Часть 51

Рождество было в самом разгаре. Снежинки плавно стекали по высоким окнам, за которыми клубился густой туман. Воздух в зале напоминал шампанское — такой же шипучий, сладковатый и опасно пьянящий. Всё сверкало: гирлянды, серебро посуды, глаза гостей. Смех звучал звонко, бокалы были полны, а в воздухе витал запах корицы, вина и лжи. За длинным столом, украшенным омелой и красными лентами, сидела Мора — в сверкающем платье, чуть небрежно спущенном с плеча. Напротив — Тереза, с полуулыбкой и сигаретой в тонких пальцах. Их беседа казалась лёгкой, но в ней проскальзывало что-то большее: взгляды держались дольше, чем прилично. Клаус смеялся — искренне или умело, никто бы не разобрал. Он что-то говорил Стефану, размахивая бокалом и прищуриваясь. Селена сидела чуть в стороне, её спина будто бы сохраняла идеальную осанку по инерции, но подбородок был опущен. Она ковырялась в еде, почти не замечая, что именно ест. Её взгляд был застывшим, губы — бескровными. Она слушала не смех, не музыку, а отголосок телефонного звонка. В голове вновь был Майкл. Она подняла глаза. Клаус смеялся. Настоящим, тёплым смехом, каким она слышала его только в редкие, слишком короткие мгновения. Он что-то рассказывал, приподнимая бровь, и Стефан кивнул, отвечая, кажется, какой-то колкостью. Первородный откинулся на спинку кресла, его рука легко легла на спинку соседнего, пустого стула. Он выглядел… счастливым. Именно в этот момент. Без напряжения, без подозрений, без тени того, что уже поселилось в её сердце. Селена опустила взгляд на вилку. Сжала пальцы. Металл отозвался холодом. «А хватит ли мне сил? Смогу ли я?.. Смогу ли убить Майкла, если придётся? Не отомстить, нет — уничтожить. Со всей болью, которую он оставил, со всем прошлым, которое снова ворвалось в её настоящее.». Она чувствовала, как в горле поднимается что-то сухое, горькое. Не страх, нет. Что-то хуже — сомнение. «Смогу ли не поддаться? Или он уже снова держит меня на крючке?» Рядом кто-то хлопнул в ладоши, Мора засмеялась, Тереза что-то прошептала ей на ухо — и обе женщины расхохотались, почти одновременно. Селена не расслышала слов, да и не пыталась. Она вновь взглянула на Майклсона — как будто в последний раз — и быстро отвела глаза. «А если он узнает?.. Если поймёт, что я…что я утаила?». Смех за столом стал глуше, будто звучал издалека. Селена услышала его — не среди гостей, не рядом. Внутри. Голос. Низкий. Вкрадчивый. Леденящий голос Майкла. «— Узнает? Конечно узнает. Клаус ведь не идиот, Селена. Он поймёт. Вот только прежде — голову тебе открутит.» Сердце пропустило удар. Она вцепилась в край стола, неуверенно скользнув пальцами по скатерти, будто та могла удержать её в настоящем. «— Сын тоже ведь недалеко от отца ушёл. Забыла, с кем связалась? Сколько времени ты думала — тебя терпеть станет? Пощадит? И впрямь полюбит?». Девушка резко выдохнула и мотнула головой, будто стряхивая этот шёпот, липкий, как паутина. «Нет. Нет. Он не здесь. Он не может. Просто эхо. Просто память.» Она сделала глоток шампанского. Один, потом второй. И вкус был уже не сладкий, а горький, как сожаление, как кровь под языком. Вдруг почувствовала что-то — прикосновение, будто взгляд коснулся кожи. Клаус. Он действительно смотрел на неё. Прямо. Пристально. Глаза — не весёлые, не пьяные, не равнодушные. В них — напряжение, как будто он всё слышал. Или чувствовал. Как будто что-то уже знал. И на одно дрожащее мгновение Селена почувствовала, как сердце сжалось. Не от страха. От предчувствия. Девушка встретила его взгляд — спокойно, мягко, даже с намёком на улыбку. Как будто ничего не произошло. Как будто внутри не звучал голос, не шептал страхами. Мягко улыбнулась. Прямо в глаза. И в это же мгновение подумала: «Мне нужно оружие. Хотя бы что-то. На всякий случай. Где? Где? Где его найти?..» Она медленно поднялась из-за стола, салфетка плавно соскользнула с колен. Её движения были выверенными — каждое, как мазок кисти по холсту, идеально вписанный в картину Рождества. Клаус приподнял брови: — Ну наконец-то… Селена чуть усмехнулась, не оборачиваясь полностью. — Не к тебе я, Майклсон. Просто вспомнила кое-что. Нужно позвонить. — Голос её был лёгким, но в нём звучала явная отстранённость, почти извинение. Он лишь чуть склонил голову, но в глазах мелькнуло то, что всегда выдавало его суть — подозрение. Веллингтон обвела взглядом гостей — Тереза в это время смеялась над чем-то, сказанным Морой. И всё это было слишком нормальным. — Извините, я буквально на пару минут, — сказала она, уже делая шаг прочь, не дожидаясь разрешения. Она скрылась за поворотом, направляясь в коридор. Клаус проводил её взглядом, потом медленно повернулся обратно к Стефану. Сальваторе, удобно откинувшись на спинку кресла, сделал глоток вина и бросил вполголоса: — Странная она сегодня. Клаус чуть нахмурился, отпил виски. — И ведь упрямая. Не скажет. Никогда. Даже если всё внутри неё горит. Стефан хмыкнул и пожал плечами: — Женщины… Он взглянул на дрожащие языки свечей. — Умеют быть прекрасными… когда хотят, чтоб ты поверил, что всё под контролем. А потом — щелчок — и ты уже в ловушке. — Ты говоришь из опыта? — усмехнулся Клаус. Стефан наклонился ближе: — Из наблюдений. Гибрид только посмотрел на дверь, куда ушла Селена. И не ответил. Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно. Кабинет первородного. Тот самый. Пахнущий кожей, древесиной и чем-то древним, хранящим следы веков. Полки, заваленные книгами, оружием, картами, фолиантами. Письма, запертые ящики, тяжёлые портьеры. Селена остановилась, провела взглядом по помещению — не оценивающе, нет. Хищно. Целенаправленно. «Нет. Во что бы то ни стало, я убью Майкла. Пусть это обойдётся мне чем угодно — доверием, любовью, жизнью. Но он не тронет ни меня, ни Терезу, ни… Клауса. Никого! Хватит боятся.». Она подошла к окну, вытянула из внутреннего кармана аккуратно свёрнутый пучок полыни, подожгла его. Огонёк вспыхнул жадно, быстро — и вскоре по комнате пополз лёгкий дым. Горький, очищающий. Защищающий. Чтобы точно никто ничего не услышал. Она глубоко вдохнула. Подошла к книжному шкафу, провела пальцами по корешкам — заговоры, алхимия, старые фамильные хроники. Некоторые она уже читала. Некоторые — нет. Всё казалось важным. И всё — не тем. Сел метнулась к массивному письменному столу. Открыла ящик за ящиком — аккуратно, но быстро. Ключи, карты, старинные бумаги. Записки, имена, названия, обрывки мыслей. Она искала не очевидное. Она искала намёк. И вдруг… В памяти всплыло: «Белый дуб. Единственное, что может нас по-настоящему убить. Но я сжёг его. Весь.». Почти весь. Он тогда чуть усмехнулся, как будто врал. Или, может, хвастался. «Не может же он хранить это у себя под боком? Это было бы… глупо. Опасно. Но Клаус — не идиот. Значит… где-то должно быть упоминание. Запись. Координаты. Намёк на место. Карта. Хоть что-то!».. Она проверила сундук в углу, старый портфель с дипломатическими печатями, перешерстила все бумаги, отодвинула кресло, даже сняла несколько книг с полки, надеясь найти скрытую выемку. Ничего не пропускала. Пальцы покрылись пылью и царапинами, в глазах слегка резало от дыма, но она не сдавалась. Прошло больше времени, чем казалось возможным. В какой-то момент Селена выпрямилась, резко выдохнула, прижала ладони к столу. Пусто. Губы сжались в злую линию. Злость кипела. На него. На себя. На это чувство невозможности. Она оттолкнулась от стола, прошлась по комнате. Шаг. Ещё шаг. Потом — остановка. Нет. Она не отступит. Не сегодня. Селена сделала шаг вперёд — и вдруг замерла. В углу комнаты, у тени шкафа, стояло зеркало. Старое, в резной раме, на которой танцевали золотые драконы. Оно всегда было тут — и всё же сейчас оно будто ожило. Привлекло. Вызвало ощущение, будто кто-то смотрит в ответ. Она подняла глаза. Своё отражение. Та же поза. Та же одежда. Но — нет. Отражение улыбалось. Не губами. Глазами. Селена застыла. Она не улыбалась. Не шевелилась. А её двойник — да. Живой. Улыбающийся. Страшный. И вдруг — тьма. Мгновенно зеркало померкло. Не разбилось, не исчезло — потемнело изнутри, как чёрная вода, как чрево чего-то, что проснулось. Дым от полыни начал двигаться внутрь, будто его втягивало. Селена шагнула назад. Но тьма уже шевелилась. Изнутри — руки. Слишком длинные. Не человеческие. Протягивались, как будто хотели схватить, дотронуться до лица, до глаз, до души. И голос. Тихий. Близкий. Вкрадчивый. — Ищу… ищу… ищу… И тут из глубины зеркала вынырнул силуэт — почти её, но волосы у него были темнее, глаза глубже, а улыбка — вырезана из злости. — Глупенькая. Ты не ищешь, ты просишь. А я слышу просьбы. Селена бросилась к столу, сорвала с него серебряный кинжал — как будто он мог помочь — и развернулась обратно, но зеркало было пусто. Только её собственное