешаешь мне заниматься делами хуже, чем любой из них. Селена улыбнулась. Медленно. С той самой лукавой, чуть кошачьей наглостью, за которую он её и проклинал и обожал. Она приподнялась немного, глядя на него сверху вниз, и — не сказав ни слова — медленно облизнула губу. — Боюсь у твоих врагов ни денег, ни амбиций, чтобы они могли меня купить, так что не переживай. Ник усмехнулся и положил карты на подлокотник левой рукой, пока правая рука, всё ещё в её волосах, сжала их сильнее, дёрнув девичую голову назад, заставляя её выгнуться. Его перстни холодно впились в её кожу и затем гибрид наклонился, лицо оказалось в дюймах от её, его дыхание обожгло её губы, горячее, тяжёлое, полное угрозы и желания. — Не переживай? — прорычал он, его голос был низким, почти животным и его глаза вспыхнули золотом, пожирая её. — Снова играешься, Селена. Девушка не отступила, её улыбка стала шире и она толкнулась ближе, её грудь под его рубашкой прижалась к его коленям, пальцы скользнули по его груди, царапая кожу через ткань. — А что ты сделаешь, Ник? — хрипло шепнула она, её голос дрожал от предвкушения, прикусила губу. — Накажешь меня? Он усмехнулся — низко, почти беззвучно, и медленно склонился ещё ближе, так, что их губы коснулись — сначала дыханием, затем кожей. Его взгляд скользнул по её лицу, по напряжённой линии шеи, к которой тянули волосы, сжатые в его руке. — А ты только того и ждёшь, — прошептал он в её губы, так, что каждое слово отдавало вибрацией прямо в её горло. Его рука, всё ещё держащая её за волосы, чуть расслабилась — но лишь затем, чтобы обхватить затылок плотнее, притягивая её ближе, глубже, — туда, где уже не было места между ними и поцеловал её — резко, не оставляя выбора. Не мягко, не нежно, а как всегда — как будто забирал обратно то, что давно считал своим. Селена ответила ему с тем же жаром: пальцы вцепились в ворот рубашки, её губы двигались вровень с его, словно забывая, где кончается воздух и начинается он. Целовала, будто доказывала что-то, будто спорила — с ним, с собой, с этим миром, где всё слишком хрупко и слишком быстро рушится. Но потом — на полудохе, с влажными губами и блеском на щеках — она отстранилась. Совсем чуть-чуть. Её дыхание било в его кожу, а глаза сверкнули чем-то лукавым. Она облизала его губы, чуть прищурилась. — Ребекка будет с нами на Рождество? Наступила тишина. Резкая. Холодная, как удар стеклом. Лицо Клауса, только что ещё тёплое, пылающее, изменилось. Напряжение скользило по челюсти, по скуле. Пальцы на её волосах замерли. — Ты же сама знаешь, — глухо сказал он, — она уехала. Нас обоих знать не желает. Что я могу? Селена вытянулась, как кошка, плавно и лениво, положила подбородок ему на плечо. Её губы почти касались его уха. — Можешь… — мурлыкнула она, —…написать ей. Просто письмо. С коротким приглашением. Без гнева. Без упрёков. Рождество же. — Селена… Она медленно отодвинулась от него, но не ушла — просто села ровнее всё там же в его ногах, глядя прямо в глаза. Её пальцы обвили его запястье, мягко, но настойчиво. — Напиши, Ник. Ты упрямый, гордый… и чертовски сложный. Но если ты хочешь, чтобы она вернулась — хотя бы попытайся. — Она всё равно… — Попытайся, — перебила Селена, чуть наклонив голову. — Иначе ты не узнаешь. А я лично обещаю: если она приедет, я позволю тебе… заранее выбрать наказание, — прошептала она, прикусив нижнюю губу. Клаус взглянул на неё с долей угрозы, с долей капканной нежности. И выдохнул — коротко, зло и почти смеясь. — Чертовка. — А ты любишь меня, — мягко бросила она. Клаус фыркнул — почти сквозь смех — и опёрся локтем на подлокотник кресла, глядя на неё с тем самым взглядом, от которого у других вены стынут. У неё — только кровь закипала. Его глаза всё ещё были тёмные, золото в них не погасло, оно только затаилось, как зверь, что не бросился в атаку — потому что знает: эта добыча сама подползёт ближе. — Это вовсе не аргумент, — пробормотал он, но уже тянулся за бумагой. — Нет, — согласилась Селена, устроившись с прежним ленивым изяществом у его ног. — Это просто факт. Он начал писать, быстро, резким почерком — как будто писал приказ на казнь, а не приглашение на праздник. Но Селена ничего не сказала. Лишь склонилась ближе, опустив голову к его коленям и прикрыла глаза. А за окном продолжал идти снег. Мягкий, рождественский, будто покрывая белым покрывалом всё, что было — и всё, что ещё могло быть.