Часть 52

Утром город был необычайно тих. Словно сам Чикаго ещё переваривал бурную рождественскую ночь — с джазом, нелегким виски и дьявольскими сделками под шепот саксофонов. Снег лёгким слоем покрывал улицы, приглушая шаги редких прохожих и усыпляя преступные намерения. В особняке на окраине — камин ещё тлел, но языки пламени были ленивыми. Воздух был тяжёл от гари, дорогого табака и чего-то гораздо более личного. Селена проснулась первой. Она лежала, прижавшись к мужской груди. Клаус спал. Её ладонь мягко скользнула по коже гибрида, а дыхание невольно задержалось. Такой он был — не монстр, не воин, не гибрид. Сейчас — просто мужчина. Его лицо, расслабленное, казалось почти юным. Без маски. Без угроз. Селена улыбнулась. Тихо. Почти виновато. Она приподнялась на локте и долго смотрела на него. Пальцами осторожно поправила выбившуюся прядь рыжих волос и наклонилась ближе. Губы мягко коснулись его скулы — чуть ниже глаза. Осторожно, с почтением, с нежностью, которой никто бы от неё не ждал. Он не шевельнулся. Девушка выпрямилась, стараясь не шуметь, и, оставив одеяло на нём, мягко скользнула с кровати. Пол был холодным, как и утро за окнами. Она натянула тонкую рубашку цвета слоновой кости с мягким воротником и заправила её в прямые брюки с высокой талией — из тёмной шерсти, подчёркивающие тонкую фигуру. Такой наряд был дерзостью даже для Чикаго, но Селена всегда умела носить то, что другим было бы не позволено. Поверх — длинное зимнее пальто из верблюжьей шерсти с тёмным мехом на воротнике и манжетах, подчёркивающее линию плеч. Волосы собрала в лёгкий узел и закрепила лентой, больше для игры, чем для приличия. Обувь — высокие кожаные сапоги на не очень высоком каблуке. Девушка тихо вышла в коридор. Дом пах вчерашними свечами и цветами, но уже просыпался — две молоденькие помощницы аккуратно убирали остатки праздника: собирали бокалы, стряхивали конфетти с ковра, поправляли упавший орнамент на гирлянде. — Доброе утро, мисс, — тихо поздоровалась одна из них, взглянув на Селену с улыбкой. — Доброе утро, Лотти, — ответила она тепло и чуть озорно, как будто была просто гостьей, а не той, что только что ускользнула из кровати хозяина дома. Вторая девочка бросила взгляд на её наряд, удивлённо вздёрнула брови, но Селена уже юркнула мимо, направляясь к кабинету Клауса. Дверь легко поддалась. Внутри всё было как накануне — порядок, будто сам по себе, кожаные кресла, аромат дорогих чернил и древесной смолы. Она быстро подошла к столу, опустилась на колено и выдвинула верхний ящик. Пергамент был там, свернутый аккуратно, как и прежде. Девушка провела пальцами по его краю — и спрятала под подкладку пальто. Через пару минут она уже стояла у главного входа. На улице её встретил хруст снега под каблуками и едкий утренний воздух, насыщенный гарью, холодом и чем-то терпким. Чикаго в утро после Рождества был другим: утренние тени лежали длинными лентами на заснеженном асфальте, редкие автомобили, проезжая мимо, оставляли за собой клубы пара. Случайные прохожие — мужчины в фетровых шляпах, женщины в мехах — шли быстро, будто опасаясь тишины. Вдали гудели заводы, клубился дым, и над крышами домов то тут, то там вспыхивали рекламные огни — даже в праздничное утро город не останавливался. Он просто делал вид. Селена шагнула на тротуар, запахнув пальто потуже и спрятав руки в кожаные перчатки… Такси мягко затормозило у кирпичного дома в углу Лоуренса и Бродвея на улице Кларк. Дом был старым, с облупленным фасадом и лестницей, скрипящей под шагами, как и прежде. Здесь ничего не изменилось — только внутри было тише, чем должно быть. Город ещё шумел за окнами, но внутри квартиры было так тихо, что даже без вампиризма можно было услышать, как вдалеке капает вода в трубах. Сел сняла перчатки, положила их на тумбочку у двери. Прошла дальше, едва касаясь пальцами мебели. Всё было на месте — кресло у окна, стол, покрытый пылью, старая занавеска, едва тронутый светом. Только вот… Эйлин так и не было. Тепла. Смеха. Жизни. Брюнетка остановилась в середине комнаты, будто боясь сделать ещё шаг. Она провела рукой по спинке дивана и села, медленно, с натяжной лёгкостью. Пальто она не сняла — лишь вновь подумала о лучшей подруге. Где ты? Ты в порядке? Ты тоже чувствуешь это? — странную дрожь мира, будто он вот-вот вывернется наизнанку? Она вспомнила, как блондинка смеялась, как пела на кухне, рисовала у окна и проводила в ванной по половине вечера. Теперь — только тишина. И пустота. Вампирша медленно вытащила из внутреннего кармана пергамент. Бумага будто дышала в её пальцах — плотная, тяжёлая, с запахом пепла и чернил. Она развернула его, провела взглядом по глифам. Слова были древними. Небезопасными даже на вид. — Чёрт, — прошептала она и стиснула пальцы. Что-то внутри отказывалось — сердце, разум, может, предчувствие. Она уже хотела свернуть его обратно, как вдруг…тени в углах комнаты зашевелились. Сначала — как будто от ветра. Но окна были плотно закрыты. Потом — будто что-то ползло, змеилось по стенам. Шорох. Царапанье. И вдруг в воздухе стало темнее, как будто солнца за окном вдруг не стало. Селена резко подняла голову. — Инаду? — голос её прозвучал тверже, чем она чувствовала. Ответа не последовало. Но шторы дрогнули. Зеркало на стене запотело изнутри. И вдруг — смех. Тихий, как детский. Но он шёл не откуда-то. Он был внутри. Она вскочила, пергамент — в руках. Готовая к заклятию. Но слова застряли в горле. Потому что одна из теней теперь имела глаза. Тёмные, как сажа. Зрачки, наполненные хищной игрой. — Ненавидишь сомневаться, не так ли? — прошептала тьма, обретая форму. Женскую. Почти человеческую. Селена сделала шаг назад, но комната сузилась, как в ловушке. Тень качнулась вперёд. Её пальцы вытянулись, как когти. А голос теперь звучал, как шепот сотен: — Я ждала тебя, а ты убегаешь… Селена резко выпрямилась, прижимая пергамент к груди, будто он мог защитить. — Я хочу знать всё, — выдохнула она. — «От» и «до». Весь ритуал. Всё, что ты скрываешь. Я не хочу ничего делать в слепую. Тень, казавшаяся безликой, затаилась на секунду… а потом усмехнулась. Усмешка была ледяной — не злобной, а… понимающей. Почти материнской. — Смелая, — прошептала она. — Или просто устала бояться? И прежде чем Селена успела сделать шаг назад — она уже стояла у неё за спиной. — Не дергайся, — прошептала Пустая, её ногти — длинные, чернильные — мягко провели по предплечьям девушки, оставляя ледяной след, от которого хотелось содрогнуться. Селена замерла. Её дыхание сбилось, но она не двинулась. — Не бойся, — продолжила тень, её голос теперь был нежным, словно голос Эйлин в самой мягкой ночи. — Помни… ты — моя частичка, Селена. Разве я стану обижать саму себя? Сел стиснула зубы. Она чувствовала, как дрожь проходит по телу, но не дала себе поддаться. — Тогда скажи. Что будет после. Что на той стороне? Как я выберусь? Тень медленно скользнула перед ней, и теперь стояла лицом к лицу — точнее, к зеркальной копии Селены. Та же кожа. Те же глаза. Только в них было… больше. Глубже. Темнее. Тень смотрела на неё с почти жалеющей лаской, и в следующий миг — всё изменилось. Ведьма заискрилась. Трещины по её коже разрастались, как сеть тончайших ножевых порезов. Сначала они были едва заметны — будто сухость или царапины, — но с каждым мигом темнели, углублялись, становясь похожими на прожилки угля, раскалённого изнутри. Тонкая, почти фарфоровая кожа вздулась и зашипела, словно под ней кипела смола. Пошёл первый лоскут — он медленно отслоился у скулы, открывая под собой не живое мясо, а черноту. Чёрную, глухую, вязкую — настолько тёмную, что взгляд будто проваливался в неё. Шёпот усилился. Не один голос, а сотни — сливались в единый гул, пробирающий до костей. С каждым новым отрывом кожи из-под неё вырывался дым, искажая воздух, делая его липким, как в банке с мёдом. Вслед треснули щеки. Лоскуты падали на пол с мягким, липким шлепком, но, коснувшись досок, тут же рассыпаясь в чёрную пыль. Из разрывов тянулись тонкие, изломанные пальцы — не костяные, не плотские, а словно сотканные из теней. Они расползались по щекам, по шее, вплетались в волосы. Кожа на руках копии вспучилась, разошлась, и оттуда — не кровь, не плоть, а струи густого, как деготь, мрака. Он стекал по пальцам, капал на пол, но при падении разворачивался клубами дыма, как живой. Вскоре лицо уже наполовину принадлежало другому существу: одна половина — ещё Селена, с её мягкой кожей и светом в глазах, вторая — зияющая бездна, где вместо глаза — тьма. Волосы распадались, исчезая, будто их пожирал невидимый огонь. На их месте — шевелящиеся, почти невидимые щупальца из тьмы, переплетавшиеся, как клубок чёрных змей. И вот — последний рывок. Кожа на груди и плечах копии рванулась, и весь человеческий облик сорвало одним рывком, как маску, оставив перед Селеной уже не отражение, а то, чем Инаду была на самом