отражение. Бледное. Растерянное. Но настоящее. Полынь догорала на подоконнике. Слишком медленно. Селена оперлась на край стола, тяжело дыша. Что это было?.. Внутри пульсировало ощущение вторжения. Будто в её тело на секунду вселилось другое «я» — тёмное, без страха и без жалости. Где-то глубоко внутри что-то откликнулось. И это «что-то» не собиралось уходить. Веллингтон медленно подошла к зеркалу. Сердце всё ещё билось громко, будто отбивая тревогу внутри груди. Она смотрела на своё отражение — обычное, «реальное». Никаких призраков, никаких теней. Но что-то всё ещё было там. Под стеклом. В глубине. Протянула руку. Коснулась поверхности пальцами. Холодное. Как лёд. — Кто ты? — прошептала. — Что ты хочешь? Тишина. Ни звука. Даже дым от полыни, казалось, затаился. Но вдруг — вспышка, словно миг удара по нерву. И из мрака вновь появилась та самая тень — девушка с её лицом, но искажённым. Более взрослым. Более тёмным. Более живым, чем она сама. Она улыбалась. Широко. — Впусти меня, Селена, — сказала она, и губы не двигались, а звук будто разносился внутри самой вампирши. — И я начну говорить с тобой. Хватит меня избегать… ты и так делаешь это на протяжении четырех тридцати лет. — Это всё время… это ты?.. Она смотрела на неё — растерянно, как будто впервые узнала собственную тень. Как будто вся боль, весь страх, всё, что она когда-либо не могла объяснить — было этим лицом. — Кто ты?.. И тень… Тень впилась в неё взглядом. Глаза — не её. Слишком чёрные. Слишком древние. — Пусть тебе расскажет тот, кому ты веришь больше, чем мне, — прошипела она.— Он-то точно не смог бы тебя обмануть. И рассмеялась — злобно, раздирающе, как трещина по стеклу. Затем исчезла. Зеркало вновь стало обычным. Селена видела только себя — бледную, дрожащую. Пальцы сжимали клинок. Губы — сжаты до боли. А потом… — Сел?.. Один-единственный звук. До боли знакомый. До ужаса родной. Она резко обернулась — и всё вокруг будто потемнело, кроме одной фигуры. В дверях стоял Лука. Высокий, стройный. Волосы — чёрные, как ночь, спадающие кудрями на уши. Глаза — голубые, чистые, почти светящиеся. И та самая родинка под глазом, которую она когда-то целовала, смеясь. Он был в старом чёрном пальто, застёгнутом до шеи, и рубашке из тонкого льна. Такой, как в те времена… Как тогда, до всего. И Селена — застыла. Дыхание перехватило. Он улыбался. — Ты совсем не изменилась, — сказал он тихо, с теплотой. И вдруг… Всё внутри неё завопило. — Нет. — Селена выставила вперёд кинжал. — Уйди из моей головы. Немедленно! Она дрожала. Ноги — как ватные. Сердце — в клочья. — Ты не он. Ты не Лука. А в ответ — только взгляд. Тихий. Грустный. Он смотрел на неё настороженно, как будто не до конца верил в то, что видит. Потом перевёл взгляд — на стены, на пол, на книги, на огонь полыни, на кинжал в её руке. — Где… я?.. — выдохнул он. Потом посмотрел на неё снова. Долго. Словно пробовал прочесть. И вот — взгляд скользнул по её платью, волосам, глазам, и что-то в нём дрогнуло. Непонимание. Шок. Глубокий, всепоглощающий. — Что… что это за вещи?.. — Он будто с трудом дышал. — Это ты?.. Сел?.. Он шагнул ближе, и неуверенность вылилась в его походке — как у человека, который ещё не верит собственным ногам. Плечи дрожали. Губы были приоткрыты, как у утопающего, едва вынырнувшего на воздух. — Как ты… Ты же… Он замер. Словно вспомнил всё сразу. Внезапно в его глазах блеснуло что-то — не страх, не растерянность. Слеза. Одна. Прозрачная. Настоящая. Скатилась по щеке Луки и затерялась в уголке рта. Селена смотрела. Как будто забыла, как двигаться. Как дышать. Рука с кинжалом медленно опустилась. Он был перед ней. Он. А в глазах — всё то, что она хоронила веками. Вина. Любовь. Потеря. Надежда. Слёзы выступили на её ресницах — горячие, невольные. И тогда он прошептал: — Лунария… Мир остановился. Селена вздрогнула, как от удара током. Прозвище. Забытая тень детства, их тайный мир, их смех в заброшенных коридорах поместья. Имя, которое никто не знал. Никто, кроме него. Она замерла. Как будто сама перестала существовать, чтобы дать место этому одному слову. И в эту секунду — она была снова девочкой. Сестрой. Частью чего-то, что давно умерло. — Лука?.. — еле слышно выдохнула она. Юноша закивал, быстро, как ребёнок, боясь потерять то, что только что обрел. — Да… да, это я… Лунария… — голос его дрожал. Не могу поверить… у неё получилось… Селена всхлипнула — неконтролируемо, как от разрыва внутри. Слёзы покатились по щекам, горячие, прерывистые. Она сделала шаг к нему. — У кого?.. Лука взглянул на неё с удивлением, будто забыл, что она не знает. — У Инаду. Она… она ведь тут, да? — спросил он с тихой надеждой. Селена застыла. Слёзы ещё катились по щекам, но лицо стало каменным. — Так это правда ты?.. Он кивнул снова. И тогда — она бросилась к нему. Как когда-то, давно, в детстве — со всей душой, со всей болью. Но… Когда она коснулась того места, где он стоял — его уже не было. Пространство перед ней было пустым. Просто воздух. Тишина. — Лука?! — выдохнула она, в панике осматривая комнату. — Лука!.. Глаза метались по каждой тени, по каждому углу, по полу, по потолку. — Лука! Лука, пожалуйста! — почти закричала. И тут — в зеркале — вновь появилась тень. Та самая. Селена вскинулась, схватила клинок, метнулась к стеклу. — Верни его! — зарычала она, со всей яростью, болью, надрывом. — Верни мне брата! Она подставила клинок к зеркалу — острие чуть касалось стекла, готовое врезаться. Но отражение — не двигалось. Девушка в зеркале спокойно смотрела на Селену, почти снисходительно. — Нет-нет, — тихо, почти с лаской проговорила она. — Лука — мой друг. Он просто… не может быть тут долго. Это и так стоило слишком много. Селена ударила кулаком по раме, срываясь в рыдания. — Где он?! Что ты с ним сделала?! Тень поджала губы. Её взгляд стал мягче, почти… печальным. — Он умер, Селена. Ты ведь сама тогда это видела. Брюнетка задохнулась, как от пощёчины. — Всё ещё не хочешь поговорить со мной?.. — прошептала тень. — Всё ещё надеешься, что справишься без меня? Слёзы всё ещё катились по щекам, но она вдруг резко остановилась, вытянулась, вытерла глаза тыльной стороной ладони. Дыхание стало резким, грудь вздымалась от напряжения, но подбородок — гордо вздёрнут. — Инаду?.. Это твоё имя? Если ты хочешь, чтобы я слушала, — покажи себя. Зеркало отразило улыбку. Её же лицо — но глаза были… другими. Глубокими, как чернила. И в них — не было света. — Закрой глаза, — прошептало отражение. Селена замерла. Сердце билось слишком громко. Но она повиновалась. Закрыла глаза. На несколько мгновений — тьма. Мягкий ветер коснулся шеи, как дыхание. Что-то затрепетало внутри, будто бабочка под кожей. Она открыла глаза — и снова увидела только себя. Свой взгляд. Свою печаль. Своё одиночество. Вздохнула, с горькой улыбкой: — Ну конечно. Слишком просто было бы, правда?.. Но тут — за спиной — шорох. Почти неслышный, как шелест осенней листвы в пустом саду. Селена резко обернулась— и застыла. Позади, у книжного шкафа, стояла она. Хрупкая, почти невесомая, как мираж, но каждая деталь — до ледяного ужаса — была пугающе чёткой. Инаду. Пустая. Девичий силуэт, облечённый в простое белое платье, будто сорванное с древнего ритуала. Длинные прямые волосы чёрной вороньей нитью спадали по плечам. Но главное — глаза. Чёрные. Без зрачков. Без света. Без дна. Селена прижала клинок к груди, сердце будто остановилось. — Ты… — хрипло прошептала она. — Это ты… всё это время… Инаду медленно склонила голову набок, тонкие губы дрогнули в почти детской, почти ласковой улыбке — но в ней не было тепла. — Ты наконец увидела, — её голос был тихим, будто шелест сухих листьев, но отозвался во всех углах комнаты. — А ведь я была рядом всегда. — Зачем ты пришла? — голос Селены дрожал. — Что тебе нужно? — Ты же сама открыла дверь. Мы с тобой связаны. — Я не… — она замолчала. Вспомнила зеркало. Вспомнила Луку. И резкий укол боли затмил разум. — Где мой брат?! — выкрикнула она. — Верни его! Сейчас же! Пустая сделала шаг вперёд. Земля под её ногами не дрогнула. Она словно скользила, не касаясь пола. — Он там где должен быть. На своем месте. Селена тяжело дышала. — Что ты такое? — прошептала она. — Демон? Богиня? Порождение магии?.. — Я — пустота, — с почти маниакальной нежностью произнесла Инаду. — То, что останется, когда вас всех больше не станет. То, что остаётся, даже когда небо гниёт и свет исчезает. Я была, когда твоя кровь ещё не знала тепла. И я буду, когда ты забудешь, как зовут твою боль. Сел, сбитая с толку, прижалась к стене, пальцы до боли сжали рукоять кинжала. — Ты… тебя ещё кто-нибудь видит? — хрипло прошептала она, затаив дыхание. Инаду на секунду замерла. Усмешка на её лице стала тенью. — Нет, — тихо сказала она. — Это долгая история, но