Часть 53

Под маской высокомерия, под резким блеском клыков и вечным напряжением плеч скрывался не просто монстр, не просто гибрид, созданный из проклятия и жажды. В Клаусе Майклсоне жила древняя, первозданная боль — та, что никогда не переставала жечь его изнутри. Он родился нежеланным. И всю вечность пытался доказать, что достоин быть любимым. В его поступи было величие, потому что он сам в это верил. Или пытался. Потому что иначе — его бы не замечали. Не боялись. Не преклонялись. А для Клауса быть незамеченным значило быть ничем. Быть мальчиком, которого отверг отец. Быть сыном, чьё имя забыли выкрикнуть в бою. Быть тем, кого не обняли, когда он впервые убил. Когда потерял брата… Сила — стала его бронёй. Ярость — голосом. Контроль — религией. Он уничтожал всё, что любил, потому что не знал, как иначе это сохранить. Он запирал сердца в клетках, рвал мосты до того, как кто-то осмелится сжечь их за него. Но даже самый опасный хищник иногда поднимает взгляд на небо, чтобы увидеть, где его звезда. В одиночестве Клаус был не царём. Не легендой. А мальчиком, который всё ещё слышал шаги Майкла за спиной. Мальчиком, который дрожал при мысли, что его снова предадут. Мальчиком, который смотрел на чью-то любовь, как на кость, брошенную собаке, и не верил, что она — для него. Он мог быть нежным. Но только в тайне. Только в темноте. Мог быть верным — но лишь до той поры, пока ему не напомнят, что верность всегда оборачивается предательством. Он жаждал любви, как пустыня — дождя. Но каждый раз, когда небо темнело, он первым стрелял в облака. Клаус Майклсон был чудовищем. Но не потому, что им родился. А потому, что в него никто не поверил, когда он был ещё человеком. Кабинет утопал в полумраке: тяжёлые шторы не пропускали лунный свет, лишь огонь в камине и мягкая дрожь свечей скользили по мебели, золотили резные края стола и холодный блеск серебряных чернильниц. Клаус сидел, забросив ногу на ногу в массивном кресле с высокой спинкой, откинувшись в сторону так, будто весь мир был в его власти — и в то же время в тени глаз таилась какая-то усталость. Пиджак он сбросил на спинку, рукава белоснежной рубашки были закатаны, подчеркивая сильные предплечья, на которых играли отблески пламени. В уголке рта мерцала едва заметная тень улыбки, та, что всегда появлялась, когда он позволял себе слишком многое — когда поддавался слабости. Перед ним лежал чистый лист плотной бумаги. Чернильное перо в его пальцах двигалось с поразительной мягкостью — так, как оно никогда не двигалось, когда он писал письма, угрозы или подписывал приговоры. Здесь рука дрожала лишь от того, что каждое движение значило больше, чем просто штрих. Он рисовал её. Сначала — изгиб плеча. Лёгкий, почти прозрачный, будто едва касался бумаги. Затем линия шеи — тонкая, плавная, похожая на музыку из лучших джазовых композиций. Он задерживал дыхание, когда выводил очертания губ, словно боялся ошибиться — и вместе с тем ощущал, как внутри растёт сладкая мука: это касание — только воображаемое. Перо проходило по бумаге так, словно его пальцы скользили по коже, вычерчивая каждую родинку, каждый завиток волос, каждый намёк на улыбку, которая когда-то обескуражила его больше любого оружия. Селена жила в нём — глубже, чем он сам готов был признать. Она была в его мыслях, в костях, в дыхании. Он улавливал её шаги там, где их не было, чувствовал её смех даже в тишине. Она проникла туда, куда он не позволял никому — в самое сердце, в трещины, что он долгие века прикрывал бронёй ярости и презрения. Перо заскрежетало о край листа, и он резко оторвал взгляд. Часы. Их стрелки беспощадно двигались вперёд. За полночь. Первородный нахмурился. Сначала — гнев: как она посмела исчезнуть так надолго? Как посмела не предупредить? Неужели думает, что с ним можно играть так же, как с кем-то другим? Но раздражение таяло быстрее, чем он хотел. На его место пришла тревога, вязкая, невыносимая. Где её носит? Что, если попала в беду? Он резко вернулся к рисунку, но рука дрогнула — штрихи пошли не туда, лицо на бумаге исказилось. С негромким рычанием Клаус скомкал лист и швырнул его в камин. Бумага загорелась мгновенно. Он подошёл ближе, замер, глядя на то, как языки пламени сжирали каждый штрих, каждую линию, что он выводил с такой тщательностью. Огонь жёг глаза, отражаясь в них — и он вдруг подумал: разве не так же горит его сердце из-за этой девчонки? Какая-то смертная когда-то сумела превратить его в пленника собственной слабости. Он поднял голову — и взгляд скользнул на тёмный бархат шкатулки, стоявшей на краю стола. Она была почти неприметной, но для него сияла ярче золота. Внутри — кольцо, до боли безупречное. Он хотел сделать ей предложение сегодня. Хотел, чёрт возьми, впервые в жизни предложить кому-то вечность — не угрозой, не клятвой, не приказом, а выбором. Сейчас же первородный не знал, что было хуже: что она погибла… или что ушла. Мысль о её смерти жгла, словно каленое железо. Но мысль о том, что она могла отвернуться от него снова — разрывала на части. Он мог вынести утрату: в крови Клауса было слишком много похорон, слишком много пепла и могильных плит, чтобы смерть кого-то ещё сломала его окончательно. Но предательство… уход… равнодушие — это была не просто рана. Это был удар в самую суть. Не одно столетие он видел Селену, где бы ни скользил взгляд: в дрожании теней от пламени камина, в мягких линиях бумаги, в тонком запахе жасмина, что всё ещё витал в воздухе, казалось, в самой его коже. Каждый миг её отсутствия резал горло. Он знал тысячи способов наказать за такое — и ни один не утолял боль. Но затем — тишина. Тишина, что звенела громче любого крика. Тишина, в которой рождался страх. Что, если она уже никогда не вернётся? Что, если весь этот чертов мир, в который он её втянул, решил раздавить её, прежде чем он успел признаться? Что, если она выбрала не его…? Он стоял у камина, глядя, как листы с её обликом превращаются в пепел. Пламя пожирало её образы, но в груди огонь был только ярче. И впервые за долгие столетия он чувствовал себя не царём, не чудовищем, не гибридом. А человеком. Человеком, который любит — и которого могут лишить этой любви. И, быть может, именно это пугало его сильнее всего. Он ждал её на следующее утро. Потом — вечером. Теперь не сомневался, не злился, не паниковал. Просто… ждал. Дом был наполнен запахом зимних свечей и её сладкого аромата. Скрип половиц звучал громче, чем обычно. Часы на стене тикали с издёвкой, каждый удар секундной стрелки был насмешкой над его терпением. Он садился в кресло, снова вставал, бродил по комнатам, будто пытался поймать её тень. Садился к роялю — пальцы рождали мягкие ноты, но он тут же обрывал их, будто музыка слишком напоминала её голос. С каждой минутой он всё яснее понимал: теперь он не знал, как жить без неё. Да, он мог уничтожить города, стереть кланы, поставить мир на колени — но не мог заставить себя перестать ждать её шагов в коридоре. Он не признавался даже самому себе, но за эти дни в его взгляде поселилось что-то новое. Не ярость, не власть, не вечное чувство превосходства. Ожидание. Надежда. Страх. Всё вместе. Впервые он не строил планов. Не придумывал, как заставить или подчинить. Он просто… ждал. Как человек. Как мужчина, чьё сердце бьётся ради одного имени. И если дверь распахнётся сейчас — он не спросит, где она была. Не будет рычать, не будет угрожать, не станет укорять. Он просто подойдёт. Просто обнимет. Просто вдохнёт её запах не памяти — а настоящего. Он ждал её. А потом… вновь пришёл страх. Холодный, липкий, как кровь на чужих зубах. Он сжимал горло и не отпускал, будто невидимые пальцы вцепились в его шею. Что-то случилось. И Клаус чувствовал это не разумом — зверем, живущим в его костях. Тот зверь рвал его изнутри, рычал, требовал крови, но вместо силы приносил лишь бессилие. Он искал её в каждой трещине на старых картах, будто линии рек и гор могли вывести к ней, помогали ведьмы, вампиры, верные оборотни. В каждом шорохе ночи он слышал её голос, в каждом отблеске свечи — её шаг. Сны больше не принадлежали ему: в каждом сне она ускользала. Стоило протянуть руку — растворялась, как дым. Клаус допрашивал ведьм — и каждая дрожала под его взглядом. Он угрожал, ломал кости, покупал информацию за жизни, но всё было напрасно. Их заклинания лишь гасли, когда касались её имени. Будто сама тьма прикрыла её своим крылом. И тогда ему впервые пришла в голову мысль, от которой он хотел вырвать себе сердце: это она. Она сама скрыла себя заклинанием. Но зачем? От кого — от врагов… или от него? Мир замер, как за мгновение до выстрела. И в этом безвременье он — древний, всесильный — сидел один в той самой комнате, где она смеялась в его рубашке. Гибрид провёл пальцами по её любимому креслу. Внутри всё лопалось — не от гнева. От бессилия. Он не привык терять. Всё было в порядке. Они были в порядке. И в этом была главная пытка — непонимание. Почему? Почему снова? Неужели это и есть его судьба — вечно держать в руках то, что сгорает? Она пообещала, что вернётся. Она сказала, что ненадолго. И он… поверил. Поверил, как когда-то своей матери. Как брату. Как сестре. Как той, что дала имя его тьме. Он любил её — так, как не должен был уметь. А теперь оставалось только сидеть в пустом доме и ждать, пока либо она вернётся, либо мир — в последний раз — не разозлит его достаточно, чтобы уничтожить всё, что осталось между ним и вечной темнотой. Не прошло и суток, как непонимание вновь сменилось гневом. Но не на неё — на себя. Клаус бродил по дому, как лев по запертой клетке. Каждая