деле. Перед ней стояла Пустая — худая, изломанная, с телом, сотканным из чистой тьмы и дыма, что вечно шевелился, как дыхание. Лицо не имело чётких черт — лишь обрисованные силуэты щёк и губ, но там, где должны были быть глаза, горели два угля, в которых можно было утонуть. От неё пахло сыростью, старым железом и чем-то ещё более древним — запахом камня, который веками лежал в могиле, и земли, в которой гнили боги. Она усмехнулась, но без яда — даже с некой искренностью: — Я такие ритуалы провожу не каждый день, Селена. Её голос был глухим, как подземный колокол: — Он… такой же в моей жизни первый, как и в твоей. Она приблизилась, но не угрожающе. Почти с уважением. Почти. — Не могу знать всех тонкостей. Магия подобного рода живёт своей волей. Я могу лишь направлять, но не править. Пустая сделала ещё шаг, и каждый её шаг отзывался шорохом, словно невидимые когти скребли по дереву пола. Тени тянулись за ней, растекались, лизали углы комнаты, и казалось, что дом дышит вместе с ней. — Ты хочешь гарантий, — продолжила она, — но в этой магии их нет. Есть только цена. И плата уже внесена… хотя ты ещё не знаешь, чем. Селена напряглась, пальцы сжали пергамент так, что костяшки побелели. — Ты говоришь загадками, — выдохнула она. — Мне нужны ответы. Тень наклонила голову, будто с интересом изучая её упрямство. — Ответы? — в голосе прозвучала насмешка, но мягкая, почти нежная. — Хорошо. Ответ в том, что, когда ритуал завершится, ты перестанешь быть собой. Полностью. Часть тебя уйдёт, часть — останется. От этих слов у Селены сжался желудок. Она шагнула назад, но тьма тут же сгустилась за её спиной, не давая отступить. Пустая приблизилась так, что между ними оставалось всего несколько дюймов. Её дыхание, если это можно было назвать дыханием, было ледяным, как сквозняк из склепа. — Но это ещё не худшее, дитя. Хуже то, что тебе понравится, — шепнула она, и на мгновение её чёрное лицо исказилось в подобие улыбки. — Ты почувствуешь силу. Такую, о которой даже твой гибрид не мечтал. И ты не захочешь её отдавать. Шёпоты усилились, загудели, будто тысячи голосов разом прошли по венам Селены. Её уши заложило, сердце ударилось в рёбра, дыхание сбилось. — Скажи мне, — Инаду склонила голову набок, угольные глаза прожгли её насквозь, — ты готова отказаться от того, что называешь собой, ради того, что может сделать тебя больше, чем чудовищем? Селена же вскинула подбородок. Движение было гордым, почти вызывающим, но пальцы, сжимающие пергамент, предательски дрожали. Внутри не было той уверенности, которую она показывала. Мысли метались, как птицы, загнанные в клетку. А если Пустая врёт? Если это её игра? Что, если ритуал станет последним, что та увидет, и больше никогда не… И в голове вспыхнул образ — рыжие волосы, лицо Клауса в ту секунду, когда он спал без маски. Его грудь под её ладонью. Его дыхание. Его юное, почти беззащитное лицо. А если она больше никогда не увидит этого? Если всё это — ловушка и Сел исчезнет? Её взгляд стал твёрже, но сердце сжалось. Инаду вдруг тихо усмехнулась. Она заметила. Заметила то, что Веллингтон старательно пыталась скрыть. — Ты боишься не силы. Ты боишься потерять его? — Голос был сладок, как яд. — Боишься, что за моей тенью он исчезнет. Она шагнула в сторону, взмахнула рукой — и тяжёлое кресло у окна скрипнуло, словно под невидимой тяжестью. На его спинке что-то блеснуло. На кресле лежал клинок. Длинный, изящный, с идеально прямым лезвием, чья поверхность сияла холодным, молочным светом, будто впитывала в себя все отблески комнаты. Рукоять — тёмная, из старого, почти почерневшего дерева, обрамлённая узорами, похожими на корни, впившиеся в металл. Это был клинок из белого дуба. Она знала его. Знала, но никогда не видела. Только чертежи — на пергаменте, с резкими пометками Клауса, его подчеркнутыми чернилами линиями. Идеальное оружие против бессмертных. и сейчас оно было перед ней — настоящее. Реальное. — Откуда он у тебя?.. — слова сорвались почти шёпотом, хриплым и неверящим. Пустая откинула голову, будто ей льстило это потрясение. — Какая разница? — произнесла она мягко, но с ехидной усмешкой. — Куда важнее — зачем он нам. Тебе. Селена не двинулась. Клинок манил и пугал одновременно. — Представь… — продолжала Инаду, её тень скользнула ближе, почти касаясь плеча девушки, — как быстро ты сможешь обезопасить себя и своего гибрида. Как легко — вновь воссоединить его с семьёй. Ты ведь знаешь, он мечтает о ней больше, чем о власти. Его сердце рвётся туда, даже если он сам этого не признаёт. Селена застыла. Мысли метались, как угли в жаровне. Майклсоны… защита… сила… Но почему тогда чувства были не те, словно она сделает лишь хуже? — Что ты выберешь? — давила Инаду, её голос ввинчивался прямо в череп. — Твою любовь — или её падение? Его верность тебе — или его возвращение к тем, кто предаст его снова? Хочешь чтобы он и дальше винил себя за семью в гробах или наконец обрел тех людей, которые его любят? Тени вокруг зашептали громче. Селена стояла, не в силах сделать шаг. Её взгляд был прикован к белому клинку, а внутри всё рвалось на части. Но затем девушка лишь резко вскинула голову, подбородок задрался выше, чем позволяла её дрожащая уверенность. В голосе зазвенела сталь, которой внутри почти не было: — Ты ведь в моей голове, — выплюнула она. — С чего мне тебя слушать? Заберу клинок — и убью Майкла. В тот же миг воздух взорвался холодом. Пустая двинулась быстрее мысли. Её тень вытянулась и сомкнулась на горле Селены. Хватка не была плотской, но такая же реальная, как железные пальцы. Лёд вонзился в шею, дыхание перекрылось. Селена зашипела — напоминание о том, что она вампир, искажённое звериное рычание сорвалось с её горла. Но силы не хватило. Колени предательски подогнулись, и она рухнула на пол, пальцами царапая доски, пытаясь освободиться. Инаду, не прикасаясь больше, отступила на шаг, отпуская хватку. Когда девушка подняла взгляд снизу вверх. В её глазах мелькнул страх — но и злость тоже. — Разве тень так может? — прохрипела Пустая, глядя как брюнетка сжимает горло ладонью, будто убеждаясь, что оно ещё целое. Затем склонила голову, и её очертания дрогнули, словно от внутреннего смеха. — Ты уже часть ритуала, — произнесла она гулко, будто из самой земли. — Я не предлагаю сделок, Селена. Я лишь сделала тебе подарок. А ты не ценишь похоже… Она кивнула в сторону клинка. Белый дуб блеснул в полумраке, и холодный отсвет упал на лицо вампирши. — Используй его как захочешь. — Голос Инаду стал мягче, но от этого ещё страшнее. — Но помни: сегодня ты принадлежишь мне. Тени вокруг зашевелились сильнее, будто одобряли её слова. Селена всё ещё стояла на коленях, ладонь — на полу, горло саднило, а внутри бурлило: страх, злость, соблазн. Её взгляд метался между Пустой и оружием, которое могло стать её спасением… Что если убить им и Инаду? Да как вообще возможно убить дух? Или хотя бы избавиться от него? Инаду наклонила голову, её силуэт вытянулся, словно потянулся прямо из самой стены. — Не заставляй меня делать всё насильно, — голос её стал низким, хрипловатым, почти ласковым, но от этой ласки хотелось сжаться. — А то и брата повидать не дам. Ты ведь принесла всё для ритуала? Её рука вытянулась — длинные, чернильные пальцы, обрамлённые мраком. Это было не требование, а приказ, спрятанный в притворной мягкости. Селена на мгновение замерла, но затем вложила свою ладонь в её — холодную, как камень могилы. И Пустая подтянула её на ноги. В это движение вплелось слишком многое. Оно было слишком похоже на то, как в детстве, отец поднимал её с пола после очередного «наказания». Та же тяжесть. Та же власть, от которой невозможно было вырваться. Сердце болезненно сжалось, и взгляд сам собой упал вниз, к полу. Только одна мысль грела изнутри, не давая сломаться: близнец. Если за этой тьмой будет встреча с ним — стоит ли терпеть? — Да, подготовила, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я… внушила одной из наших помощниц по дому собрать всё. Она ничего не запомнит. Затем глубоко вдохнула, подняла голову и встретила тёмные угли глаз Пустой. В голосе зазвенела сухая сталь: — Но делаю я это не для тебя. А для брата. Тень дрогнула, и из неё вырвался низкий звук — усмешка, почти довольная. Но Пустая не ответила. Лишь чуть наклонила голову, молча давая ей дорогу. Селена, не желая задерживаться рядом ни на миг дольше, метнулась в соседнюю комнату. Каблуки загулкали по полу. Внутри была дрожь, но каждый шаг был быстрым, уверенным — как будто темп сам по себе мог заглушить страх. На столе, покрытом тёмной тканью, аккуратной стопкой лежали предметы для ритуала. Сел остановилась перед ними, провела ладонью над предметами, будто проверяя — всё ли на месте. В груди сжалось. Теперь пути назад нет. Она собрала всё в охапку, аккуратно, словно боялась, что сами вещи оживут или укусят её, и обернулась к двери. Там, в