так вышло, что я связана с твоим братом. А ваша связь… настолько сильная, что вышло так, что и с тобой. Она чуть склонила голову, будто в сочувствии. — Но я друг, Селена. Я тебе не враг. Селена непонимающе моргнула, затем горько усмехнулась, не опуская клинка: — Чего же ты хочешь, «друг»? Инаду легко, почти равнодушно вскинула плечом: — Помочь. Тебе. Луке. — Она улыбнулась, та улыбка была неестественно широкая, будто треснула на лице, — Лука такой хороший мальчик… Селена сжала челюсть, щёки вздрогнули. — Зачем это тебе? Пустая подняла обе руки, как в безобидном жесте. — Я хочу вернуть свою магию. И как я уже сказала — помочь хорошему мальчику. Селена отступила на шаг. — Луке плохо? — выдохнула она. — Плохо, — кивнула Пустая. — Ему очень… плохо. Эти слова прозвучали с таким ужасающе спокойным тоном, что кровь застыла у Селены в жилах. — Где он? Инаду смотрела прямо в душу: — Нигде. Он был обещан мне, Селена, ещё до вашего рождения. После смерти он не попал ни на светлую сторону, ни во тьму… он упал в Пустоту. Селена задохнулась. Её взгляд метнулся по лицу Инаду, как будто пытаясь найти ложь. Но там — только бездна. — Обещан? — прошептала она. — О чём ты говоришь?.. Но её же голос заглушил другой, внутренний, цепляющийся за смысл: Луке плохо. Её Луке. Её близнецу. Её сердцу… Клинок поник в её руке, она опустила взгляд. Тяжело дышала. Инаду мягко, почти ласково сделала шаг ближе. — Селена… — голос её стал медом. — Как я уже сказала… я хочу помочь. Тебе. Ему. Ты вернёшь брата, — продолжала Пустая. — Ты убьёшь своего Майкла… Веллингтон медленно подняла взгляд на неё, в глазах уже не только страх — вспышка ярости, боли, почти презрения. — И Майкл? — тихо переспросила она, криво усмехнувшись. — Вот как ты заговорила? Убить первородного? Она шагнула ближе, с вызовом, почти с насмешкой: — И какова цена, Ин… — она запнулась, будто имя Инаду не хотело слетать с её губ, — или как ты теперь себя называешь? Пустая чуть склонила голову, её губы вытянулись в нежную, холодную улыбку. — Я не дьявол, с которым ты подписываешь контракт, Селена. Я и так — часть тебя. Вернее, ты — часть меня. Она медленно подняла руку и почти ласково дотронулась пальцами до своей груди. — Мы должны помогать друг другу. Ведь мы часть одного целого. О какой цене ты говоришь? Селена молчала, разглядывая её, губы сомкнуты в тонкую линию. Взгляд стал хитрым, недоверчивым, с оттенком укоризны. Инаду закатила глаза и тяжело выдохнула, будто разговаривала с упрямым ребёнком: — Хорошо. Сделаем так. Завтра я дам тебе способ пообщаться с братом. Вы поговорите. И тогда ты примешь решение. — Что ещё за способ? — резко спросила Селена. Пустая подошла к столу, на котором всё ещё лежали засохшие пергаменты и кристаллы. Взяла один из листов, с явными следами чего-то древнего — почти живого. Она повернулась и жестом указала на чернильницу. — Ты произнесёшь заклинание, которое я тебе дам. Без ошибок, Селена. — Она вскинула палец, взгляд её стал серьёзным, обжигающим. — Одна оплошность — ты труп. Инаду усмехнулась, медленно, тянуще, будто наслаждаясь этим словом. Селена перевела взгляд на пергамент. На нём ещё ничего не было написано, но кожа на затылке уже покрылась мурашками. Что бы это ни было — это пахло магией, смертью… и подвохом. Клаус тихо повернул ручку своего кабинета. Щелчок. Дверь медленно открылась, впуская внутрь свет из коридора. Селена стояла у стола. В пальцах ещё ощущался пергамент — сухой, шершавый, как чужая кожа. Она успела спрятать его в выдвижной ящик за долю секунды до того, как он вошёл. Пустой уже не было. Только тень на полу, быстро растворившаяся в пыли. Она подняла взгляд — спокойно, но чуть слишком быстро. Клаус скользнул глазами по комнате, будто что-то чувствовал. Закрыл за собой дверь, тихо, намеренно. — Что ты тут делаешь? Селена выдохнула: — Сказала же. Нужно было позвонить. Он медленно подошёл ближе. В его глазах закипало подозрение, тот самый особый огонь, который всегда предшествовал разрушению. — Кому? — спросил он, хрипло, почти ласково. Его взгляд метнулся к столу. Чернильница, едва дрожащая бумага. Селена сглотнула и произнесла, стараясь не дрогнуть: — Подруге. А что? Клаус замер напротив неё. На мгновение между ними повисла такая тишина, что можно было расслышать, как воздух скользит между полками книг. Он резким движением поднял её подбородок, крепко, точно и без пощады. Её глаза — прямо в его. — У тебя их нет, — прошипел он. Селена усмехнулась. Не губами — только уголками, как кошка, которая знает, что за ней следят, и именно этим наслаждается. — Всё-то ты про меня знаешь, — прошептала она. — Может, я тебе сюрприз хотела сделать? Он всматривался в неё — пристально, почти по-больному близко. Она могла чувствовать его дыхание. Он был рядом. Слишком рядом. Её бедра упёрлись в край стола, и девушке некуда было отступать. В голове промелькнула мысль: «Я принесу тебе его голову. На серебряном подносе. Вот тебе и сюрприз». Но он не отступал. — Если предашь меня, Селена, ещё раз… — прошептал Клаус, — я вырву твоё сердце. И съем. Моргание ресниц. Она даже не заметила, как ухмылка сошла с её лица. Осталась только прямая, тяжёлая тень на губах. — Вот значит как? — тихо сказала она. Он всё ещё держал её подбородок. Даже крепче. И приблизился ещё, почти касаясь её губ: — Да, Селена. Вырву твоё сердце… как ты моё — однажды. Она фыркнула, дернула подбородком вбок — почти вырвалась, но он заставил её вновь посмотреть в свои глаза. В тех глазах был шторм. — Ты предана кому-то ещё? — произнёс он почти шепотом, но голос был полон ярости.— Снова моему отцу? Селена издала горький смешок. — Что? Ты себя слышишь? — наклонилась чуть ближе, теперь сама, бросая вызов: — я ненавижу твоего отца не меньше тебя. Между ними загустел воздух. Электрический. Ядовитый. Он нависал над ней, как буря, готовая обрушиться. Но она не дрожала. Наоборот — тянулась к грому. — Тогда докажи, — сказал он. — А если не хочу? — выдохнула она. — Тогда ты снова лжёшь. И мне останется только выбрать, что делать с предательницей. Их дыхание сливалось. Между телами не осталось воздуха — только жар, густой, непристойный, как исповедь. Селена склонила голову чуть ближе, глаза полуприкрыты: — Как мне это сделать? Его губы едва заметно дрогнули, но он не поцеловал. — Сама подумай, — прошептал он. Веллингтон закатила глаза: — Хочешь услышать, как я предана тебе? Он вдруг громко, даже театрально рассмеялся, откинув голову. — Ты? Ну уж нет, дорогуша, — сказал он, со вкусом смакуя каждое слово. — Ты предана только себе. Я это прекрасно понимаю. И восхищаюсь этим. Селена холодно усмехнулась: — Как и ты — только себе. Он кивнул, почти уважительно. Отпустил её подбородок, будто перестал держать повод. Но она лишь закусила губу, ни капли не отступая, наоборот — гордо, хищно. — Ну, я скажу, — медленно проговорила она. — За тебя я убью. И умру, если потребуется, Ник. Едва ли это не преданность? Он опустил на неё взгляд. Резкий. Острый. Словно лезвие на её коже. Но губы скривились в удовлетворённой, почти опасной ухмылке. — Красиво звучит, — пробормотал он. — Даже почти тронуло. Почти… Но скажи, дорогая… — его голос стал низким, опасно ласковым, — ты говоришь это, чтобы я тебе поверил? Или чтобы самой себя убедить? — А если и то, и другое? — Значит, всё по-прежнему, — сказал он. — Ты лжёшь… лучше всех. Даже себе. Селена сделала шаг вперёд, едва касаясь его груди. Она не отступала. Не моргала. Не дышала слишком глубоко. Она была оружием, заточенным для соблазна. — И всё же ты держишь меня рядом. Почему, Ник? Он наклонился ближе, их носы почти соприкоснулись: — Потому что ты такая же, как я. Она улыбнулась, тихо, дерзко, обольстительно. — Тогда, может, нам стоит перестать притворяться врагами? Он усмехнулся, глаза сверкнули. — Мы не враги, Селена. — Он провёл пальцами по её шее — чуть-чуть, едва касаясь. — Я не впускаю их в свое ложе. Она прижалась губами к его уху и прошептала: — Тогда перестань меня отчитывать и угрожать. Говоришь, сердце моё съесть и впрямь сможешь? Он задержал взгляд на её губах. Молчал. Но она чувствовала, как сдерживает себя. Как «трещит лёд» под их ногами. Майклсон схватил её за запястье — резко, крепко, как будто хотел не удержать, а напомнить: сила — в нём. — Не веришь? — прошипел он, глаза полыхнули яростью. — Думаешь, я не смогу тебя убить? Селена опустила взгляд. Его хватка жгла кожу, но она не отступила — напротив, чуть склонила голову, будто признавая поражение, хотя во взгляде её была лишь игра. — Верю, — прошептала она. — Конечно, верю. Пауза. — Но знаешь… куда приятнее слышать от тебя совсем другое. Клаус медленно сделал шаг вперёд, не отпуская её руки. Теперь она чувствовала, как тёплая тяжесть его тела давит вплотную — и в то же время держит