вещь, к которой она прикасалась, обжигала его. Он снова и снова прокручивал утро Рождества: её взгляд, её запах, ту лёгкую улыбку, будто она знала что-то, чего не знал он. Отчетливо помнил касание её губ на своей скуле даже сквозь сон. И не понимал как позволил себе поверить, что всё будет… спокойно. Что после веков войны, предательств и боли, он может наконец просто быть — с ней, счастливым, любимым… Но теперь её не было. Он винил себя. У него — тысячи врагов. А она? Хрупкая, нежная, слишком ценная для него. Девушка была его ахиллесовой пятой, даже если никто ещё не догадался. Или всё же кто-то догадался? Кто-то пришёл за ней? Каждую из четырёх ночей он представлял, где она. Что с ней делают. Связана ли. Бьётся ли. Или уже сломалась. Мысли терзали, как лезвия. Именно тогда он отправил весточку Стефану, что им нужно встретиться. Клаус надел белый костюм — тот самый, блистающий из самого дорого бутика. Изысканный крой, золотистые пуговицы, чёрная сорочка под ним — словно напоминание, что даже в свете он несёт тьму. На шее — цепочка, скрытая под воротником. Селена любила касаться её пальцами. Он помнил. Стефан ждал у входа в бар «Глория». Его волосы были зачесаны назад, губы — с винтажной сигаретой, а глаза скрывали кое-что куда хуже, чем похмелье: кровь. Бар был тем же самым, куда Клаус любил наведываться в прошлом десятилетии. Слегка переименованный, отреставрированный, но суть осталась: старое гнездо вампиров, джаза и крови. На сцене пела мулатка в платье, сверкавшем, как нож в темноте. Мужчины в фетровых шляпах, женщины — в подвязках и страусовых перьях. За ширмой — коктейли. Под столами — сделки. В подвалах — смерть. И среди всего этого — Клаус. Он встал у барной стойки, как призрак прошлого, сжал бокал виски, в котором отражался свет ламп и бросил в сторону Стефана, не отрывая взгляда от янтарной жидкости: — Ты думаешь, она… Стефан отпил свой бурбон, вытер губы тыльной стороной ладони и хмыкнул, как будто вопрос был почти обидным: — Нет. Селена — та ещё заноза. От неё так просто не избавишься. Даже если очень постараться. — Он усмехнулся, и в глазах сверкнуло что-то тёмное, первобытное. — Но её и впрямь не хватает. Я бы не отказался вновь увидеть, как она взрывает кому-то грудную клетку в истерике. Клаус усмехнулся. Хищно. Пусто. И всё же — уверенно. — Даже Тереза не знает, где она. Десятки ведьм… десятки заклинаний… Всё глухо. Как будто её просто вычеркнули. Стефан пожал плечами с ленивой безразличностью, присущей только монстрам, утратившим вину. — А может, она и сама этого хотела? Люди влюбляются, теряют себя, а потом бегут. Только у нас, бессмертных, это тянется чуть дольше. — Он усмехнулся криво. — Или, знаешь, кто-то просто отрезал ей пальцы, чтобы не колдовала. Бывает… Он подмигнул, будто очень сильно гордился своей шуткой и отпил снова, залпом. На мгновение Клаус почувствовал, что его ярость поднимается. Но потом выдохнул. Потрошитель. Он знал, на что шёл, пригласив его встретиться. Стефан не был другом. Он был зеркалом. Тёмным, с трещинами и каплями крови. И, возможно, именно сейчас он был нужен. Чтобы отвлечься от «человеческих» чувств. Клаус выпрямился, поставил бокал на стойку и тихо произнёс: — Тогда найдём её. Или разнесём этот город до основания. Он сделал глоток и медленно обвёл взглядом бар — этот храм из грехов. Блики стекла, густые тени, запах табака и дорогого одеколона. Всё вокруг было пропитано декадансом, будто время соскользнуло назад, к самому себе. И вдруг взгляд Майклсона зацепился. Она появилась, как дух из прошлого — с тем самым уверенным шагом, будто весь этот город давно принадлежал ей. Ребекка. Тело струилось в шелковом платье цвета вина, с заниженной талией и бахромой, которая играла с каждым её движением. На плечах — меховая накидка, сползающая нарочито небрежно. На губах — алый блеск, как свежая кровь. Блондинистые волосы в голливудских волнах, блестящие, безупречные. Глаза — будто два раскалённых угля. Он моргнул. Она двигалась не к нему. Нет. Клаус наблюдал, как она подходит к Стефану — и её рука скользнула по плечу вампира слишком легко, слишком уверенно — не так прикасаются к случайным знакомым. Это был жест, в котором жила память. Жест, в котором была привычка. Стефан не отстранился. Он даже не дернулся. Наоборот — угол его губ дёрнулся вверх, и в этом было больше, чем ухмылка. — Давно не виделись, — произнесла она, и её голос прозвучал мягко, но с той интонацией, которую Клаус знал слишком хорошо. Интонацией, которая всегда означала, что сестра влюблена. Стефан поднял бокал в её сторону, и глаза его хищно сверкнули в полутьме: — Скучал. Их взгляды сцепились — слишком долго, слишком откровенно. В каждом движении читалось то, что не нуждалось в словах. Они были любовниками. Недавними