проёме, тьма по-прежнему ждала, не спеша и не торопя. Затем наконец вернулась, в руках — пучки сухих трав, тщательно перевязанные льняной нитью, бутыль с мутным отваром, свёрток с свечами из жира и золы, плоские камни, пергаменты, амулеты, металлическое блюдо. Она аккуратно положила всё на стол и только тогда подняла глаза. Инаду уже ждала. Из глубины её тени вытянулась тонкая, словно чужая, чуждой плоти, ладонь. На раскрытой ладони покоился камень — чёрный, как сажа, с выгравированным символом змеи, что пожирает собственный хвост. Символ был живым: едва заметно пульсировал, словно дышал. — Возьми, — голос Пустой был низким, гулким, будто он рождался прямо в черепе. — Ороборос — начало и конец. Ты положишь его в центр. Вокруг — свечи, чтобы запереть круг. Она медленно провела пальцем по воздуху, очерчивая невидимую линию, и Селена ощутила, как по комнате расползлась тяжесть, давящая на плечи. — Затем смешаешь кровь и травы. Луки, — Инаду усмехнулась, — твоя кровь не совсем принадлежит брату. Но капля его… нужна. Камень — ключ. Он свяжет всё воедино. — Тень склонила голову, и глаза в ней сверкнули мертвенным светом. — Сделаешь неверно — и круг сомкнётся вокруг тебя, Селена. Камень оказался тяжёлым, ледяным, почти болезненным на ощупь, когда девушка взяла его. На миг ей показалось, что змей шевельнулся под пальцами, вонзая острые зубы в свой хвост. — Откуда у меня его кровь?! — голос дрогнул, но она всё же задала вопрос, в упор глядя в тьму. Инаду не сразу ответила. Сначала улыбнулась — медленно, с ленивой жестокостью, будто наслаждалась её замешательством. — Его кровь — это смесь твоей и моей. — Голос разнёсся по комнате, вибрируя в костях. — Ведь он был мне обещан задолго до того, как родился. Тьма вытянула руку, и остриё, острое как чёрное стекло, выросло прямо из её ладони. Она схватила руку Селены, прижала и сделала глубокий надрез. Вампирша стиснула зубы, не издав ни звука. Густая алая кровь потекла и капнула в металлическое блюдо. Почти сразу разрез начал стягиваться, ткани срослись, оставив лишь тонкий след — память о ране, мгновенно поглощённой её вампирской природой. Инаду повторила то же с другой ладонью, позволив каплям падать в чашу, где они смешивались с тягучим отваром. Внутри густая жидкость зашевелилась, забулькала, словно оживая. Селена опустилась на колени и начала готовить круг. Движения её рук стали точными, отточенными, будто она репетировала их много лет. Камень с символом змеи положила в центр. Вокруг — свечи из жира и золы, чёрные, словно вылепленные из пепла и костей. Одна за другой они вспыхнули, когда пальцы ведьмы проходили над ними. Огонь был не тёплым, а холодным, отдавал синевой, словно тьма сама решила зажечься пламенем. Затем разложила пучки трав, очертила границу мелко истолчёнными камнями, провела линию по полу, образовав круг. Символы, нарисованные на пергаментах, уложила по сторонам, словно стражей. С каждым новым элементом воздух в комнате становился плотнее, гуще. Когда круг замкнулся, свечи вспыхнули выше, и пламя колыхнулось, будто вдохнуло. Селена подняла голову. В её глазах отразилось свечение ритуала. — Ложись в круг, — прозвучал голос Инаду. Он не был просьбой — только приказом, обволакивающим, давящим. Тень сделала шаг ближе. Селена сглотнула, ощущая, как сухо саднит горло. Тонкие пальцы дрогнули, но она подчинилась: опустилась в круг, улеглась на холодный пол, чувствуя, как линии символов под кожей будто оживают и слегка жгут. Едва приподнявшись на локтях, глухо спросила: — Что дальше? — Выпей, — ответила Инаду, протягивая чашу, в которой густая, почти чёрная жидкость отливала синим. — А затем прочитай. Селена не дала себе времени колебаться. Схватила чашу обеими руками и одним глотком влила в себя отвар. Горечь и железный привкус крови обожгли язык, тягучая масса проскользнула в горло, и тут же мир закружился. В висках загудело, глаза застлала рябь, словно воздух вокруг вибрировал. Её рука сама потянулась к пергаменту, лежащему рядом. Бумага была шершавая, старая, но как только пальцы коснулись её, буквы на листе поплыли, смещаясь и складываясь в новые слова, которых раньше там не было. Внутри разлился прилив сил, дикий, разрастающийся, как огонь по сухим ветвям. Ведьма приподняла пергамент и начала читать вслух. — Ex corpore meo — viam aperio. Sanguinem do — ut frater redeat. Animam meam ligo — ut pretium solvam. Corpus meum cedo, vocem trado, oculos claudo… In tenebris, in umbris, in sanguine… Praebeat Porta! Praebeat Porta! Aperite! Каждое слово тянулось из неё, будто заклятие само управляло её голосом. Свет свечей дрожал, вытягивался в длинные языки, линии на полу пульсировали, словно под ней билось сердце земли. Воздух стал густым, давящим, будто сама тьма пришла в движение. И вдруг — пауза. Как будто всё вокруг, даже её дыхание, застыли на миг. Селена подняла глаза на Пустую, в которых горел страх, смешанный с яростью. — Что значит… «отдаю тело»? — голос дрогнул. — «Отдаю свою кровь», «связываю душу»?.. Тень улыбнулась. Не спеша, не моргая. — Именно то, что сказано, — прошептала Инаду. — Всё имеет цену. Ты ведь сама согласилась, — и в одно движение метнулась к кругу, схватив её за волосы так резко, что голова брюнетки задралась назад, а из другой руки Пустая уже достала колбу — в ней алела жидкость, густая, с пульсирующим отблеском, как сердце. — Тебя ведь всегда учил отец — поздно передумывать, если уже решилась. И, не дав опомниться, влила содержимое ей в рот. Жидкость была горячей, как кровь, сладкой, как вино, и жгла, как яд. Сел подавилась, вдохнула — и в следующий миг вся магия шарахнула ей в грудь. Она тут же подскочила на ноги, с вампирской скоростью, едва ли за секунду, но тут же повалилось назад, внутрь круга. Глаза распахнуты. Язык горел. Пальцы сжались, словно что-то пытается вырваться наружу. Пустая смотрела на неё с удовлетворением. Ведь все получилось… Тьма. Девушка очнулась — будто вынырнула из ледяной воды, первое, что почувствовала — холод. Не просто холод — пустоту, как будто сама материя мира здесь мерзла от своей же бесконечности. Тело дрожало. Хотя не должно было. Ни один вампир не дрожал так — всем телом, как зверёк, пойманный в силок. А сердце… Сердце билось. Быстро. Слабо. Испуганно. Как у кролика. Селена с трудом встала на ноги. Мир вокруг — белёсый, как из снега и пепла, но без ничего… Пространство без горизонтов. Ни стен, ни пола. Ни верха, ни низа. Только она, одна — и тишина, в которой что-то хохотало, мерзко, над ухом, невидимое. — Что я сделала… — прошептала она. Пальцы сами собой коснулись её губ. Они дрожали. Как и всё тело. — Я как дура… доверилась… этой твари… — сдавленно. — Что она сделала со мной?.. Она оглянулась, но в пустоте ничего не менялось. Только ощущение… будто всё это не мир, а промежуток между мирами. Ничто. Между. Всем. И тут… — Сел? Голос. Мужской. Родной. Такой, что всё в груди замерло, как от удара. Она резко обернулась. И — словно мгновение превратилось в вечность. Не пустота. Не белёсое ничто. А снег. Глубокий, хрустящий под ногами, с колючим ветром, что режет щеки и рвёт волосы в лицо. Запах хвои и морозного дыма. Зима. Север. День перед тем, что стал её приговором. Селена стояла посреди двора их родового поместья. Ни стражников, ни слуг, ни отца. Только она и он. Лука. Он был таким же, каким она помнила его в ту ночь — высоким, в меховом камзоле и длинном тёмном плаще, на плечах которого белел снег. Совершенные черты, высокий лоб, прямая линия носа, четкий подбородок. Чёрные кудри блестели инеем, а голубые глаза сияли так, будто в них было всё небо. Он казался небесным созданием, сошедшим с фрески, чистым и прекрасным до боли. Он улыбнулся — осторожно, будто боялся спугнуть её. — Лука… — прошептала она, дыхание тут же сорвалось облаком пара. Он стоял неподвижно, но в каждом движении — знакомая до боли лёгкость. Его пальцы, узкие и длинные, чуть дрогнули, будто хотел протянуть руку, но остановился. Снег тихо падал на его плечи и волосы, не тая. Он был здесь. И он был всё тем же. Хотела ли она — верить в это? Или это было всего лишь видение, порождённое тьмой? — Я и впрямь снова в бреду?.. — его голос дрогнул, тихий, как снегопад. — Иль это и правда ты, Лунария?.. Сердце Селены замерло. Это прозвище. Его никогда не знал никто, кроме него. Только Лука так её называл — в самые редкие, самые честные мгновения. Она приоткрыла губы, будто хотела ответить… но слов не было. А он уже шагнул к ней. И в следующее мгновение заключил её в объятия. Юноша навис над ней, на целых полторы головы выше — такой высокий, что она всегда терялась рядом с ним, словно ребёнок. Она едва касалась его груди, а он — сжимал её всем телом, словно боялся, что если отпустит, сестра снова исчезнет. Его верхняя одежда — тяжёлый, меховой кафтан, отороченный медвежим мехом, хранил холод улицы, но под ним билось настоящее, живое