её на грани. Он поднял руку, всё ещё сжимая её запястье, и положил себе на грудь. — И что же? — низко спросил он. Его голос стал хриплым, как перед бурей. — Что именно тебе приятно слышать от меня? Селена подняла на него глаза, в которых горело то, что всегда пугало мужчин сильнее магии — женская уверенность в своей власти. — Например… Что я тебе нужна. Что я единственная. Что ты мне доверяешь. Он рассмеялся. Глухо, без веселья. — Ты нужна мне, как яд нужен убийце, Селена. Единственная? — он склонил голову набок. — Возможно. А вот доверие… — его пальцы скользнули по внутренней стороне её запястья, будто собираясь вскрыть вены. — Оно не для таких, как мы. — Жаль, — мягко ответила она. — А я думала, мы учимся быть лучше. Он опустил глаза. На секунду — всего на одну — в его взгляде мелькнуло что-то другое. Не слабость. Скорее усталость от битвы, которую он проигрывал каждую ночь — себе самому. — Слишком поздно, — сказал он глухо. — Я не создан для лучшего. И ты тоже. — А кто сказал, что я ищу лучшее? — Селена приблизилась, их тела соприкоснулись бедрами. — Я ищу своё. А ты — моё. Нравится тебе это или нет. Он резко притянул её к себе за талию, с такой силой, будто хотел втянуть её под кожу. — Если ты когда-нибудь снова предашь меня, Селена, — прошептал он, почти касаясь губами её щеки, — я тебя уничтожу. Медленно. Жестоко. — А если не предам? — её пальцы легли на его грудь, — что тогда? Он смотрел в её глаза. Долго. Слишком долго. — Тогда, возможно… я тебя пощажу. Она усмехнулась: — Как мило. Он притянул её ещё ближе: — Но ты ведь не любительница пощад. Селена лишь чуть наклонила голову в сторону, глаза заблестели огнём. И прежде чем она успела что-то сказать, он вцепился в неё поцелуем — страстным, требовательным, словно пытаясь забрать всё, что было между ними навсегда. Поцелуй Клауса не оставлял выбора — он давил на неё с неумолимой силой, как господин, который знает: этот миг — его власть и его игра. Его губы накрывали её, горячие и непреклонные, словно клятва, в которую нельзя не поверить. Пальцы его одной руки сжали талию, притягивая к себе, не давая ни малейшего пространства для сопротивления, другой — крепко держали за запястье, как знак абсолютного контроля. В каждом его движении слышалась безоговорочная команда: «Я — хозяин этого момента». Его поцелуй был требовательным, властным, но в то же время — наполненным такой страстью, что ей хотелось поддаться, раствориться в этом огне. Селена на мгновение сжалась, почти рефлекторно, но затем позволила себе расслабиться, уступить. Её губы дрогнули, и она ответила на поцелуй — не с покорностью, но с тонким вызовом, скрытым в каждом касании, в каждом вздохе. Она не была пленницей, скорее — союзником, вступившим в опасную игру, где силы были равны, а ставки — безумно высоки. Её руки осторожно обвили шею Клауса, а взгляд искрился огнём — она говорила без слов: «Я не просто сдаюсь. Я выбираю это». И в этом жесте, в этой борьбе и подчинении, между ними пылал не просто поцелуй, а танец огня и льда — сложный, опасный, но невероятно притягательный. Клаус отстранился от её губ, будто бы в последний момент, когда жар начал превращаться в пламя. Его глаза горели, хищные, тёмные. Он медленно, почти издевательски, провёл языком по нижней губе, слизывая её вкус. — Ладно, — сказал он низко, с едва уловимым рычанием в голосе. — Вернёмся. Селена осталась стоять, не двигаясь, а внутри… будто вновь захлопнулась дверь. Как только он отступил — будто сгустилась тень. Вспомнится ли ей Индира? Лука? Те глаза из зеркала, что смотрели с её же лица? Она не хотела возвращаться туда — не сейчас. Лучше забыться. Утонуть в нём. Майклсон— единственное, что заставляло всё это дрожать и таять. Она поднесла палец к губам, коснулась — будто проверяя, не горят ли. Потом медленно прошептала: — Ну уж нет… Я намерена доказать свою преданность. И покорность, господин Майклсон… Он скривил губы в волчьей ухмылке, но прежде чем успел сказать хоть слово — Селена вынырнула из-под его руки, плавным движением обошла его, едва касаясь его груди ладонью. Клаус развернулся вслед за ней — и тут же почувствовал её руки, мягкие, но напористые, когда она толкнула его в грудь. Он отступил на шаг — и ягодицы наткнулись на край стола. Он прищурился, облизнув губу снова — но теперь уже с яростной заинтересованностью. — Мы сейчас твою покорность… или мою проверяем? — прорычал он, вжимаясь бедрами в край, будто принимая вызов. Селена только улыбнулась. И — неспешно, намеренно — потянула вниз тонкие брительки своего платья. Оно дрогнуло на её плечах, обнажая ключицы, намекая на большее. Её глаза смотрели прямо в его, с той самой смесью дерзости и искушения, за которую он её и ненавидел, и хотел сильнее любого. — Я не смею заниматься таким, — выдохнула она почти с извинением… и тут же, словно хлестнула, добавила: — если только ты сам не прикажешь, господин. Она стояла перед ним, словно ночь в человеческом теле — манящая, опасная, готовая к буре. А он… он уже сжал пальцы в кулаки на краях стола, борясь с собой. Взгляд Клауса метался между её губами и телом, и голос его стал низким, как грозовой раскат: — Ты даже не представляешь, во что сейчас играешь, ведьмочка. Селена медленно склонила голову на бок, изучая его, словно редкого зверя, пойманного в капкан — и ловко проверяя, как сильно он уже истекает желанием. Её глаза сияли азартом, по-хищному спокойно, а усмешка, родившаяся в уголках губ, была почти ласковой — но с оголённым клыком внутри. — Почему же? — прошептала она, голосом, будто обволакивающим дымом. — Представляю. Очень даже. Её взгляд скользнул вниз — по линии его плеч, по напряжённым мышцам под рубашкой, по бедрам, где натянулась ткань. Она засмеялась тихо, низко, довольно, будто нашла подтверждение своим мыслям. Клаус не шелохнулся. Но дыхание его стало чуть тяжелее. — Хочешь проверить или наказать? Она стояла уже вплотную. Бросив мимолётный взгляд на его губы, Сел провела пальцем по его груди — едва касаясь. Потом скользнула рукой ниже, пальцы обвили его запястье и повели вверх — положила его ладонь себе на шею. — Держи, — шепнула она. — У тебя есть власть. Всегда была. Губы Клауса дрогнули, словно от затаённого рычания. Его рука осталась на её шее, но сжалась едва заметно — хватка была угрожающей, властной, и, всё же, не болезненной. Пока. — Ты нарываешься, — прохрипел он. — Я всегда нарываюсь, — её голос был уже почти горячим воздухом. — Особенно на тебя. Вот только не смотря ни на что, мы доверяем друг другу. Видишь как я уязвима перед тобой, Ник. Он медленно провёл пальцем по её горлу — от ключицы к подбородку, всё ещё держа брюнетку за шею, плотно, как будто измерял, до какой черты можно дойти. Селена не отпрянула. Наоборот — слегка задрала голову, обнажая шею ещё больше, давая доступ, приглашая… или провоцируя. Глаза Клауса метнулись вверх, встретившись с её взглядом — и в них зажглось что-то хищное, почти страдающее. Он осматривал её, будто в последний раз, будто перед тем, как утопить в себе всё человеческое. Она была такая живая. Уязвимая. И слишком близкая. «Я ведь могу.» «Но должен ли?» «Захочу ли потом жить, если все же убью?» Пальцы на её шее чуть сжались — ни синяков, ни боли, но достаточно, чтобы она ощутила… что он может. Что он стоит на грани. Селена лишь хлопнула ресницами и мягко опустила руки — сначала на его торс, пальцы прошлись по плотной ткани, затем чуть ниже…ещё ниже. Это было будто наваждение. Ускользающее, запретное. Он почти сломался. Селена горела перед ним, как свеча перед порывом ветра. Стоило только вдохнуть — и пламя бы сорвалось ему в глотку. Но вдруг — будто холодный ветер ударил в грудь — он вспомнил. О кольце что лежало в кармане — нельзя чтобы она его нашла раньше времени. Резко, с вампирской скоростью, Клаус убрал руку с шеи. Мгновенно схватил обе её руки, отвёл их в стороны, перехватил у запястий. Его хватка была крепкой, почти жёсткой, но в ней не было злобы — только железная сдержанность, отстранённость, как у зверя, что готов сорваться… но ещё держит себя на поводке. Селена опустила взгляд на их сцепленные руки. Её тонкие, изящные кисти — словно у куклы, живой и опасной — тонули в его мужских ладонях. Кожа на его пальцах была чуть шероховатой, крепкой, и в этих руках, она поняла, сокрыта та самая сила, что могла соткать её… или сокрушить. Он и правда мог её убить. Одним рывком. Без сожаления. А она? Она подняла взгляд. Медленно. Осторожно. Почти благоговейно. Клаус стоял близко. Очень близко. Его лицо было мрачным и прекрасным — подбородок напряжён, скулы будто заточены под ярость. Губы сжаты, а в глазах — буря: буря желания, сдерживания и чего-то более страшного. Голубые, ледяные, нечеловеческие глаза смотрели на неё, как на угрозу… и собственность. Он