или давними — неважно. Клаус видел это. Чувствовал, как внутри медленно сворачивается в кольца ярость, холодная и острая. Но он не двинулся. Не сказал ни слова. Пусть. Пусть играют свою игру. Он отпил из бокала, позволив янтарной горечи обжечь горло, и лишь чуть прищурился. Любовники или нет — его это сейчас мало волновало. Он непременно разберётся с этим. Но позже. Когда Селена будет найдена. Никлаус взял со стойки новый бокал — как избавление — и направился к бару, к давно знакомому бармену, который наливал выпивку с точностью часовщика и с усталостью, присущей тем, кто знает слишком многое. — Селены так и не было? — спросил Ник, не глядя в лицо. Бармен молча покачал головой. Потом медленно бросил полотенце себе на плечо, будто ставя точку. Но пауза продлилась не дольше нескольких секунд. Двери распахнулись, и в помещение вошёл Гаррет. Самый близкий помощник гибрида. Правой рукой он чуть придерживал шляпу, плечи расслаблены, но глаза — исподлобья, сразу застынули. Тот самый взгляд, когда узнаёшь живого призрака. — Клаус? — с трудом выдохнул он, подходя ближе. — Почему ты здесь? — Странный вопрос, — хищно усмехнулся гибрид. — А ты почему несколько дней не выходишь на связь? — Я уехал, разумеется. Думал, и ты тоже. Вернулся, когда услышал, что ты в Чикаго. Но до последнего думал, что это слухи… Клаус чуть приподнял бровь. — С чего бы мне уезжать? Но лицо Гаррета вдруг изменилось. Он напрягся, как собака, почуявшая беду. — Прости… Она тебе не передала? Клаус замер. Голос становится тише, ниже, как у зверя перед прыжком: — Селена? Где она? Что должна была передать? Ты знаешь куда она пропала? — Подожди. Давай сначала. Я звонил тебе в Рождество, чтобы сказать, что Майкл в городе… Но трубку взяла Селена. И сказала, что… передаст сама…. Гнев — не вспышкой, а волной — нарастал в нём. Как яд, разлитый по венам. Майкл. Опять этот адский звук его имени, вплетённый в кожу. Клаус выпил виски одним жадным глотком, как яд — без дрожи. — Когда ты последний раз его видел? Не успел Гаррет ответить, как к ним подошёл ещё один вампир, молодой, в дорогом костюме, но с рваными запястьями рубашки и глазами, которые не могли скрыть паники. — Я нашёл… кое-что. В её бывшей квартире. Кол. Из белого дуба. Тишина не просто сгустилась — она стала вязкой, давящей, как смола. Белый дуб. Его дыхание стало неровным, но взгляд оставался неподвижным, будто застывшим на месте. Кол… Сначала — мысль, почти трезвая: «Она могла хотеть убить Майкла. Могла собирать оружие… готовиться. Не сказала мне, потому что боялась… Или думала, что я не позволю. Глупая, упрямая девчонка…». Но логика треснула, и сквозь неё пролезло другое — более тёмное. Зачем скрывать это от него? Почему не поделилась, если сама — в шаге от убийства его злейшего врага? Тем более же знала: против Майкла одна она — ничто. Нет, не вязалось… А потом — удар. Жёсткий, как нож по кости. Неужели… снова предала? Это слово жгло изнутри, как каленое железо. Предательство — старый знакомый, но от этого не менее невыносимый. Оно всегда приходило к нему из самых дорогих рук. И если это сделала она… Может быть, кол был вовсе не для Майкла. Может быть, он был для него. Для гибрида, которого она так искусно умела усмирять взглядом. Для чудовища, которому она шептала о доверии и любви. Внутри всё захлебнулось злостью. Не горячей, нет — леденящей, медленной, как яд, растекающийся по венам. Если всё это время она была с Майклом… если играла, улыбалась, целовала — и всё лишь ради того, чтобы вонзить этот кол в его сердце… Челюсть сжалась так, что заскрипели зубы. — Селена… — имя сорвалось с губ так, будто он выдохнул осколок стекла. В груди поднялась волна ярости. Не просто ревность, не просто злость. Настоящая, древняя, первобытная ярость чудовища, которое слишком долго позволяло себе верить в свет. Его ладонь сжала стакан — и тонкое стекло треснуло, врезаясь осколками в кожу. Кровь смешалась с янтарным виски, капнула на пол. Клаус не обратил на это внимания. В голове билось лишь одно: Если она снова предала… то на этот раз он не простит. — Где кол? — наконец выдавил первородный. — Уничтожен. Конечно же, уничтожен, — проговаривает вампир почти виновато. Гаррет шумно выдохнул: — Но ты же не думаешь, что Селена и Майкл… Щелчок осколков о дерево разнёсся в тишине, будто выстрел. Клаус сидел неподвижно, но всё помещение уже дрожало от той ярости, что исходила от него. Вены набухли, взгляд помутнел — не человеческий, не вампирский, не волчий, жуткий, колючий. — Селена, — произнёс он глухо, как приговор, — найдите её. Передайте всем, — голос стал ниже, ровнее, но именно в этой спокойной ровности чувствовался ужас. — Всем охотникам. Наёмникам. Ведьмам. Оборотням. Магам. Каждому, кто живет в этом чертове городе и за его