тепло. Селена сжалась, вцепилась пальцами в его плащ, ища опору, и он только крепче впечатал её в себя, будто хотел растворить её в своём сердце, не выпуская. Близнец уткнулся носом в её волосы и принялся целовать их, снова и снова, жадно, почти дрожа от восторга. — Ты здесь… — шептал он в её темечко, голосом, полным ликования. — Наконец… ты здесь… Сел… это ты… правда ты…! Слёзы теплом защипали ей глаза, сердце ломалось и таяло в его руках. А он всё держал её, будто клялся никогда больше не отпускать. Селена вдруг чуть отстранилась от брата, в груди всё ещё дрожало его тепло — но на запястье кольнуло. Словно иголочкой, тонким и резким покалыванием. Она машинально посмотрела вниз — и дыхание перехватило: на коже проступила метка. Змея, свернувшаяся в кольцо и пожирающая собственный хвост. — Что… это?.. — одними губами прошептала она. Лука мягко коснулся её руки, пальцы у него были тёплые, живые. — Не бойся, — сказал он спокойно, будто всё объяснял ребенку. — Это часы. Как только метка полностью пропадёт — ты вернёшься обратно. Она подняла глаза на него — и тут же заметила, как крохотный кончик хвоста змеи исчез, растворился, будто его и не было. Селена резко вдохнула. — Откуда ты знаешь?.. Вместо ответа Лука закатал рукав своего кафтанa. На его запястье — та же самая метка. Только целая, неподвижная, будто выжженная вечностью. — У меня такая же. Только… не пропадащая, — усмехнулся он коротко, как будто в этом не было ничего странного. Селена не сразу нашла голос. Она вглядывалась в его лицо, будто видела заново, впервые. Гладкая белоснежная кожа — как у фарфоровой статуи. На скулах — лёгкие россыпи веснушек, таких детских и настоящих, словно солнце когда-то смело касаться его. Длинные тёмные ресницы отбрасывали тени на кожу. Его губы были чуть тронуты улыбкой, мягкой и безумно знакомой. И в этих голубых глазах — всё небо, но вместе с ним… что-то ещё, какое-то неровное мерцание, будто в глубине там таилось слишком много всего. Она встретилась с ним взглядом. — Как ты?.. — тихо спросила девушка. Он улыбнулся чуть шире и крепко взял её за руку. — В порядке, — сказал так уверенно, будто сам себе верил. — Пойдём. — Куда?.. — прошептала она, запинаясь. — Увидишь, — бросил Лука, не оборачиваясь. Он повёл её сквозь туман, и вдруг… воздух изменился. Перед ними раскинулся их сад. Тот самый сад, сгоревший сотни лет назад в день смерти Луки. Но сейчас он был цел, как в их детстве. Чистый снег лежал между аккуратными рядами кустов и деревьев, а ветви гнулись под белым покрывалом. Сосны, клены, калина, рябина — всё, что они сажали вместе когда-то, ещё детьми. Лука ведь привозил семена из походов с отцом: редкие северные травы, крепкие кусты можжевельника, дикий шиповник, даже карликовые яблони, которые чудом выживали в холоде. Селена замерла, дыхание вырвалось облачком пара. — Но… это же… — её голос дрогнул. — Этого больше нет. А сад перед ними был живой, нетронутый, зимний, прекрасный. Как будто сама память стала плотью. Лука чуть склонил голову, на его губах мелькнула улыбка — слишком мягкая и в то же время странно хрупкая. — Как и меня, — тихо сказал он и двинулся дальше по белому саду, будто скользил сквозь собственные воспоминания. Селена осталась на месте, поражённая. Она смотрела на кусты и деревья — такие живые, такие неестественно настоящие. Здесь, на холодном Севере, в их детстве, росли диковинные растения, которые Лука привозил в мешочках и корзинках с далеких земель тут и кусты дикого граната, упрямо вытянувшиеся, усыпанные маленькими алыми цветами, словно окровавленные пятна на снегу, и тонкие серебристые ели, их иглы отливали голубым, будто в каждой заключалась капля северного неба, и низкорослые яблони, гнутые и карликовые, но на ветках их висели тускло-золотые яблоки, совсем неестественные для зимы, и кустарники можжевельника, пахнущие терпкой смолой, пробивающие мороз, и даже диковинные тюльпаны, которые не должны были выжить, но близнецы посадили их под сенью сосен — и они словно застали вечную весну. Селена прижала ладонь к губам — сердце её сжалось от того, как сильно это было похоже на детство. И вдруг, словно чёрная иголка, кольнуло запястье: хвост змеи исчез ещё на крошечный фрагмент. Ей оставалось всё меньше времени, а она стояла, рассматривая сад, как будто хотела впитать его в себя навсегда. И только теперь Селена заметила, во что была одета. Белоснежное платье, любимое — то самое, что Лука когда-то заказал специально для неё у дорогого портного, прибывшего лишь на день на Север. Пышная юбка, тяжёлая, но воздушная в движении, расходилась волнами; лиф плотно облегал талию, затянутую в корсет, и тонкое кружево по краю напоминало инеевую дымку. На плечи была накинута лёгкая, но изящная шубка из серебристой лисицы, мягкая и тёплая. На шее сияло жемчужное колье — подарок брата, гладкие бусины ложились идеально, холодно касаясь кожи. Она провела пальцами по жемчугу и ощутила — как же соскучилась за этой модой, за этим ощущением. В этом было что-то зыбкое и родное, будто она вернулась в себя прежнюю. Подняв подол платья, чтобы не утонуть в снегу, Селена поспешила за братом. Он остановился у дерева. Оно возвышалось над садом древним великаном: толстый ствол, грубая кора, и тяжёлые ветви с красными листьями, горящими, словно огонь, на фоне снега. Она знала это дерево слишком хорошо — именно здесь, у его подножия, она когда-то нашла тело близнеца. — Ты чего?.. — её голос сорвался. Лука обернулся. В его глазах мелькнула искра — слишком яркая, слишком неровная. — Подарок Инаду, — произнёс он. — Последний день перед смертью. Я могу сюда возвращаться когда пожелаю, пускай это и просто иллюзия.. Затем достал из-за пазухи клинок. Золотой, с рукоятью, украшенной созвездием Близнецов. Тот самый клинок — её подарок. Повертел его в пальцах, и сталь поймала бледный зимний свет. Селена побледнела, вспоминая как тот торчал из груди брата. — Но… почему ты не сказал мне что собираешься сделать?.. Не попрощался?.. Его губы искривились в усмешке — слишком лёгкой для такого ответа. — А ты бы позволила? — спросил он и чуть склонил голову, словно играя с её болью. Селена дернула плечом, фыркнула сквозь гнев и боль: — Нет. Лучше бы я умерла сама. Лука резко вскинул брови, его лицо помрачнело. Он шагнул ближе, сжимая золотой клинок так, что костяшки побелели. — Не смей даже думать о подобном, слышишь? — его голос дрогнул, но звучал властно. — Ты — лучшее, что у меня есть. Я бы ещё сотни раз вогнал этот клинок в своё сердце… — он прижал рукоять к груди, прямо над сердцем, глядя ей в глаза, — лишь бы ты жила. У Селены дрогнули губы. Она сжала кулаки и выдохнула почти со срывом: — Думаешь, я жила после этого?! — в её голосе был крик, и боль, и ярость. Лука опустил взгляд на клинок, медленно убирая его от груди. — Уверен, не сразу… но начала, — сказал он мягче. — Инаду мне рассказала о тебе. И о гибриде. Селена побледнела, в глазах сверкнуло бешенство. — Инаду… сказала? — её голос сорвался. — Вы что, друзья теперь?! Лука усмехнулся, холодно, почти вызывающе. — А что? Разве это преступление — общаться с теми, кто понимает? Селена шагнула вперёд, дыхание сбилось, слова сорвались как шипение: — Она — чудовище, Лука! Его улыбка исчезла. Взгляд стал острым, как сталь. Он сделал шаг к ней, возвышаясь над сестрой, и его голос зазвучал глухо, но с яростью: — А твой гибрид не чудовище? Мы с тобой не чудовища? Разве ты не видишь? Все мы стали ими не по своей воле! Он наклонился к ней ближе, почти касаясь лбом её лица, а его рука всё ещё держала клинок, но уже не угрожающе — словно он готов был разрубить весь мир ради неё. — Чудовища — они. Те, кто сделал нас такими. Селена резко фыркнула, отстранилась и процедила с ядом: — Поверить не могу, как она промыла тебе мозги… Ты не видишь очевидного! Она пользуется, манипулирует! Лука закатил глаза и с кривой усмешкой вскинул подбородок: — А может, ты просто не хочешь принять факт, что меня любит кто-то ещё кроме тебя? Селена дернулась, уголок её губ поднялся в холодной усмешке: — Любит? — почти прошипела она. — Ты думаешь, она тебя любит? Лука… Она использовала меня в своём ритуале, прикрываясь тем, что «помогает» встретиться с тобой. Где она сейчас? Что она сделала со мной? Почему всё тело знобит? Она шагнула к нему ближе, ожидая хотя бы тени сомнения, но Лука и бровью не повёл. Будто давно знал. Будто ничего в её словах не было новым. — Она не навредит тебе, — произнёс он спокойно. — Приди в себя, Лука! — выкрикнула Селена и со всей силы ударила его кулаком в грудь. Он не дрогнул. Мгновенно перехватил её руки, сжал, притянул ближе, глядя прямо в глаза: — Может, прийти в себя стоит тебе? Селена всмотрелась в знакомые голубые глаза, и ярость вдруг наткнулась на ту стену, за которой всегда была её слабость перед ним. Она тяжело выдохнула, словно сдаваясь: — Что ей нужно? Лука чуть