был воплощением власти. Прирученной бури. И она смотрела на него, зная: Она любит его. Так, как не должна. Так, как не смеет. Любит с отчаянием, с голодом, с тем древним зовом, что кричит в крови «принадлежи». Клаус посмотрел на неё сверху вниз, словно решал — раздавить или оставить. — Ты снова что-то затеяла? — Его голос прозвучал хрипло, почти как рычание. — Хитришь, Селена. Снова. Она вздохнула. Плавно, будто только сейчас осознала, насколько близко к краю подвела его. Подалась вперёд — но не смогла. Его руки всё ещё сдерживали её. — Я всё расскажу. Послезавтра. Клянусь, — прошептала она, глядя прямо в глаза. — Я так и знал! — Клаус недовольно рыкнул, голосом, в котором было больше боли, чем злости. Он ненавидел ложь. Ненавидел ожидание. И ненавидел, что она — снова — держит его в неведении. Селена вновь подняла на него взгляд — не испуганный, нет. Пронзительно честный. — Не гневайся, — сказала она тихо. — Я не сделаю ничего плохого. Ты не можешь меня осуждать за это. Молчание. Он стиснул челюсти, потом — медленно, неохотно — отпустил её руки. Но она не двинулась ни на шаг. Осталась стоять на месте, всё так же близко, глядя снизу вверх — как вызов, как молитва. — И за что же ты мне такой упёртый только сдался? — произнесла она с лёгкой усмешкой. Клаус опустил на неё взгляд. Его глаза потемнели — не от ярости, от жара. От того внутреннего напряжения, которое трещало по швам. Селена же шагнула ближе, мягко, как кошка, прижалась к нему, затерялась грудью о его тело. — Молчать со мной вздумал? — прошептала она у самого его горла. — Хорошо. Тогда всё сделаю сама. Её руки скользнули к его поясу. Пальцы — медленные, умелые, ласкающие — коснулись кожи под рубашкой. Клаус вскинул бровь, глаза чуть сощурились. — Ишь, какая… — выдохнул он, приближаясь, словно собирался подчинить её одним шагом. Селена же лишь усмехнулась — дерзко, по-женски, опасно. — Какая? — выдохнула. — Лишь преданная. И покорная. Лишь одному. Она потянулась и мягко поцеловала его в губы. Не спеша. Не умоляя. Её губы коснулись его мягко — как шелк по коже. Просто впивалась в него, «по-женски», с тем сладким терпением, которое сведёт с ума сильного мужчину. Сначала по нижней губе, чуть прикусывая, едва уловимо, будто баловалась властью, что сейчас принадлежала ей. Клаус не ответил сразу. Не сдался — ещё. Но его грудь уже тяжело вздымалась. Он стоял, как хищник, решающий: рвать или поддаться зову крови. И всё же… в следующую секунду он шагнул навстречу, грубо, властно вцепился в её волосы, затянул пальцы в чёрные пряди у затылка и оттянул голову назад — слегка, но достаточно, чтобы почувствовать её стон. Тихий, сдавленный, преломлённый между желанием и покорностью. Селена запрокинула шею, подставилась, дыхание сорвалось с её губ. Она смотрела на него снизу вверх, зрачки расширены, губы приоткрыты, вся дрожащая от того, насколько сильно хотела его. Этого мужчину. Этого монстра. Этого зверя, что держал её так, будто мир закончится, если она отдалится на шаг. — Дверь не закрыта, — хрипло произнёс он, глядя на её шею, как на место укуса. — И что? — её голос звучал будто сквозь дым. — Кто из присутствующих осмелится добровольно зайти в кабинет Клауса Майклсона? — Она усмехнулась. — Лишь Стефан. И то — он нас не осудит. К тому же… здесь полынь, вряд ли зайдет не слыша отсюда ни звука. Клаус склонил голову, губы дрогнули в усмешке. — Всё снова идёт под твою песнь, вывернула все на изнанку, на свою сторону, змея, — проворчал он, но голос звучал не сердито. Почти с восхищением. Селена легко коснулась его губ пальцами — медленно, поигрываясь, как будто могла успокоить пламя, которое сама же разожгла. — Ну тебе же нравится, когда я инициативная, — шепнула. И вновь коснулась его — ладонью по торсу, по животу, медленно спускаясь ниже. Она чувствовала, как напрягались мышцы под её прикосновениями. Как он весь был — напряжён, готов взорваться. Его тело желало её. Безусловно. Без остатка. И она… она сгорала от желания. Каждая клетка жаждала его. Губы вспоминали его вкус, а бёдра — его силу. Он был ей нужен не как любовник. Как стихия. Как последняя истина в мире лжи. Селена прижалась теснее, и Клаус зарычал, снова вцепившись в её волосы — и, наконец, вновь поцеловал. Уже он. Жадно. Без предупреждения, без пауз. Он впился в неё с такой силой, что Селена едва не потеряла опору. Одна его рука держала её затылок, не позволяя отстраниться, вторая скользнула по спине, властно, будто напоминая — она принадлежит ему. Целиком. Без остатка. Селена застонала в его губы, поддалась, растворилась. Губы первородного были тёплыми и жадными, как пламя, которое больше не собиралось быть сдержанным. Он поцеловал её так, будто хотел вломиться внутрь, оставить метку, сжечь дотла. И она отвечала — не слабостью, нет. Желанием. Брюнетка впивалась в его плечи пальцами, выгибалась, ощущая, как его тело, тяжёлое, горячее, буквально давит на неё — и этого было чертовски мало. — Ник… — прошептала она сквозь поцелуй, с дрожью. Он отстранился на долю секунды, чтобы взглянуть в её глаза. И в этом взгляде было всё: ярость, желание, жажда власти, мука от невозможности отпустить. И страх. Страх того, как сильно он её хотел. — А знаешь, — прошептал он, — я начинаю верить, что ты действительно умеешь быть покорной. Селена улыбнулась, её глаза сверкнули. Она медленно потянулась к его лицу, не к губам, нет — её губы мягко коснулись подбородка, покрытого лёгкой, щекочущей щетиной. Задержалась на миг, будто ощущая, насколько грубым и настоящим был этот мужчина, этот зверь, ставший ей всем. Затем опустила поцелуй ниже — к его шее, горячей, пульсирующей. Вдохнула его запах. Он сдержался, не двинулся, лишь напрягся, как хищник, затаившийся перед рывком. Сел медленно, почти благоговейно, расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, затем следующую. Её пальцы работали аккуратно, будто она распечатывала тайну. Когда ткань разошлась, открыв сильный, мускулистый торс, она опустилась ниже, касаясь его кожи губами — мягко, но с тем рвущим изнутри жаром, что не оставлял сомнений: это поклонение. Поцелуй за поцелуем она спускалась вниз, ощущая, как дрожит он — пусть едва, но всё же. И тогда Селена, не отрывая взгляда от возлюбленного, медленно села на колени. — Вот она, моя покорность…? — прошептала она с вызовом. Он смотрел на неё сверху вниз, как на видение — колени Селены касались ковра, длинные волосы спадали по плечам, а в глазах играло нечто, что не имело названия. Ни страх, ни стыд. И даже не подчинение — не настоящее. Это была власть, принятая добровольно, чтобы поиграть в покорность. И это сводило его с ума. У гибрида перехватило дыхание. Грудь ходила ходуном и хоть лицо его оставалось сдержанным, в нём пульсировало желание, как магма под кожей. Но не ответил сразу. Лишь провёл пальцами по её волосам — медленно, с той ленивой нежностью, охотника, гладящего свою добычу перед тем, как вонзить оружие в плоть. Его ладонь зарылась в тёмные пряди, проскользнула от темени к затылку и снова вверх, оставляя за собой мурашки на коже. Он не отпускал. Держал. Владел. — Ты даже не представляешь, как иногда раздражаешь меня своими вот этими проделками, — пробормотал он хрипло, — и как сводишь с ума. Селена не шевельнулась. Её дыхание сбилось, но не от страха — от нетерпения. Она не отвела взгляда, наоборот — как само искушение, взглянула из-под ресниц. Медленно. Маняще. — Напоминаю, Ник, ты держишь меня, — прошептала, когда он вновь сжал волосы, не сильно, но ощутимо. — Не потому, что я слабее. А потому, что я тебе позволяю. Клаус усмехнулся — уголком рта, хищно. — Дразнишь… — Или подчиняюсь? — поправила она, опуская взгляд на его торс, открытый, крепкий, живой. Поцелуй лёг на кожу чуть выше пояса, пульс туда бился особенно сильно. — Почти. Он склонился ближе, над ней, его голос стал бархатным, но в этой бархате звенел металл: — Знаешь, почему ты остаёшься на коленях? Селена молча прикусила губу. — Потому что это — твоё место, — продолжил он, провёл рукой по её щеке, затем — вдоль линии шеи, к ключице. — Не потому, что ты ниже. А потому, что ты избрала быть ниже меня. Она выдохнула — резко, будто он забрал у неё воздух. Он говорил истину. Грязную. Священную. — Моё место… — повторила она, — там, где ты держишь меня, Ник. Он склонился к её уху и прошептал почти с благоговением: — Тогда не двигайся. Ни на дюйм. Пока я не скажу. И Селена не двинулась. На коленях. С прямой спиной. С запрокинутой головой, что держалась в его ладони. Гордая, и в то же время — без остатка его. Лишь молчала, чувствуя, как ладонь Клауса будто впечатывается в её затылок — не грубо, но властно, с тем особенным притяжением, от которого перехватывает дыхание. Его слова — «не двигайся» — отозвались в ней эхом, не