пределами. За её голову я выполню любую личную просьбу. Любую. Отдам Чикаго. Всё, что здесь моё — пусть заберут. Только достаньте мне её. Живой… или мёртвой. Гаррет застыл. Остальные в зале притихли — ощущая, как меняется воздух, тяжелеет, как сгущается тьма вокруг гибрида. Всё напоминало о старом Клаусе. О том, который за одно слово стирал города с лица земли. О том, кто превращал семьи в прах, если кто-то осмеливался предать. А теперь… теперь он говорил так из-за неё. Он опустился на высокий стул, не дожидаясь ответа и на миг закрыл глаза. Видел ли он снова её лицо? Тот взгляд перед отъездом? Ту хрупкую, почти нежную утреннюю Селену? Или уже только холодный образ, сотканный из ярости и домыслов? Он помнил, что делал с предателями. Не просто убивал. Он ломал. Разрушал. Забирал то, что было им дорого, заставлял страдать, а потом снова — поднимать голову, надеяться, — чтобы потом разбить это вновь. Так, чтобы уже не встали. Чтобы боялись даже имя его произносить. Он не прощал. Он никогда не прощал. И сейчас… то, что он чувствовал — уже не было просто злостью. Это было разочарование, с корнями в самом детстве, когда мать отдала его тьме. Когда отец преследовал и желал убить. Когда братья ударяли в спину. Он видел в Селене другое. Он надеялся на другое. Она была для него чем-то настоящим. Возможно, последним. А если и она — предала? Снова… Её ждёт то же, что и всех до неё. Или хуже. Гораздо хуже. Но хуже ли это было того, что чувствовал Майклсон? Едва ли. Он сидел в полумраке зала, будто в гробнице собственной памяти, и выглядел почти безмятежным. Но внутри… внутри гремели вековые штормы. Безмолвие предшествовало буре. Он — бездушный убийца, чудовище тысячелетней закалки, гибрид, который растоптал бы любого, кто ступит не туда. И всё же сейчас, в первый раз за столетия, он чувствовал — не ярость, а пустоту. Как будто нечто в нём было оторвано с мясом. Селена. Имя это сгорело на языке. Он доверился. Он дал ей место рядом. Он видел в ней не просто любимую женщину — он видел в ней своё спасение. Единственную, кто могла бы пройти по трещинам в его душе — не оступившись. И если она продала его… — Я вырву из неё правду, — сказал он, тихо, не глядя ни на кого. — А если она смеет солгать… — Он приоткрыл глаза, и в них не было больше ни боли, ни надежды — только ледяной, мертвенный свет. — …то я заставлю её молить о быстрой смерти. Его рука машинально нашла край нового бокала, но выпивать больше не было смысла. Алкоголь не лечил бессмертных. Он встал, широкими шагами прошёлся к выходу — и, обернувшись, бросил: — Начинайте поиски. Поднимите всех. Если нужно — выжги весь Чикаго вместе с проклятой ведьмой. Толпа всё ещё смеялась, саксофон визжал в угаре, а в воздухе дрожало вино, кровь и грех. Но он уже чувствовал это — приближение чего-то древнего, неотвратимого, как смерть. Клаус остановился. Его глаза уже искали сестру, ту, кого он оберегал, и того, кого должен был оставить. Ребекка стояла рядом со Стефаном, вся в искрах улыбки, молодая, красивая, будто впервые за столетие снова счастлива. Стефан наклонился к ней, что-то шепнул ей, и она рассмеялась, задорно и живо — как тогда, в старом первобытном поселении, как будто детство вернулось на минуту. Но Клаус уже знал — этому не суждено продолжаться. — Мы уходим. Сейчас же. — Он произнёс это низким, властным голосом, от которого стекло бы треснуло, если б могло слышать. Ребекка обернулась, в её лице мгновенно погас свет. — Что? Ник… — начала она, но он уже шагнул ближе, схватил её за запястье. — Он здесь! Нужно уходить! Эти четыре слова парализовали блондинку. Только Стефан нахмурился, не понимая. — Кто здесь? Вы вообще знакомы? Клаус повернулся к нему. В глазах больше не было ни дружбы, ни вины. Только мрак. — Прости, друг. Ты не должен этого помнить. Он наклонился, и взгляд его впился в самого Стефана. Слова хлынули, как яд, проникая в сознание: — Ты никогда не знал меня. Ты никогда не знал Ребекку. Ты забудешь нас. Забудешь этот год. И Стефан… замер. Его глаза потускнели. Лицо обмякло, как у куклы. Он отшатнулся, озадаченный и ушёл, будто внезапно проснулся посреди чужой жизни. Ребекка застыла, словно её ударили ножом в грудь. Глаза, ещё мгновение назад сиявшие смехом, теперь налились влагой. Она рванула руку из хватки брата, но тот держал крепко, как капкан. — Ник… — голос дрогнул, — ты снова… Она осеклась, смотря на спину Стефана, уходящего прочь, потерянного, словно он забыл собственное имя. — Ты снова забрал у меня… — почти прошептала, но в этих словах звучало больше ярости, чем крик мог бы вместить. — Как тогда. Как всегда. Голос её сорвался, и на миг показалось, что Ребекка ударит брата прямо здесь, перед всеми. Но он видел: за гневом стояла не только старая, привычная боль. В её глазах