ослабил хватку, но не отпустил её полностью. Его голос стал тише, будто он погружался в воспоминания: — Её когда-то тоже ненавидели. Она была первой из своего народа, кто стал… другой. Магия выжгла её, Инаду изгнали, предали. Как и нас с тобой, её боялись за то, что она родилась не такой. Она потеряла всех. И в конце осталась одна — как и я, как и ты, у них вышло даже нас с тобой разлучить. Селена слушала и чувствовала, как всё внутри выворачивается. В каждом слове Луки звучало не восхищение, а отчаянная привязанность — он нашёл родную душу… но в ком? В чудовище, в демоне, в злом духе. Она стиснула зубы и отвернулась, ненавидя себя за эту слабость, за ревность, за то, что её брат, её единственный близнец — делил своё одиночество с кем-то ужасным. — Она такая же, как мы, Сел, — Лука склонил голову, всматриваясь в её лицо. — Первые сифоны… изгнанники, лишние, ненужные. Ты думаешь, она чудовище? А чем мы лучше? Селена, всё ещё сжимая зубы, выдавила сквозь ярость: — Так что ей нужно от меня? Хочет самоутвердиться за мой счет? Или ищет подругу? Сомневаюсь! Лука усмехнулся, уголок губ дернулся в знакомой хитроватой ухмылке, и он чуть наклонил голову набок, как будто смакуя её вопрос. В его глазах мелькнул азарт, а руки крепче удержали её запястья. — То, что нужно всем нам, сестричка, — месть, — произнёс он с мягкой интонацией, будто рассказывает анекдот. — Скажи, ты ведь сильно была рада, когда убила отца? Селена дёрнулась, пытаясь вырваться, но хватка брата была железной. Он не дал ей ни шага свободы. Она молчала. Лука, словно предвкушая, чуть приподнял брови, кивнул и широко улыбнулся, играя словами с нервной, хищной жестикуляцией, размахом рук, будто сцена принадлежала только ему: — То-то же. — Он качнул головой, прищурившись. — Она временно позаимствовала твоё тело, чтобы вернуть своё. И… найти ведьм. Его голос стал тише, но глаза горели: — Давным-давно ведьмы испугались её силы. Она была слишком велика, слишком опасна, чтобы оставить её в одном теле. Поэтому они разорвали её магию на части, разделили как добычу, и заключили каждую в кости своих предков. Представь себе — целая жизнь, заключённая по кускам, рассеянная по кланам. Её кровь, её сила, её сущность. Он шагнул ближе, почти касаясь лбом её лба, и усмехнулся ещё шире, его руки чуть дрогнули, будто он рассказывал самую увлекательную историю в мире: — А теперь она хочет собрать всё обратно. Кость за костью. Часть за частью. Чтобы вернуть себя. А ты, Селена… — он ткнул пальцем в её грудь, улыбаясь почти нежно, — ты — её ключ. Селена всматривалась в брата, и чем дольше слушала, тем отчётливее понимала: перед ней стоит не тот Лука, что всегда прикрывал её плечо. Где тот мягкий, решительный мальчишка, который прятал её за свою спину? Где её милый защитник, готовый ради неё шагнуть в огонь? Перед ней — что-то другое. Слишком холодное, слишком уверенное, слишком увлечённое чужими словами. Она моргнула, хлопнув длинными ресницами, и почти лениво, с ядовитой усмешкой спросила: — Я-то тут при чём? Пусть сама в своих косточках копается! Лука ответил без раздумий, будто ждал этого вопроса: — Инаду рассказала мне о нашей матушке. — Он повёл рукой в воздухе, будто рисуя картину, и в его голосе сквозило едва сдержанное веселье. — Айрис так мечтала угодить нашему милому отцу, этому чёрту в человеческой коже, что была вынуждена пробовать всё. Только бы подарить ему близнецов. Он сделал паузу, наклонился чуть ближе, и его улыбка стала почти театральной: — Инаду помогла ей. Но взамен попросила лишь одно — что я стану её после смерти. Вот только… — Лука поднял палец и качнул им, — Айрис не учла одного. Связь Пустой потянулась к обоим близнецам. К нам обоим. И даже когда ведьмы заключили её силу в кости, эта связь осталась. Сел резко дёрнула руками, голос её сорвался на злость: — И что? С чего бы мне ей помогать? И только тут Лука отпустил её. Он выпрямился, раскинув руки в стороны, словно завершал важный спектакль, и усмехнулся с тем же безумным азартом, что раньше не был ему присущ: — С того, сестричка, что благодаря ей мы вообще появились на свет. Его слова прозвучали как приговор. Селена ощутила, как что-то холодное проскользнуло у неё под кожей. Как будто Инаду, даже не находясь рядом, шептала где-то внутри, подгоняла их обоих. Лука наклонил голову, заглядывая в глаза сестре почти ласково, но в этой ласке было что-то жуткое: — Так что… хочешь ты того или нет, мы ей уже должны. Селена долго молчала, глядя на брата, пока наконец не вырвался смешок. Смех вышел сухим, звенящим, почти обидным, но в нём слышалась и горечь, и отчаяние. — Как же быстро ты изменился, Лука, — она качнула головой, опуская руки. — Ты ведь всегда твердил, что мы никому ничего не должны. Никогда… Лука вдруг замер, глаза его вспыхнули чем-то новым, странным, и он тихо повторил: — Быстро?.. — он шагнул ближе, наклонившись к ней. — По-твоему, я здесь совсем недолго? Селена не выдержала его взгляда и опустила глаза. В груди защемило, будто чужая рука сжала её сердце. Голос прозвучал едва слышно, с надломом: — Я тебя достану отсюда… обещаю. Лука рассмеялся. Смех вышел звонким, слишком лёгким для этих слов, и Селена вздрогнула, услышав в нём чужое эхо. — Отсюда нельзя уйти, Сел, — он покачал головой, почти ласково. — Да и тебе я уже не нужен. Она резко подняла голову, шагнула к нему и почти выкрикнула: — Не смей так говорить! Ты всегда был нужен. Ты — мой брат! Без тебя я… — …ничто? — Лука подхватил её слова, и улыбка с его лица исчезла. Он вдруг стал серьёзным, словно бы усталым. — А без тебя — я? Он замолчал, но между ними повисло то самое, старое, вечное: они — близнецы. Они — одна душа на двоих. Селена дрожащими пальцами коснулась его руки, и почти шёпотом сказала: — Несмотря ни на что… мы всё равно любим друг друга больше всего на свете. — Всегда, — кивнул Лука, и в его глазах мелькнул тот самый мальчишка, её Лука, — пусть и на секунду. Он провёл большим пальцем по её запястью, как когда-то в детстве, когда боялся, что её уведут прочь, и прошептал: — Знаешь, Сел… никто никогда не поймёт, каково это — быть нами. Ни Клаус, ни другие ведьмы, ни даже сама Инаду. Это — только наше. — Наше проклятие, — горько улыбнулась Селена. — Наш дар, — поправил он, и снова засмеялся, но уже мягко, по-доброму. Она всмотрелась в его лицо и почувствовала, как внутри рвётся что-то противоположное: любовь и ненависть, надежда и страх. — Лука… — её голос дрогнул. — Я ведь смогу как-то вернуть тебя? Инаду сможет? Он покачал головой. В глазах — усталость, но и странное умиротворение. — Нет, — тихо сказал он. — Да мне это уже и не нужно. Близнец осторожно поднял её руку, развернув ладонью вверх. Его пальцы коснулись запястья, где был стёрт рисунок — хвост почти исчез, будто время или чужая воля выжгла его. — Я желаю лишь побыть с тобой сейчас, — он провёл пальцами по коже, оставляя лёгкий след тепла. — Желаю послушать о том, что произошло и происходит. Расскажи мне обо всём. Селена, будто внезапно забыв о холоде, прямо в снегу присела на колени, подогнув юбку, и мягко улыбнулась. Ладонь её легла на сугроб рядом, приглашая. — Садись, — сказала она просто, похлопав рядом. Лука хмыкнул, глаза его блеснули знакомым огоньком. — Ну уж нет, — усмехнулся он. — Я не настолько отчаялся, чтобы мерзнуть в снегу. Селена прищурилась, и в следующий миг резко ухватила его за рукав, дёрнув к себе. Лука не успел удержаться, и с лёгким вскриком рухнул рядом, прямо в сугроб. Снег взметнулся в воздух, осыпав их обоих. На секунду оба замерли, а потом смех прорвался одновременно, звонко и чисто, так, как смеются только близнецы. Селена, не переставая улыбаться, опустила голову ему на плечо. Лука послушно обнял её и начал медленно гладить её волосы, так, как делал когда-то в детстве, когда она не могла уснуть без его присутствия. — Ну? — тихо спросил он. — Расскажи. Она прикрыла глаза, чувствуя, как морозный воздух обжигает щёки, но рядом с ним было тепло. — Хорошо, — прошептала она. — Я расскажу тебе всё… всё, что было после твоей смерти. И слова сами начали литься: о том, как их отец сошёл с ума окончательно, о брате и сестрах, о семье, о Майкле, о Эйлин, о её скитаниях, о том, как она вновь встретила Клауса и как в её жизни снова появился смысл. О предательстве, о боли, о том, как она стала сильнее и страшнее, чем когда-либо мечтала. Лука слушал молча, лишь иногда кивая, проводя пальцами по её волосам, будто впитывал каждое слово, словно это был её подарок ему — единственный, последний.