как приказ, а как вызов. И она приняла его. Медленно, без спешки, подняла голову, скользнула взглядом по его лицу. В её глазах всё ещё горел тот же огонь — тёплый, насмешливый, опасный. — Но делать с тобой я буду то, что почитаю нужным сама, — сказала она низким, обволакивающим голосом. — И ты позволишь. Он издал тот короткий, сиплый смешок, который звучал у него только в крайних, совершенно крайних состояниях. Смех сквозь ярость. Смех сквозь страсть. — Ишь… — только и выдохнул. Селена опустила взгляд, её пальцы скользнули к его поясу. Механизм тугой, тяжёлый, дорогой. Она неторопливо взялась за пряжку ремня, словно распаковывала нечто тайное, запретное — и уже не в первый раз. Рождественское платье облегало её фигуру, глубокий бархат струился волнами, обнажая плечи, едва не касаясь пола. Это была картина, изломанная и невозможная: она — в наряде, достойном бала, в туфлях на каблуках, с украшениями в волосах, сидит коленями на ковре, в окружении книг и свечей, у ног гибрида, что мог снести города. По ту сторону двери — сестра, друзья… А здесь — Селена, опускающая молнию на мужском ремне, с видом, будто читает молитву. Она потянула ткань брюк вниз, освобождая его, пальцы скользнули по его коже — горячей, твёрдой, пульсирующей под девичьими касаниями, скользнули от основания к кончику, дразня, исследуя и затем подняла взгляд. Клаус смотрел на неё сверху вниз, его глаза горели хищным удовлетворением, уголки губ дрогнули в лёгкой, почти насмешливой усмешке. Мужская рука скользнула по её волосам, приглаживая тёмные пряди, пальцы задержались на затылке, ласкающие, но властные, словно он напоминал ей, кто здесь главный. Селена усмехнулась, её глаза сверкнули, и в её голове мелькнула мысль: Нет, так легко тебе не дамся, не после всех твоих слов. Она наклонилась ближе, её губы коснулись основания члена, мягко, едва ощутимо, лишь скользнув по горячей коже. Провела губами вверх, по всей длине, медленно, дразня, не давая ему того, чего он ждал, дыхание обжигало его кожу, но она держала дистанцию, играя. Затем отстранилась, подняла взгляд и улыбнулась — невинно, почти ангельски, но с той дерзкой искрой, что выдавала её намерения. После, склонила голову снова, её губы вновь коснулись его, но лишь слегка, дразня, касаясь кончиком языка, едва задевая чувствительную кожу. Клаус усмехнулся, его рука в её волосах сжалась чуть сильнее, не принуждая, но давая понять, что он чувствует её игру. Его дыхание стало тяжелее, грудь вздымалась, но он не торопил, позволяя ей вести. Селена, всё ещё на коленях, опустила одну руку вниз, её пальцы скользнули по её собственному бедру, приподнимая ткань платья чуть выше. Пальцы нашли влажный жар между ног, медленно лаская, усиливая собственное желание. Бёдра дрогнули, сама слегка выгнулась, движения были едва уловимыми, но достаточными, чтобы Клаус заметил. Его глаза сузились, он наблюдал, как её пальцы двигались, как тело отвечало, и его усмешка стала шире, хищнее. — С каких пор наказывать стала меня? За что? Селена не ответила, лишь снова провела губами по его длине, теперь чуть плотнее, её язык скользнул по нему, лаская, но всё ещё дразня, не давая ему полного контроля. Она чувствовала, как он напрягается под её касаниями, как его мышцы дрожат от похоти и это разжигало её ещё сильнее. Через пару минут медленно вынула пальцы из себя, кожа блестела от влаги и брюнетка, не отрывая взгляда от его голубых глаз, провела пальцами по его твёрдости. Она скользила ими от основания вверх, по всей внушительной длине, медленно, с дразнящей точностью, оставляя липкий, горячий след. Касания были лёгкими, но уверенными, украдкой подметила, как мужское тело напряглось, как мышцы бёдер дрогнули под её рукой. Клаус усмехнулся, но его рука в её волосах разжалась, скользнула вниз и он опёрся обеими ладонями на края стола позади себя, пальцы сжали дерево, будто он искал опору. Его грудь вздымалась тяжело, глаза сузились, но в них плескался тот же хищный огонь, смешанный с чем-то новым, с тем что поселилось в нём с момента их встречи — лёгкой уязвимостью. Селена подняла взгляд, её губы изогнулись в дерзкой, почти насмешливой улыбке. — Как быстро ты теряешь контроль, гибрид, — промурлыкала она. Клаус успел только усмехнуться, его губы дрогнули, готовясь к резкому ответу, но она не дала ему шанса. В ту же секунду наклонилась ближе и губы наконец обхватили его, плотно, с жадной уверенностью, язык скользнул по нему, лаская, исследуя. Она взяла его в рот, медленно, смакуя все тепло, вкус. Движения были ритмичными, но с той же дразнящей медлительностью, что сводила его с ума. Девичьи руки легли на мужские бёдра, пальцы слегка впились в кожу, удерживая его, пока она усиливала ритм, её губы двигались всё быстрее, язык кружил, дразня чувствительную кожу. Клаус зарычал, низкий, гортанный звук вырвался из груди, его пальцы на столе сжались сильнее, дерево скрипнуло под хваткой. Горящие глаза следили за ведьмой, за движениями, за дерзостью, подмечая как её собственное тело горело, бёдра сжимались от нарастающего жара, кожа покрылась мурашками, несмотря на вампирскую прохладу. Она подняла взгляд, встречаясь с его глазами и её губы изогнулись в лёгкой полуулыбке, даже не отрываясь от него. — Продолжай, — хрипло сказал он, его голос был как раскат грома, низкий, властный. — Но не думай, что я позволю тебе диктовать правила. Сел замедлила движения, её губы остановились и она медленно, дразняще вынула его изо рта, её дыхание было горячим, влажным, когда она отстранилась. Она постучала пальцем по своим губам, блестящим от их близости, и прошептала: — Думаешь? Затем облизала губы, медленно, кончик языка скользнул по ним, собирая его вкус, взгляд сверкнул, всё ещё глядя на него снизу вверх. Сел отстранилась ещё дальше, её пальцы небрежно вытерли влажность с уголков губ, движения были и впрямь намеренно ленивыми, провоцирующими. Клаус напрягся, его тело замерло, мышцы бёдер дрогнули, а уже проступившие золотистые глаза сузились, вспыхнув раздражением. Его пальцы на столе сжались так, что дерево скрипнуло громче, почти треснув под его хваткой. Конечно ему не понравилось, что она прервалась, что посмела остановиться, оставив его на грани. Его грудь вздымалась тяжело, дыхание стало резче и он наклонился ближе, его лицо было так близко, что она чувствовала жар его кожи. — Селена, — прорычал он, голос был хриплым, пропитанным яростью и желанием. Она лишь усмехнулась, её пальцы всё ещё касались губ, смакуя его вкус, глаза не отрывались от его. — Да, милый? — шепнула она. Клаус зарычал, его рука молниеносно метнулась к её затылку, сжимая волосы, не грубо, но достаточно, чтобы напомнить ей о его силе. Он притянул девушку ближе, заставляя её лицо оказаться в дюймах от его, его глаза горели, как раскалённые угли, и он прошипел: — Тогда не жалуйся позже. Селена не отступила, её губы дрогнули в лёгкой улыбке, она наклонилась чуть ближе, её дыхание коснулось его кожи и затем прошептала, почти касаясь его губ: — Да грех жаловаться, в моем то положении. Клаус напрягся, его грудь вздымалась, дыхание стало тяжелее, но он не двинулся, только смотрел на неё сверху вниз. Сел же наклонилась ближе, её губы едва коснулись его, лёгким, почти невесомым движением, но этого хватило, чтобы его рука в её волосах сжалась чуть сильнее. Она чувствовала его вкус — терпкий, насыщенный, почти тёмный. Как вино, выстоявшее десятилетия в дубовых бочках, с примесью чего-то более дикого: крови, табака, бурбона, древнего леса и мужской ярости. Его губы были чуть обветренными, будто он долго не чувствовал прикосновений, но при этом удивительно тёплыми, будто сам огонь дышал через него. Каждое прикосновение — это был не просто поцелуй, а вызов, притяжение и предупреждение. Он не был мягким, он был настоящим. Как сам Клаус. Грубым, настоящим, опасным. Вкус его губ был вкусом власти. Вкусом страха и вожделения вперемешку. Вкусом мужчины, который был всем, чем она не имела права владеть — и всё же владела. Но Селена, словно предчувствуя, насколько он близок к краю, вновь отстранилась. Не грубо, не демонстративно — тонко, на долю секунды, словно играючи. Она выскользнула из жара его губ, оставив его с пульсирующим желанием и дрожью, что пробежала по позвоночнику. Провела его — второй раз. И снова победно посмотрела снизу вверх, её глаза сияли вызовом, искрились дерзостью. Но Клаус Майклсон был не из тех, кто подчиняется. Ни в играх, ни в любви, ни в постели. Особенно — не тогда, когда его доводили до внутреннего взрыва, до дрожи в теле, до предельного накала, как это сделала она. Это злило. Это возбуждало. Это сводило с ума. Но он не был её игрушкой. Никогда. Мужчина выпрямился. Медленно, плавно, будто в нём снова пророс холодный контроль, как лезвие. Его грудь