плескался ещё один страх — новый, свежий, гораздо сильнее воспоминаний. Клаус уловил это и лишь сильнее сжал её запястье. — Сейчас не время для твоих драм, Ребекка. Он здесь. — Он почти рычал эти слова, будто само слово «отец» обжигало язык. Ребекка зажмурилась, всхлипнула, но кивнула. — Если он здесь… Ник, если это правда… Она не договорила. Но оба знали — никакой Стефан, никакая любовь, никакая жажда свободы не имела теперь значения. Потому что рядом с именем Майкл рушились даже самые прочные мечты. Ребекка вскинула взгляд на брата, и её ресницы дрожали, но слёзы так и не упали. — Веди. И в этот миг она снова стала той маленькой девочкой, которую когда-то прятали за спинами братья, — не бессмертной женщиной, а дочерью, которой всегда приходилось бежать. Толпа вокруг всё ещё гудела, саксофон визжал, мужчины кричали тосты, женщины смеялись, будто мир одной великой семьи не рушился прямо сейчас. Клаус остановился. Его пальцы всё ещё сжимали запястье сестры, и в этот миг она почувствовала — он застыл. Внутри него что-то решилось. — Ник… — Ребекка заглянула ему в глаза, и её голос сорвался. — Нет. Прошу тебя… Она попыталась отступить, но он не разжал хватки. — Мы ведь можем бежать! — поспешно выдохнула она, и в её словах прозвучала та отчаянная вера, что когда-то помогала ей верить в чудеса. — Время есть… Ещё есть! Её взгляд был умоляющим, глаза блестели — не от слёз, а от чистого, первобытного страха. — Пожалуйста, Ник. Я не хочу снова… Клаус смотрел на неё — без жалости, без злости. Лицо его было камнем. — Он найдёт нас, — холодно произнёс он. — Ты же знаешь. Он всегда находит. Пауза. Тяжёлая, невыносимая. — А я не могу потерять ещё и тебя. — Нет, Ник! — её крик прорезал зал, обрушившийся тишиной только для них двоих. Но было уже поздно. Клаус выхватил клинок из внутреннего кармана пиджака и без колебаний вогнал его сестре прямо в сердце. Гул музыки, хохот, звон бокалов — всё вокруг продолжало жить, как ни в чём не бывало. А Ребекка, расширив глаза, хватанула воздух и с немым укором уставилась на брата. Её пальцы ослабли, тело обмякло, и она рухнула на пол, словно кукла с обрезанными нитями. Он не моргнул. Не дрогнул. Просто стоял над ней, в тени саксофона и чужого смеха, будто над свежей могилой. Затем подхватил её, как дитя — хрупкую, недвижимую. Пальцы сжимали девичье плечо, но уже не чувствовали отклика. Ребекка больше не дышала. В её взгляде застыли страх и мольба. И всё это вновь от его руки. Именно в этот момент появился он. В баре, полном огней и смеха, внезапно стало тихо. Неестественно. Застыло всё — и музыка, и пьяные разговоры, и даже воздух. Майкл. Высокий. Неподвижный, как камень. Его глаза — ледяные, мёртвые, чужие — выхватывали Клауса из толпы с точностью пули. На нём был старый, потёртый плащ. Его ботинки хлюпнули по полу, запачканные вампирской кровью. Мужчина прошёл сквозь толпу, не произнеся ни слова. Люди расступались сами, не понимая, почему им страшно. Клаус не успел даже выругаться — их взгляды уже встретились. И вдруг всё стало ясно. Отец пришёл за ним. Он всегда приходил. Находил их в каждом городе, в каждом веке. Был как грех — старше памяти, неизбежнее смерти. — Никлаус. — Голос Майкла был ровным. Необратимым. — Опять убегаешь? Клаус знал — он не справится с ним в лоб. Не с телом сестры в руках. Не в этой толпе. Гибрид бросил взгляд на дверь. Всего один шанс. И рванул. Бар превратился в ад. Майкл метнул в него кинжал, он просвистел в сантиметре от щеки. Бокалы взорвались. Женщины закричали. Бармен упал, задетый осколками. Всё смешалось — кровь, музыка, страх. Кэтрин Пирс… внезапно появившаяся в толпе… А снаружи лил дождь. Ник мчался в переулки, через узкие улочки Чикаго, слыша, как за спиной трещит воздух. Он знал — Майкл уже близко. Он чувствовал его шаги, как дыхание смерти на затылке. Но в ту ночь Клаус сбежал. Не в первый раз. И не в последний.

***

Неизвестно, сколько прошло времени. Часы и дни расплылись, превратились в липкую, тягучую пустоту. Селена очнулась от жгучей сухости в горле и от кошмаров, которые снова и снова гнали её в оцепенение. Во сне всё повторялось, как заезженная пластинка: она приходила мстить за подругу — и всякий раз умирала. Слишком медленно, слишком ярко. От рук гибрида. Его зубы, его холодный взгляд, его рука, что тянулась к её сердцу… и каждый раз просыпалась от того, что сердце замирало, будто действительно пронзённое. Она знала, что это сон. Знала, что он всего лишь фантом её памяти. Но легче не становилось. Тело ломило от слабости, мышцы будто не принадлежали ей, однако самое страшное было не это. Самое страшное — боль в груди. Не физическая, не от снадобий ведьм. Нет, её сердце болело от того, что она так долго шла рядом с ним. С убийцей. С монстром, о природе которого