***

Селена очнулась резко, словно вынырнула из чёрной бездны. Первое, что почувствовала — боль. Не резкую и острую, а давящую, тянущую — будто внутри головы бился заблудший зверь, царапая череп изнутри. Ведьма застонала тихо и попробовала пошевелиться… но что-то холодное, тяжёлое тут же врезалось в запястья. Железо. Она моргнула, глаза с трудом привыкали к темноте. Её окружала почти кромешная тьма — густая, вязкая, как мрак на дне пещеры. Ни окон, ни факелов. Только сырость, духота и глухое эхо собственного дыхания. Руки были закованы. Кандалы — настоящие, старые, ржавые, воняли металлом и кровью. Цепи уходили в каменную стену. Девушка резко втянула воздух, пытаясь вспомнить. Последнее, что всплывало — встреча с Лукой, разговор…дерево…снег…голос…. А потом? Сколько времени прошло? Где она? Ведьма пошевелилась сильнее, но цепи не дали свободы — только вырвали из горла сдавленный стон. Сердце заколотилось сильнее, паника начала подступать, словно нарастающий прилив. Ноги затекли, кожа покрылась испариной. Испарина? Затекшие ноги? Селена замерла, будто в голову ударил хлыст воспоминаний. Эти ощущения — они были чужды ей. Слишком… приземлённые. Слишком живые. Она не чувствовала боли так «по-настоящему» — с 1490 года, с того самого дня, когда её сердце перестало биться как у обычного человека. И всё же вот она — мокрая от липкого пота, с ломящими от онемения ногами, с дрожью в пальцах, с пульсацией в висках. Что-то было не так. Глаза, наконец, начали различать очертания. Камень. Цепи. Стены с запёкшимися разводами крови. Грубо вытесанные символы на полу — стерты временем, но всё ещё пульсирующие знакомой дрожью древнего языка. Где-то капала вода. И тишина, такая плотная, что можно было глотать её, как мрак. Селена опустила взгляд на руки. И замерла. Прямо под кандалами, на правом запястье — метка. Змея, знак Пустой. Он вновь стал цельным. Не разрушен, не разорван, как во время ритуала. А восстановлен. Как клеймо. Как печать. Она резко дёрнула запястьями — цепи взвизгнули по металлу. И тогда заметила остальное. Раны. Открытые, свежие, алые, болезненные. Глубокие порезы на локтях, царапины, синяки по бокам. Разбитые костяшки. Ободранные колени. Как будто её били. Как будто она падала. Как будто…она больше не может исцеляться. Паника всколыхнулась вновь — уже как зверь, проснувшийся в груди. Сел зажмурилась и попыталась нащупать магию, потянуться к ней — к потоку, к искре, к чему угодно, что отзовётся в ней. Пусто. Глухо, как в гробу. — Нет… нет… — её разум отказывался принимать происходящее. Она не могла быть человеком. Не снова. Это невозможно. Внезапно заскрежетал засов. Железный, тяжёлый, глухой, будто скрежещущий прямо по её нервам. За ним — ещё один звук: поворот ключа. Запахло холодом снаружи, как из могильника, и в тот же миг вспыхнул свет — резкий, резиновый, бьющий в глаза жёлтым пламенем старого керосинового фонаря. Сел зашипела, закрываясь от света. И тут же — будто в удар — в неё врезалась память. Темница. Та самая. После смерти Луки. Как же всё похоже… Как в тот год, когда её — ещё полуживую, полусломленную — бросили в подвал родового поместья. Там пахло плесенью и железом, как и здесь. Там её держали голодной неделями. Там ломали — словом, кнутом, жаждой. Где каждый шаг, каждое появление надзирателей означало унизительный допрос, издевательства, грубые руки, насмешки над её телом. Она ведь тогда молчала. Горе после потери брата держала зубами. Селена вздрогнула всем телом, сжавшись, будто ожидая удара. Плечи инстинктивно поднялись. Дыхание сбилось. И только тогда она осмелилась поднять голову. На пороге стоял мужчина. Высокий, с выправкой аристократа, но с хищной грацией зверя. Короткие темные волосы были аккуратно зачёсаны назад, а взгляд… янтарные глаза, в которых не отражался ни свет, ни тепло. Только разум. Только расчет. Только безжалостная ухмылка. На нём был чёрный, безупречно сидящий костюм, будто сшитый под короля, но воротник рубашки был расстёгнут — и Селена увидела тонкую цепочку на шее и старинное кольцо на пальце. Люсьен Касл. Шут, ставший чудовищем. Он был тем, кого Клаус когда-то обратил первым. Тот, кто прошёл сквозь века, сквозь кровь и боль, чтобы стать бессмертным — и, в какой-то мере, безумным. Но для нее он был бывшим супругом, бывшим возлюбленным…и палачом? Селена замерла. Тело словно окаменело, а горло перехватило так, что дышать стало трудно. Он стоял в проёме, высокий и прямой, как заточенный клинок. Но в том, как Люсьен смотрел на неё, не было гнева. Не было ярости. Была боль. Та, что хоронят глубоко, оборачивая сарказмом, снисходительными усмешками и ледяной отстранённостью. Он шагнул в помещение. И в каждом его движении — выверенном, элегантном, аристократическом — чувствовалась едва сдерживаемая ярость. Не вспышка — уголь, тлеющий под кожей. Глаза скользнули по её лицу, по телу, по следам боли на коже. И задержались на цепях. На её руках. На крови. Селена ощутила, как он дышит — медленно, неглубоко, будто удерживая что-то внутри. Мысли метались, цеплялись за крошечные детали: как зачесаны его волосы. Как немного туже, чем обычно, он сжал пальцы. Как чуть медленнее подошёл к ней, чем это было бы нужно. Он наклонился. Не коснулся. Просто смотрел. Селена сжалась, инстинктивно. Она не чувствовала страха, не совсем. Но в ней проснулся инстинкт: прятаться, защищаться, не дышать слишком громко. Лишь бы не разрушить то хрупкое равновесие, что ещё держалось в его взгляде. Он выпрямился. Тень прошла по лицу. Ни одного слова. Ни угрозы. Ни упрёка. Только скупое движение пальцами к кольцу на руке — жест, который он делал всегда, когда был на грани. Он молчал ещё миг, глядя на неё так, будто хотел что-то сказать… но не решался. И всё же слова сорвались — тихо, с едва заметной, горькой усмешкой: — Ну здравствуй… «женушка». Селена сжала губы. Внутри всё дрогнуло — то ли от злости, то ли от чего-то глубже, опаснее. — Ты? — выдохнула она. — Это ты меня сюда упёк? Люсьен чуть склонил голову, его взгляд стал глубже, тяжелее. В голосе не было издёвки, только странная усталость: — Разве мог? В этих двух словах было больше, чем в любых оправданиях. В них звучало и «никогда», и «не смей так думать», и «ты же знаешь». Селена продолжала смотреть на него, но сомнение уже таяло, как лёд под солнцем. Конечно нет. Не мог он так с ней поступить. Никогда. Она знала это так же точно, как-то, что её сердце бьётся сейчас куда быстрее, чем хотелось бы. Девушка медленно вздохнула — будто выдыхая остатки подозрений. — Прости, — тихо сказала она, отводя взгляд, — но… ты не мог бы помочь? Она слегка приподняла руки, и кандалы жалобно звякнули, как будто тоже просили свободы. Люсьен посмотрел на железо, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то опасное. — Я бы с радостью… — начал он. Вампир потянулся к ней — медленно, осторожно, как к чему-то хрупкому и бесконечно дорогому. Его ладонь почти коснулась её руки… И вдруг — будто удар молнии. Между ними вспыхнуло что-то невидимое, плотное, как стеклянная стена. Воздух дрогнул, вспыхнул бледным свечением и толкнул его назад, заставив резко отдёрнуть руку. Селена вздрогнула. Люсьен выпрямился, его губы скривились в раздражённой, но скорее болезненной ухмылке. — Похоже, нас с тобой очень не хотят видеть вместе, — произнёс он низко, и в голосе звучало что-то… слишком личное. — Где… где мы, Люсьен? — голос её был с хрипотцой. — Как я тут оказалась? — Тише, тише, — он чуть наклонился, почти касаясь её лица, насколько это возможно. — Мы в Мистик-Фоллс. Ты… совсем ничего не помнишь? Она качнула головой. — Да ну? Всю неделю? — Что? — ошарашенно выдохнула она. — Неделю?.. Взгляд её метнулся вниз. Под пальцами — затянувшиеся порезы, синяки, … но кожа уже была теплее, чем должна быть. Слишком теплая. — Я что?.. — Селена сглотнула, не веря словам. — Смертная снова?.. Люсьен не выдержал. Он расхохотался — резко, сухо, с какой-то истерической ноткой. Его смех эхом прокатился по камере, неприятно отдаваясь в стенах. — Ты серьёзно, лисичка? — он прищурился, всё ещё усмехаясь. — Уснула вампиршей и проснулась человеком? Вот так, как в сказке? Нет… — его голос стал мягче, опаснее. — Думаю, дело в кандалах. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся одного из ободков на стенах. Металл зашипел, будто от его прикосновения поднялся жар. — Чувствуешь? — прошептал он. — Думаю они забирают всё. Твою силу, твою скорость, твой голод. Всё, что делает тебя тем, кто ты есть. Они тянут из тебя магию, как жадные пиявки. Селена дёрнула руками, звякнули цепи, кожа вспыхнула новой болью. Она зашипела, но не остановилась, дёргаясь яростно, словно хотела вырвать кандалы вместе с кожей. — Тише. Если продолжишь — останешься без рук. Они сделаны так, что их не сломать. Веллингтон вмиг замерла, уставившись на бывшего возлюбленного: — Что мы вообще тут делаем? Люсьен откинулся назад, словно что-то удерживало его от прикосновения. Он скривился, глядя на её окованные руки, и тихо ответил: — Клан ведьм из Нового Орлеана. Именно они поймали тебя. Сел заморгала, будто не веря услышанному. — Ведьмы?.. Ещё из Нового Орлеана? Я была в Чикаго ведь… — Да. — Его голос стал глухим, как будто каждое слово он выталкивал сквозь зубы. — Я увидел это случайно. Подслушал их разговор. Они… обсуждали сущность, что живёт в тебе. — Что? — Я толком ничего не понял, — продолжил Люсьен, качнув головой. Взгляд его был острым, но вместе с тем усталым. — До сих пор думаю, что они ошибаются. Что это… бред. Но они верят в это до фанатизма. Верят, будто ты — ключ к чему-то куда большему. Селена вжалась в стену, кандалы болезненно натянулись на запястьях. — Сущность… — она едва не рассмеялась, но звук вышел сорванным, нервным. — Что они хотят? Вытащить её? Использовать?.. Люсьен не ответил сразу. Его глаза на миг дрогнули, и лишь потом он хрипло произнёс: — Думаю, убить. Селена глубоко вздохнула, и этот вздох был похож на признание — она слишком устала, чтобы даже злиться. — Но знаешь что? — голос вампира стал твёрже, почти стальным. — Я не позволю этому случиться. Она вскинула взгляд, и в груди что-то сжалось: она видела в его глазах ту самую искру, что когда-то была любовью. И потому промолчала. Люсьен усмехнулся, словно уловил её мысли. — Не говори только, что ждёшь помощи от кого-то ещё? У тебя ведь никого нет. Брови Селены едва заметно поднялись, и внутри вспыхнула картина: Клаус, гидрид, что перегрыз бы каждому горло, стоит только кому-то протянуть к ней руку. Люсьен прищурился и кивнул, будто подтверждая собственные догадки. — Погоди. Ты забыла и о том, что мы теперь в одной лодке… против твоего «любовничка»?! Он хмыкнул и шагнул ближе, насколько позволял невидимый барьер заклинания. — Знаешь, как я оказался здесь? Меня нашла Кэтрин. Я ведь однажды уже видел тебя в её компании. Рассказала, что пока я искал, где укрыться от гибрида, ты… — он скривил губы в ядовитой усмешке, — раздвигала перед ним ноги. Я сначала не поверил, а затем увидел как ты любезно сидела с ним в одном из ресторанов Чикаго… Селена резко дёрнулась, но кандалы лишь звякнули о камень. Его лицо исказилось, и вампир опёрся рукой о стену, придвигаясь ближе, насколько позволял барьер. — А потом кажись у вас произошло разногласие. Не помнишь? Клаус назначил цену за твою голову. Настоящие золотые слитки. И целый Чикаго. — Он усмехнулся, но усмешка вышла болезненной. — Как же ты ему насолила, Селена? Ты хоть понимаешь, что это значит? Сердце девушки болезненно стукнуло в груди. Она сглотнула, пытаясь отвести взгляд, но не смогла — его слова резали по-живому. Люсьен говорил уверенно, с тем холодным отчаянием, которое невозможно подделать. — Я видел его ярость, — продолжал он, понижая голос почти до шёпота. — Ты знаешь, что Клаус Майклсон делает с предателями. И с врагами. Он не просто убивает. Он ломает, оставляет от тебя пустую оболочку, чтобы каждый шаг, каждый вздох был пыткой. И если он захочет, он будет делать это годами. — Нет… Её тело затряслось, будто холод пробрался под кожу, в самые кости. Селена закрыла глаза, но это не спасло: сознание тут же выдало картины — настолько отчётливые, что она не смогла бы отделить их от реальности. Никлаус стоял прямо перед ней. Его взгляд — не тот, тёплый, ироничный, когда он позволял себе быть человеком рядом с ней, а ледяной, отрешённый. В этом взгляде не осталось ничего личного: только власть и холодная ярость. Его пальцы, ещё недавно ласковые, скользнули к её шее и сжались — не ради убийства, а ради того, чтобы лишить её воздуха, дать почувствовать беспомощность. Она дёрнулась в кандалах, пытаясь стряхнуть видение, но оно лишь крепло. Она слышала его голос — низкий, тягучий, с едва уловимой насмешкой: «Ты думала, что можешь меня обмануть?». Губы Селены разомкнулись, по щекам покатились слёзы, она судорожно втянула воздух, хотя знала: это всего лишь воображение. Но в груди стояла такая тяжесть, будто его рука и правда раздавливала её горло. Она видела, как он склоняется ближе, обнажая клыки, но не спешит вонзить их. Клаус всегда умел растягивать момент, превращая каждую секунду в пытку. Его пальцы скользнули по её щеке — жест привычно нежный, но в нём не было ни капли ласки. «Я мог бы оставить тебя живой. Чтобы каждый день был адом. Чтобы ты умоляла меня закончить, а я бы лишь улыбался…». Селена задыхалась. В её висках стучало одно: «Это правда. Он способен. Он сделает это». Она вырвалась из видения, резко распахнув глаза. Тусклый свет факелов, каменные стены, запах сырости — всё показалось почти спасением. Но тело всё ещё дрожало, словно из него только что вынули душу. — Нет… — выдохнула она чуть громче, чем раньше, хрипло, будто и правда от его пальцев остались следы на её горле. — Он не… он не мог… Люсьен, будто предугадав момент, развернул полы своего плаща и вытащил сложенный вчетверо лист. Старый, плотный, чуть желтоватый. — Видишь? — Он расправил его, и бумага хрустнула. На ней был её портрет. Чёткий, резкий, слишком живой. Лёгкие линии, быстрые штрихи — всё выдало того, кто рисовал. Никлаус. Она узнала этот почерк. Узнала в каждом изгибе. Внизу стояла его печать и подпись. Селена подалась вперёд, но цепи резко дёрнули её назад, больно врезавшись в запястья. Она зашипела от боли, но не оторвала взгляда от бумаги. — Ты лжёшь, — сорвалось с её губ, но голос дрогнул. Люсьен не ответил сразу. Он просто держал лист так, чтобы она видела. И по его глазам, по мимике, по жестикуляции — Селена поняла: нет, тот не врал. — Видишь? — почти тихо повторил он. — Даже если я хотел бы тебя обмануть… я бы не смог достать эти портреты. Не из его дома. Никто бы не смог. Селена смотрела на бумагу, пока её дыхание сбивалось, а горло сжимал узел. Портрет, печать, его подпись — всё это было как приговор. Она не понимала, что сделала. Чем так насолила Клаусу? Явно было дело рук Пустой… — Мне нужно выбраться отсюда, — выдохнула она, и голос её прозвучал срывающимся шёпотом. Слеза скатилась по щеке, оставив холодный след. В голове вдруг мелькнула мысль: «Я выйду отсюда — и он убьёт меня. Не станет слушать, даже слова не даст сказать». Она даже не знала, за что приговорена. За что просить прощения, или уже помилования… В висках Селены будто взорвался гром. Сначала — тонкий, хриплый, чужой смех, от которого мороз прошёл по коже. Голос Пустой, шепчущий прямо в кости: «Правда-правда… ты ведь хотела знать?»… Селена вцепилась пальцами в кандалы, зажмурилась — и вдруг тьма в голове разорвалась вспышкой. Она стояла у двери своей квартиры. Полгода назад. Руки дрожат от ключей, сердце колотится в ожидании. На столе — кружка, забытая Эйлин, её плед на диване. Она звала её по имени, бродила по комнатам, искала тёплый след присутствия. Но её не было. И тогда спустилась по лестнице во двор. Там встретила Клауса. Хищный, слишком спокойный. Его взгляд скользнул по ней, и губы дрогнули в едва заметной ухмылке. Он приблизился и, даже не дав спросить, коснулся её щеки. «Забудь, Селена. Эйлин уехала, вы повздорили...». Слова резанули сознание, поглотили его, как тьма поглощает свечу. Она послушалась. Она забыла. Её глаза распахнулись — и тут же вторая вспышка. Уже два месяца назад. Ночь. Виски, смех, сигаретный дым. Стефан, облокотившийся на барную стойку, хрипло произнёс: — Как ты сказала? Эйлин? Красивая блондинка? Он вырвал ей сердце, прямо в вашей жуткой квартирке, хватит её искать. Имя ударило в грудь, как нож. Селена вскочила и бросилась домой, срываясь в крик — и вновь наткнулась на него. На Клауса. Хищная тень. Он шагнул ближе, и в глазах — ни капли вины. Только ледяное равнодушие. «Хватит, Селена. Ты не будешь больше задавать вопросов об Эйлин. Ты забудешь её навсегда.». Она моргнула — и вернулась в реальность. Но мир поплыл. Слёзы застилали глаза, дыхание сбилось, в груди всё рвалось наружу. Она помнила. Селена вцепилась в волосы, будто хотела разодрать голову изнутри, лишь бы заглушить хохот Пустой, всё ещё раздающийся у неё в черепе. — Нет… нет, этого не было… этого не может быть! — прорычала она, качнувшись в цепях. Люсьен замер, всматриваясь в её искажённое лицо. — Что… что ты вспомнила? Цепи звякнули — и Селена осела на каменный пол, закрыв лицо руками. Она молчала. Даже дыхание её стало едва слышным, только плечи мелко дрожали. Люсьен смотрел — и внутри него будто ломалось что-то хрупкое, то, что он так яростно оберегал долгие годы. Он помнил её другой: свободной, гордой, опасной и невыносимо притягательной. Селена всегда умела держать себя, её взгляд был как клинок — острый, уверенный. А теперь… перед ним сидела та же женщина, и в то же время — совершенно чужая. Сломленная, в глазах — бездна, в которой отражался ужас, о котором она даже не пыталась говорить. Он жаждал дотронуться до неё, хотя бы кончиками пальцев стереть с её щеки слезу, но вместо этого стоял, вцепившись в лист бумаги. Лицо его застыло, а внутри бушевал пожар. Любовь к ней — боль, которую он носил годами, тайно, как собственное проклятие, — вспыхнула с новой силой. Больнее, чем когда-то в первый раз. Люсьен ненавидел себя за то, что позволил ей уйти тогда, дав ей свободу, когда