всё ещё ходила ходуном, но лицо застыло — стальное, непреклонное. Он посмотрел вниз — на неё, сидящую у его ног, с задранным платьем, с дерзкой усмешкой на губах. И в этот миг его голос прорезал тишину, низкий и ровный, будто отсекающий воздух: — Поднимайся. Селена не шелохнулась. Только её губы изогнулись в усмешке, победной и острой, как лезвие. — Что?.. Даже не станешь умолять? — прошептала она, намеренно томно, будто дразня зверя в клетке. — Ни «пожалуйста», ни «ещё»? Она подняла бровь, будто проверяя, насколько далеко может зайти. Глаза Клауса сузились. Он смотрел на неё — не женщину даже, а стихию, с усмешкой на устах и огнём в венах. Он знал таких. Создавал. Уничтожал. Но никогда — не позволял им править. Что же с ней выходило все иначе? — Умолять? — тихо переспросил рыжеволосый, будто пробуя слово на вкус. И медленно сделал шаг вперёд. Девушка же не отпрянула. Наоборот — взгляд её стал только горячее. — Селена, — выговорил он её имя, как приговор, как обещание. Его голос был ровным, но под ним пульсировала ярость, разогретая до бела. — Я не прошу. Никого и никогда. Он наклонился, его пальцы легли ей под подбородок, мягко, но с той силой, которая не позволяла забыть, кто здесь хозяин. — А ты, змеюшка моя, забываешь, что игра — только тогда в удовольствие, когда ты знаешь, кому принадлежишь. Селена медленно подняла голову, не сводя с него взгляда. В её глазах всё ещё плясала усмешка, но за ней пряталось напряжение — тонкая струна, натянутая между каплей страха и безумием желания. — Принадлежу? — шепнула она, дразняще склонив голову на бок. — Странно… А я думала, ты весь гордишься тем, что ни у кого нет власти над тобой, ведь еще пару мгновений назад, твердил что мы похожи… Клаус ухмыльнулся. Его пальцы опустились ниже — вдоль её шеи, по ключице, медленно, сдержанно, будто он изучал её как территорию, которую уже завоевал, но ещё не разграбил. — Не совсем так, любовь моя, я ведь хуже, в разы… — прошептал он, склоняясь ближе, так что его дыхание обожгло её губы. — Выходит так, что не я — под властью. Это ты — подо мной. Всегда была. С той самой ночи, когда решила меня не бояться. Он обвёл пальцем контур её губ — медленно, и она не отстранилась. Только прикусила нижнюю губу, вызывающе, зная, что именно этот взгляд, эта деталь доводит его до грани. — А я решила не подчиняться, — мягко, почти весело сказала она. — Вот беда. Он выпрямился, посмотрел на неё сверху вниз — теперь уже не с яростью, а с чем-то более опасным: с тем ледяным спокойствием, за которым пряталась буря. — Значит, придётся тебе напомнить, кто ты, Селена, — сказал он тихо, и его глаза вспыхнули янтарём. — А кто я. И он шагнул вперёд. Не спеша. Не оставляя ей ни тени сомнения — она может играть, дразнить, отступать. Но это охота, и в ней не она — хищник. Майклсон поднял её с пола резко, стремительно — хватка на запястье была сильной, стальной и Сел не успела даже вдохнуть, как уже оказалась на ногах. Она вскрикнула тихо — не от боли, от удивления. Платье чуть сползло с плеча, бархат шелестнул и она едва успела ухватиться за его грудь, чтобы сохранить равновесие. Глаза её метнулись вверх, скользнули по его лицу — напряжённому, жёсткому, хищному. Взгляд скользнул ниже — по крепким мышцам, натянутым под рубашкой, по тому, как дышал его грудной клеткой гнев и жар. Подалась вперёд — как мотылек, которого тянет к огню, даже если знает, что обожжёт. Хотела вновь поцеловать, вернуть себе эту власть, этот вкус, этот миг. Но Клаус не дал ей даже приблизиться. Вампирская скорость — один миг, и он уже позади неё. Её затылок чуть коснулся его груди и прежде чем она поняла, он слегка толкнул её вперёд. С глухим стуком её ладони упёрлись в деревянную столешницу, грудь легла на неё, волосы рассыпались по дереву. Платье взметнулось выше, оголяя бёдра и в этой позе Селена оказалась почти распластанной — спина выгнута, запястья вцепились в края стола, ногти впились в дерево. Он нависал над ней, его ладони — по бокам её тела, будто держал её в клетке. — Вот так, — прошептал гибрид, его голос хрипел, как у зверя, сорвавшегося с цепи. — Уже не такая смелая? Селена не ответила сразу. Её дыхание сбилось, грудь тяжело поднималась. Но даже сейчас она не дрожала — в глазах, полузакрытых, горел огонь. И всё же — она замерла. Не от страха. От того, как близко он был. От того, как точно он знал каждую её слабость. — Может того я и желала, — прошептала она наконец, склонив голову вбок. — Добилась наконец. А ты, послушный мальчик, в этом только принял участие. Клаус усмехнулся — коротко, с тем самым опасным холодом, что предшествует буре. Усмешка мужчины, который слишком хорошо знал себе цену… и её. — До чего же тебя жизнь не учит следить за языком, — протянул он, голос стал ниже, почти ленивый, но за этой леностью пряталась угроза. Голод. Власть. Его ладонь скользнула по её бедру — медленно, с нажимом, будто вычерчивал на её теле что-то своё, неизгладимое. Палец задел край подвязки, прошёлся вдоль бархатной ткани и Селена почувствовала, как её дыхание сбилось. — Каждый раз, когда ты открываешь рот, ты либо манишь, либо нарываешься, — продолжил он, наклонившись ближе, его губы почти касались её уха. — И тебе ведь, чёрт побери, нравится и то, и другое. Его рука теперь была выше, почти у талии. Движения — уверенные, неторопливые, как у хищника, загнавшего добычу. Только вот добыча — это она и именно эту роль она и хотела. Селена не двинулась. Её спина оставалась выгнутой, дыхание срывалось, но пальцы не отпустили края стола. Она знала, что стоит ей сказать хоть слово — и он сотрёт с неё остатки контроля. Но она ничего не говорила. Только улыбалась. Потому что это он сорвался. Это его дрожь она почувствовала первой. И всё же — на этот раз, она не вырывалась. Клаус наклонился ещё ближе, его дыхание обжигало шею, горячее, с лёгким привкусом бурбона и чего-то дикого, первобытного. Его ладонь скользнула по её бедру, пальцы сжали холодную кожу и медленно двинулись выше, под платье, что едва держалось на её бёдрах. Он провёл пальцами по внутренней стороне бедра. Селена закусила губу, её клыки слегка прокололи кожу, но она сдержала стон, лишь дыхание стало чуть резче, грудь вздымалась, прижимаясь к столу. Тем временем мужские пальцы добрались до её влажного центра, медленно скользнули внутрь, один, затем второй, с жадной точностью исследуя её. Она была горячей, пульсирующей и мужчина чувствовал, как её тело отзывается, как мышцы сжимаются вокруг пальцев. Селена не смогла сдержать тихий стон, хриплый, почти сдавленный, её ногти впились в дерево стола, оставляя глубокие царапины. Бёдра дрогнули, слегка раздвинулись, давая ему больше доступа и она выгнулась сильнее, спина изогнулась, волосы рассыпались по плечам. Такое «наказание» ей было точно по вкусу. Его пальцы двигались ритмично, глубоко, с поразительной точностью, находя каждую чувствительную точку. Селена стонала тише, тело дрожало, она пыталась удержать контроль, но каждый его толчок пальцами разрушал её защиту. Чувствовала, как жар нарастает, как кожа покрывается мурашками, как дыхание сбивается всё сильнее. Внезапно Клаус опустился на колени позади, его руки сжали её бёдра, раздвигая их шире. Селена ахнула, тело напряглось от неожиданности, но она не успела ничего сказать — его язык коснулся её, горячий, влажный, ласкающий. Он провёл языком по складкам, медленно, её вкус — сладкий, с лёгкой терпкостью, как запретный плод. Клаус прижал бёдра крепче, пальцы впились в её кожу, оставляя горячие следы, что тут же исчезали с регенерацией. Селена ахнула громче, тело выгнулось, грудь прижалась к столу, соски тёрлись о шершавое дерево через ткань платья, посылая острые вспышки наслаждения по всему телу. Клаус так же не торопился, его язык двигался ритмично, то дразня, лаская её внешние лепестки, то углубляясь, находя каждую чувствительную точку. Он чувствовал, как теперь она дрожит под его касаниями, как её мышцы сжимаются, как её тело отзывается на каждое его движение. Его губы сомкнулись вокруг её клитора, слегка посасывая и Селена задрожала сильнее, её бёдра дёрнулись, но его руки держали её крепко, не давая отстраниться. Она стонала, её голос срывался, становился громче, ногти впились в стол, оставляя глубокие борозды в дереве. — Да…ещё… — выдохнула она, голос был надломленным, пропитанным отчаянным желанием. Кожа пылала. Она пыталась удержать контроль, но каждый его ласкающий удар языком разрушал её, заставлял тело дрожать, сжиматься, жаждать большего. Но это был бы не Никлаус Майклсон, если бы он так же не остановился, уж слишком мужчина любил месть. Он не прощал, не уступал. Всегда возвращал с лихвой. И потому, когда её голос сломался, выдохнув очередной раз его имя — «Ник…» — таким тоном, что любому другому это