она знала ещё с самого начала. Она ведь не была наивной девчонкой, ждущей принца на белом коне. Никогда. И всё же где-то глубоко внутри всё это время теплилась глупая, предательская искра: а вдруг он способен на большее? А вдруг с ней — он другой? Теперь эта искра жгла её изнутри, словно раскалённый уголь. А ведь она позволила себе любить. Так, как не любила никого и никогда. До встречи с ним её сердце знало лишь одну форму привязанности — «семейную». Любимый близнец, братья, сёстры, Эйлин… её лучшая подруга, её свет. Всё это были связи крови или дружбы, в которых не требовалось обнажать душу. А потом появился Люсьен. Она дорожила им, уважала его, возможно, даже ощущала что-то вроде привязанности. Но это было не то. Совсем не то. К Клаусу же… к нему у неё были иные чувства. Чувства, которых она боялась. Боялась — и как оказалось, не зря. Она ведь не умела любить. Как можно уметь, если никогда не видел примера? У неё не было любящих родителей. Мать умерла слишком рано, чтобы хоть чему-то научить. Отец — ненавидел её, презирал сам факт её существования. Что уж говорить о той самой любви, которую видят дети — когда отец с нежностью смотрит на мать, когда мама прижимает к груди ребёнка. Для неё это всегда было чем-то далёким, почти выдуманным. Она привыкла жить без этого тепла, без ласки, без уверенности, что тебя не бросят. А потом появился он. Тот, кого стоило ненавидеть. Тот, чьё имя для многих звучало как приговор. Тот, рядом с которым она чувствовала себя в безопасности и в смертельной опасности одновременно. И она позволила себе то, чего никогда не позволяла — довериться. Поверить. Полюбить. А теперь — расплата. Она зажмурилась так крепко, будто могла выдавить из себя все мысли. Нет. Она не сломается. Не снова. Не перед ними. Но мысли всё равно возвращались к нему. К Никлаусу. Глупая, наивная девчонка, — говорила она себе. И всё же… сейчас она бы всё отдала, лишь бы увидеть его. Хоть на миг. Узнать, почему он так поступил. Услышать объяснение, пусть даже жалкое, нелепое и глупо придуманное в спешке, пускай соврет. И, конечно, оправдала бы. Она ведь всегда находила, чем оправдать его. Ей только бы прижаться к крепкой мужской груди и тихо, украдкой, всхлипнуть. Лишь бы не оставаться одной. Лишь бы он не уходил. Лишь бы ещё раз ощутить тяжёлую мужскую ладонь, скользящую по её волосам. Лишь бы ощутить, как его большие пальцы осторожно стирают с её щёк горячие слёзы. Лишь бы губы — такие требовательные и нежные — снова коснулись её губ. Поцелуй, от которого у неё всегда подкашивались ноги, от которого весь мир рушился, оставляя только его и её. Она сжала зубы, но дрожь всё равно выдала её. Горло пересохло до хрипа. Она не ела… день? Два? Четыре? Неделю? Уже не чувствовала язык. Тело ломило. Живот стонал от голода. Даже вода стала бы сейчас роскошью. Вокруг вновь темнота. Каменные стены. Сырость. Вспомнила как над ней насмехались голоса, иногда кто-то приходил, шептал заклинания, делал надрезы на коже, как будто хотели проверить, кто она теперь. Селена закрыла глаза. Всё, что у неё оставалось — это злость. Она пульсировала в жилах, разливалась по телу едким ядом, будто пытаясь вытеснить всё остальное — голод, слабость, страх. Но злость тоже была голодом. Ненасытным. Её дыхание стало неровным, прерывистым, будто сама грудь сопротивлялась каждому вдоху. На него. На себя. На весь этот мир. Она хотела кричать, но голос предал её. Лишь сипение сорвалось с губ, слабое, жалкое, чужое. В ответ тишина. Лишь капли воды из трещины в каменном потолке — они падали с таким мерзким, насмешливым звуком, будто тоже смеялись над ней. Селена с усилием подняла голову и всмотрелась в темноту. Сначала — ничего. Лишь чернота, вязкая, глухая. Но потом ей показалось, что там, в углу, будто бы мелькнула тень. Сердце дрогнуло, не подчиняясь разуму. Никлаус? На миг дыхание перехватило, грудь сжалась, будто изнутри её пронзили раскалённой иглой. Глупо, нелепо, но часть её всё ещё надеялась. Всё ещё ждала, что дверь распахнётся, и в проёме встанет Майклсон. Что глаза встретятся, и она узнает в них всё — ярость, боль, раскаяние. Всё, кроме равнодушия. — Ник… — одними губами прошептала она, и от собственного шёпота стало тошно. Но тень не пошевелилась. Лишь воображение играло с ней. Селена откинулась к холодной стене, чувствуя, как камень впивается в спину. Жёстко, больно, по-настоящему. И это было лучше, чем ничего. Боль хотя бы напоминала, что она жива. Перед глазами вспыхнули воспоминания. Его взгляд — тяжелый, почти свирепый, но в нём всегда было что-то ещё, что-то, что принадлежало только ей. Его руки, властные, но нежные, когда касались её лица. Его голос, от которого сердце то взлетало в небеса, то падало в бездну. Она прикусила губу до крови. Слабость. Вот