должен был удержать. Ненавидел ведьм, что втянули её в чужие войны, использовали, словно пешку. И больше всего — ненавидел Клауса. Он видел в её молчании след его рук. Клаус не просто отнял у неё подругу — он вырвал часть её самой. Внушениями, ложью, ледяной рукой, что сжимала её разум. Люсьену казалось, что он смотрит на редчайший, прекрасный хрусталь, который некогда светился изнутри, а теперь треснул, покрывшись тонкими, смертельно красивыми линиями. И каждая из них резала его сердце. Его губы дрогнули, будто хотел что-то сказать, но он лишь сделал шаг ближе, позволяя себе смотреть на неё дольше, чем следовало. Её вид добивал его. Порванные штаны, грязные от каменной пыли и засохшей крови, рубашка цвета слоновой кости, местами окровавленная, волосы сбились в спутанные пряди, а на коже — порезы, что никак не заживали. Но хуже этого был её взгляд: уставший, мятущийся, потерянный. Взгляд женщины, которая принадлежала другому и была сейчас разбита. Он на миг закрыл лицо рукой, потом выдохнул и заговорил тише: — Эти ведьмы, что тебя схватили… они у меня в долгу. — В долгу? — Когда-то, ещё до всего этого, я спас их предков от вампиров Никлауса. И теперь они должны мне. Она отвернулась, плечи опустились. — Да плевать уже… Убьют меня они или он. Разницы нет. — Есть, — резко оборвал он, шагнув ближе. В его голосе прорезалась сталь. — Я не дам тебе умереть. Клянусь. Пусть это стоило мне слишком много, пусть стоит всего, что у меня осталось. Но я не позволю ему или им забрать тебя. Тени будто ожили по углам. Шепот стал гулом, будто тысяча голосов разом заполнили её череп. Сердце заколотилось, и ярость поднималась, как кипящее море, прорываясь через уставшую оболочку. Она видела — Эйлин стоит в углу. Бледная, без сердца, с пустыми глазами. Смотрит. И молчит. Селена стиснула зубы, но внутри что-то треснуло. Вся её усталость, покорность, смирение с чужой волей — взорвались, и она резко обернулась к Люсьену. В её взгляде вспыхнуло то, что когда-то делало её опасной. — Зачем тебе это? — голос сорвался, но в нём дрожала ярость. — Думаешь, я снова стану твоей, если ты вытащишь меня? Он выпрямился, и уголок его губ дёрнулся в привычной усмешке. Горькой, усталой, но живой. — А ты не изменилась, — сказал он тихо. Она хотела ударить его, закричать, но его глаза были слишком честными. Слишком прожжёнными болью. Люсьен покачал головой, шагнул чуть назад, словно боялся, что её ярость поглотит и его. — Нет. Не ради этого. Я прекрасно понимаю — прошлое не вернуть. И, может, я идиот. Но если я не помогу тебе сейчас… если не вытащу тебя хотя бы из этого ада… я себя никогда не прощу. Он горько усмехнулся, словно сам над собой. — Хотя, может, я уже давно перестал быть достойным прощения. Ярость внутри неё разрасталась, будто чёрное пламя. Оно обжигало грудь, сжимало горло, вырывалось из каждой трещины души. Шепоты становились всё громче, нарастающим хором: «Не верь… он предаст… он слаб…» «Ты принадлежишь нам…» «Оставь его, как он оставил тебя когда-то…». Голоса скользили, как змеи, вились вокруг, давили, а вместе с ними сгущались тени. Они шевелились в углах, шипели, вытягивали к ней чёрные руки. Эйлин по-прежнему стояла там, с пустыми глазами, без сердца, и её безмолвное присутствие било по сознанию сильнее любого крика. Селена стиснула кулаки — кожа на ладонях побелела. Она не знала, откуда брались силы, но чувство ярости теперь перемешивалось с другой болью — тягучей, мучительной. Глубоко внутри, за всей ненавистью, было что-то похожее на отчаяние. Она смотрела на Люсьена — и видела: он не лгал. В его взгляде не было той жёсткости, какой ждали от врага Клауса. Не было хитрости. Только вина, старая, ржавчина на душе, и ещё… любовь, изуродованная временем, но всё ещё живая. — Ты… — прошептала она, едва слышно, и её дыхание сорвалось. Голоса усилились, будто хотели перекричать её. «Не доверяй! Он — ложь! Он — слабость!». Селена резко прижала ладони к вискам, словно пыталась заткнуть шум. — Зачем… зачем ты мне это говоришь? — её голос надломился. — Чтобы я доверилась? Чтобы я снова верила? Шепоты загрохотали в голове, превращаясь в гром, а тени дернулись ближе. В груди закипала жгучая ярость, но сердце вдруг предательски дрогнуло. Он шагнул к ней ближе, почти вплотную, и произнёс так тихо, будто боялся разрушить её окончательно: — Нет. Чтобы ты выжила. Тени сгустились, и в их мраке Селена увидела то, чего страшилась больше всего. Лицо Клауса проступило словно из тьмы: глаза холодные, взгляд пронизывающий, пальцы тянутся к её горлу, к сердцу. Его силуэт то растворялся в дыму, то снова приближался, и каждый его шаг отдавался в её груди ударами боли. «Он сломает тебя…» «Он твой конец…» «Он будет мучить вечно…». Шепоты сливались с её собственными воспоминаниями. Его поцелуи, его руки, его обещания — всё искажалось, превращалось в угрозу. Эйлин смотрела пустыми глазами, а голоса глумились: «Ты всегда была пешкой. Его пешкой. Их игрушкой…». Селена задыхалась. Она сжала кулаки так сильно, что ногти вонзились в кожу. И вдруг сквозь шум — словно сквозь толщу воды — прорезался его голос. Люсьен. Ровный, твёрдый, настоящий. — Я не хочу, чтобы ты верила мне. Я хочу, чтобы ты осталась жить. И если для этого придётся отдать всё, что у меня осталось, — я сделаю это. Она замерла, тяжело дыша, и впервые за долгое время в груди что-то дрогнуло — слабая искра доверия. Или, может, отчаянной надежды. Голоса зашипели яростнее, но она вдруг поняла: если поддаться им — пропадёт окончательно. Она подняла глаза на Люсьена. Его взгляд не отворачивался, не прятался. В нём не было ни тени обмана. Только боль. И любовь, от которой становилось ещё больнее. Селена медленно выдохнула и прошептала, глядя прямо в его глаза: — Хорошо… Я доверюсь тебе. Тени дрогнули и отступили, голоса стихли, будто их лишили пищи. Эйлин в углу растворилась, исчезла. Остался только он. Он тепло улыбнулся, и в этой улыбке мелькнула редкая мягкость, которую она не ожидала увидеть. — Хорошо, — тихо сказал Люсьен. — Я нашёл кое-кого. Ведьму. Она не совсем использует привычные нам заклинания, но… она пообещала помочь. За некоторые артефакты. Селена сузила глаза. — Артефакты? — Их создал Кол Майклсон, — Люсьен кивнул. — Я уже нашёл три из четырёх и отдал ей. Взамен она согласилась помочь тебе. Селена нахмурилась, её голос прозвучал осторожно, но с тенью подозрения: — Где ты её нашёл? — Тут. В Мистик Фоллс, — он чуть пожал плечами, словно это было неважно. — Но это не имеет значения. Ей можно доверять. В отличие от тех, кого ты считала друзьями. Селена прикусила губу, и в этот миг перед её мысленным взором вспыхнул образ Клауса — тяжёлый, тягучий, больной. В груди защемило, но она ничего не сказала. Люсьен замялся. Его пальцы нервно сжали древко факела, и казалось, он борется сам с собой, решая — стоит ли говорить. Но в итоге он всё же решился. Медленно поднял факел, и тёплый свет качнулся, вырывая из тьмы очертания дальнего угла камеры. — Смотри… — голос его был глухим. Он чуть кивнул подбородком в сторону темноты. Селена, затаив дыхание, медленно повернула голову. В полумраке, среди пыльного камня и засохшей крови, лежало тело. Молодое, искажённое в последнем спазме боли. Грудь не поднималась. Кожа уже начала бледнеть, приобретая серый, мертвенный оттенок. Но ей хватило одного взгляда. Саймон. Сын Моры. Мёртв. На его шее — словно выжженный, чернел знак. Метка. Пустая, зияющая печать, как дыра в самой сути. Та же змея, пожирающая свой хвост. Селена выдохнула — только губы дрогнули, без звука. И вдруг стало по-настоящему холодно. Ветер скользнул по камере, хотя воздух был неподвижен. Казалось, это было только начало. Что-то переменилось. Тяжёлый запах пыли и железа вдруг стал насыщеннее, как если бы сама тьма ожила. Люсьен заговорил хрипло, каждое слово даваясь ему с трудом: — До того, как ведьмы схватили тебя… он пытался тебя убить. А потом — шаги. Семь силуэтов вышли из тьмы, появившись так бесшумно, как будто были тут всегда. Капюшоны скрывали их лица. Движения — точные, отрепетированные, как у одного живого существа. Они выстроились полукругом, будто в каком-то ритуале. Люсьен сразу напрягся. Его пальцы сжались на дереве от факела. — Почему не оповестил, что она очнулась? — спросила одна из фигур. Голос — женский, хриплый, как будто чужой. Он не двинулся с места. — Это произошло только что, да и я не мальчик на побегушках. Фигура шагнула вперёд. Пальцы потянулись к капюшону. — Девочка умрёт, если ты продолжишь дерзить, — спокойно сказала она и сбросила капюшон. Под ним оказалось тонкое лицо женщины лет сорока с острыми скулами, высоким лбом и чёрными, будто обожжёнными глазами. Волосы туго заплетены в чёрные косы, кожа будто натянута на кости. На её шее висело ожерелье с зубом — старыми, вампирским. Лаэтиция Беннет. Потомок ведьмы, что выжила в Салеме и сбежала на юг, в Луизиану…