стало бы присягой, — он вдруг остановился. Резко. Холодно. Без предупреждения. Селена судорожно вдохнула, но вместо следующей волны — тишина. Пустота. Он отстранился. И лишь спустя миг ощутила его усмешку. Не увидела — почувствовала. Тонкая вибрация насмешки прошла по её коже, обожгла ухо и затылок. Он поднялся медленно, как тот, кто слишком уверен в своём праве вершить, в своём времени, в её терпении. Его грудь теперь нависала над её спиной, дыхание чуть касалось шеи, но не касалось. — Ты думала, я позволю тебе закончить? — прошептал он, так близко, что шепот словно врастал в неё, запечатывался в позвоночник. — Чего притихла? Не нравится, когда тебе обрывают на самом интересном? Селена стиснула зубы. Всё её тело всё ещё пылало от желания, от боли и ярости вперемешку. Лицо прижато к прохладной поверхности стола, пальцы судорожно сжимают его край. — Да ты сам то сдержаться сможешь? — выдохнула она, зло, с напряжением. — Кому хуже сейчас делаешь? Мне? Клаус усмехнулся снова, но теперь его голос был ниже, темнее. — Злишься? Ах, дорогуша, а я ведь предупреждал. — Его рука скользнула по её спине, медленно, почти лениво. — У руля всегда был я. Он медленно отстранился, чуть выпрямился, позволяя себе секунду — чтобы окинуть её взглядом. Чтобы увидеть, какой она стала в этом положении: волосы растрёпаны, грудь подаётся вперёд, дыхание сбито, платье сползло с плеч и задралось до бёдер, обнажая кожу, которую он знал наизусть — но всё равно смотрел, будто впервые. Его. И только его. Она чувствовала его взгляд, но даже сейчас — прижатая к столу, с руками, цепляющимися за край — ухмыльнулась дерзко, с вызовом, которому был уже не первый век. — Хорошо, — выдохнула она, голос хриплый, но всё ещё язвительно-весёлый. — Тогда, может, пора возвращаться к гостям? Клаус рассмеялся — коротко, глухо, с тем хищным оттенком, от которого у неё по спине прокатилась дрожь. — Желаешь этого? Правда? Селена закатила глаза, но не ответила сразу. Сделала вид, что вздыхает устало, как будто тянет время. Но её тело говорило за неё: бёдра непроизвольно подались назад, дыхание сбилось, грудь едва касалась стола, а внизу живота горел жар, почти болезненный. Она не просто желала — пылала. Хотела его, как зверь, как женщина, как та, кто знала: после него не будет другого. Ни одного, кто смог бы вот так. Желала его тяжести, его власти, его пальцев, его тела — того, что он делает с ней, не спрашивая, не объясняя. Этой необузданности, с которой он властвовал над ней и внутри неё. Этого хрупкого ощущения, что он может разорвать её — и всё же удержит. И всё равно — молчала. Клаус то и не ждал слов. Молчание всегда было красноречивее. Его ладонь вновь легла на её спину — горячая, властная, тянущая по позвоночнику вниз. Он наклонился, прижав губы к её уху: — На самом деле, Селена, — прошептал он, и в этом голосе было самодовольство и что-то гораздо глубже, — ты до жути предсказуемая. И прежде чем она успела язвительно ответить — вошёл в неё резко, без промедления, как шторм, как кара, как единственно верное решение. Она вскрикнула, не от боли — от ярости чувств, что накрыли её с головой. Стол заскрипел под ладонями, бёдра толкнулись назад, жадно встречая гибрида, мышцы сжались вокруг него, пульсируя, обволакивая его своей влагой. Звук их тел был влажным, ритмичным, непристойно громким — шлепки кожи о кожу, смешанные с прерывистым дыханием, эхом отдавались в кабинете, заглушаясь лишь дымом полыни. Руки Майклсона стиснули девичьи бёдра, пальцы впились в мягкую кожу, оставляя красные отпечатки. Он двигался яростно, каждый толчок был глубоким, почти всей длиной, вбивая ведьму в стол, заставляя тело содрогаться. Селена стонала, голос срывался, то громче, то тише, грудь тёрлась о шершавую поверхность, соски, уже твёрдые, как камни, горели от грубого трения, посылая жгучие импульсы по телу. — Ник… — выдохнула она, её голос был надломленным, пропитанным отчаянной жаждой, пока бёдра двигались навстречу, усиливая ритм, каждый толчок сопровождался влажным, чавкающим звуком, что разжигал обоих ещё сильнее. Сел чувствовала гибрида внутри, его твёрдость, жар, как тот растягивает её, заполняет, как её тело сжимается вокруг него, жадно, не отпуская. Клаус наклонился ближе, его дыхание обжигало её шею, пока он одной рукой перебросил её тёмные волосы на одну сторону, обнажая бледную кожу. Тут же губы коснулись её шеи, мягко, почти нежно, с той обманчивой лаской, что скрывала его звериную суть. Язык скользнул по шее, тёплый, дразнящий и ведьма задрожала, её стон, тихий, но полный желания, сорвался с губ, смешиваясь с влажным ритмом тел. Тогда рука первородного скользнула к девичему плечу, пальцы аккуратно потянули ткань платья вниз, обнажая лопатку, где губы вновь коснулись кожи — нежно, почти благоговейно, дыхание было горячим, но сдержанным, контрастируя с яростными, глубокими толчками, что вбивали её в стол. Клаус стонал и сам, низко, гортанно, его голос вибрировал у её кожи, выдавая, как сильно он желал её — весь вечер, каждый его взгляд на неё за столом, каждый её дерзкий смешок, каждый её шаг в этом проклятом платье, что обнимало её, как вторая кожа. И теперь она была здесь, под ним, наконец-то по-настоящему покорная, её тело отвечало ему, бёдра толкались навстречу, а стоны были лучшей наградой. Он чувствовал её жар, влагу, как та сжимает его, жадно, не отпуская, и это сводило его с ума. Спустя какое-то время Майклсон приподнялся, рука скользнула в её волосы, сжала тёмные пряди в кулак, натягивая их с силой, заставляя голову девушки откинуться назад. Веллингтон ахнула, её тело выгнулось, она приподнялась на локтях, грудь наконец оторвалась от стола. Он вошёл в неё глубже, дико, яростно, с такой неудержимой силой, что её тело содрогнулось, стол заскрипел, угрожая треснуть под их напором. Каждый его толчок был глубже предыдущего, грубым, безжалостным, вбивая её в дерево, пока бёдра ударялись о край. Ведьма стонала, настолько громко, что едва бы не полынь, их услышала бы вся улица и вдруг её глаза защипало, слёзы потекли по щекам. — Ник… — вновь выдохнула она, её голос дрожал, надломленный, слёзы катились по лицу, глаза горели, глядя на него через плечо. Она приподнялась ещё выше, локти дрожали, бёдра толкались навстречу, жадно, отчаянно, влага текла по бедру. Ник зарычал, его рука в её волосах сжалась сильнее, натягивая её ещё назад, пока другая рука стиснула её бедро. — Нравится? — прорычал он, его голос был хриплым, пропитанным торжеством и звериным голодом. — А ведь я предупреждал, ведьмочка. Он вошёл ещё глубже, его толчки стали быстрее, яростнее, почти дикие, её тело содрогалось, стоны смешались со всхлипами, но в её глазах не было страха — только огонь, только жажда, только он. Оргазм накрыл брюнетку, как раскалённая волна, мышцы сжались вокруг него, пульсируя, дрожа, её крик, громкий, хриплый, вырвался наружу, заглушая всё. Слёзы текли по щекам, кожа пылала, тело отвечало ему каждым спазмом, каждым движением. Клаус напрягся, его толчки достигли пика и он кончил в неё, горячая, густая струя разлилась внутри. Он сделал ещё пару толчков, медленных, глубоких, чувствуя, как она продолжает сжиматься вокруг него. Затем медленно отпустил её волосы, его рука скользнула по её спине, убирая пряди с девичей шеи. Селена, всё ещё опираясь на локти, повернула голову, её глаза, блестящие от слёз, сверкнули, губы дрогнули в усталой, но дерзкой улыбке. — Доволен? — шепнула она, голос хриплый, дрожащий, но с той же язвительной искрой. Клаус наклонился, его губы коснулись её уха, горячие, почти обжигающие. — Еще бы, — промурлыкал он, его рука скользнула по её талии, притягивая её ближе. — Ты же знаешь, я только начал. — Мы с тобой не самые гостеприимные. — Вдруг усмехнулась Селена. Клаус замер на миг, смотря на неё сверху. Её волосы — в беспорядке, платье сбилось, щека всё ещё прижата к холодному дереву стола, а губы дрожали от усталости и насыщения. И всё же — в ней горел огонь. Непокорный. Живой. Он провёл пальцем по её щеке, стирая слезу, скользнул дальше — по уголку губ. И, не дожидаясь ответа, наклонился и поцеловал её — не так, как раньше: медленно, почти бережно, с отголоском чего-то глубже, чем просто страсть. Он будто пил её дыхание, оставляя на губах тепло, которое не сотрётся так просто. Когда он отстранился, голос стал ниже, чуть хриплым. — Это не тот титул, за который бы я боролся, — сказал он, глядя прямо в её глаза. — Но если ты хочешь, я подумаю как это исправить. Он провёл рукой по её спине, от поясницы до шеи, сжался чуть сильнее у затылка и вдруг резко, легко, поднял её с согнутого положения, прижав спиной к своей груди. Её тело всё ещё отдавало жар, но она не сопротивлялась. Никогда, а лишь усмехнулась и вновь нашла его губы в пылающем поцелуе.