что это было. Самая страшная слабость. И всё же — её самая человечная часть. Она ненавидела его за то, что он её поломал. Доломал все что в ней осталось. И ненавидела себя — за то, что всё ещё любила. — Ты хотел чудовище, Никлаус? — прошептала она в темноту. Голос сорвался, дрогнул. — Так ты его получишь… В груди что-то щёлкнуло, как треснувшее стекло. Слёзы больше не шли. Оставалась только пустота. И та самая злость — тихая, холодная, обжигающая до костей. Селена уже не различала, где кончается тьма камеры и начинается её собственное воображение. Всё вокруг было слишком плотным, вязким, словно стены начали сжиматься, лишая её воздуха. Она сперва подумала, что это слабость. Что в глазах снова темнеет. Но нет — нечто изменилось в самом пространстве. Воздух сделался густым, тяжёлым, как перед грозой. Он давил на грудь, не давая вдохнуть. Холод пробежал по позвоночнику, будто чья-то ледяная ладонь скользнула вдоль её спины. Сердце ударилось о рёбра и застыло. Тень в углу, та самая, что раньше была просто игрой света, теперь двигалась. Медленно, тягуче, как будто оживая. Сначала — размытый силуэт, едва различимый. Потом — очертания рук, плеч, головы. И вот из темноты проступили глаза. Белые. Совсем белые, без зрачков, как два мёртвых осколка луны. Селена едва не вскрикнула, но горло вновь предало её. Вместо этого из груди вырвался сухой хрип. Силуэт скользнул вперёд. Бесшумно, словно не касался пола. Ни звука. Ни дыхания. Ни тени шороха. И тогда она увидела — усмешку. Искривлённую, хищную, будто вырезанную ножом. Она расползалась по лицу пришедшего, искажала её черты до неузнаваемости. — Слабая, — прошептал голос, будто прямо в её голове. — Какая же ты до жути слабая оказалась… Инаду. Селена резко дёрнулась, едва не задев цепь — железо со звоном взвилось и резануло кожу. Она вскрикнула. Но та лишь засмеялась. Низко, хрипло, словно в груди у неё клокотала чернота. — Где я?! — голос Селены сорвался. — Что ты сделала?! Пустая склонила голову набок, белые глаза сверкнули в темноте. На её губах всё ещё расползалась та самая вывернутая, бесчеловечная усмешка. — Тебе ведь ответил вампир, — протянула она, голос был густой, как смола, и одновременно звонкий, будто звенел в каждом камне камеры. — Ты в Мистик Фоллс. Чего ещё от меня услышать хочешь? Селена почувствовала, как ярость вспыхнула в груди, прорезав усталость, голод и боль. Она рванулась вперёд, цепи заскрежетали, впиваясь в кожу. — Ты украла моё тело! — сорвалось с её губ. Смех Пустой разнёсся по камере. Низкий, сдавленный, хриплый, будто смеялась не женщина, а сама тьма, прорывавшаяся сквозь глотку. — Твоё?.. — протянула она, и белые глаза словно раздулись, заполняя собой пространство. — Ты глупое дитя. Вся ты принадлежишь мне. Она шагнула ближе. Теперь лицо её было видно ясно: то ли облик Селены, то ли чужого. Кожа слишком бледная, словно натянутая на кости, губы потрескавшиеся, но улыбка — живая, жуткая, наполненная торжеством. — Если бы не я, — Инаду прижала ладонь к груди Селены, сквозь ткань рваной рубашки, и холод от этого прикосновения вонзился прямо в сердце, — тебя бы не существовало. Селена зажмурилась, пытаясь не закричать, и рванулась назад, но цепи не пустили. Она задыхалась, глотая кислород рваными вдохами. Пустая наклонилась к самому уху. Дыхания не было, лишь липкий холод, от которого волосы на затылке встали дыбом. — В тебе было так много, девочка. А сейчас посмотри на себя! Она резко отпрянула, словно получив удовольствие от того, как Селена трясётся в цепях. Белые глаза блеснули ещё ярче. — Прекрати… — хрипло выдохнула Селена, но в её голосе впервые прорезалась не только злость — страх. — Почему прекратить? — усмехнулась Инаду. — Мне так нравится смотреть, как ты ломаешься. Она обошла вокруг, точно кошка вокруг добычи, её шаги не издавали ни малейшего звука. Камера будто сжималась вместе с каждым её движением, воздух становился гуще, а тьма — плотнее. Селена дернулась, но цепи сдержали её, впившиеся в запястья железо звякнуло и разодрало кожу. Она втянула воздух — и впервые за долгое время почувствовала, как грудь болезненно сжалась. Слишком быстро, слишком тяжело. Сердце билось — да, билось, так сильно, что отдавалось в висках. На миг её охватил страх. Настоящий. Не тот, что толкает в бой, а тот, что парализует. Она знала его вкус — металлический, липкий. В детстве он жил в каждом шаге по родовому поместью, в каждом взгляде отца. Только перед ним, перед его холодными глазами, Селена когда-то действительно боялась. Но сейчас… она зажмурилась, стиснула зубы, вытолкнула это ощущение прочь. Затем резко подняла голову и посмотрела на Инаду. Белые глаза, разрезанная усмешкой пасть — это была она. Её часть. Её тень. Чего бояться самой себя? — Думаешь, я дрогну? — голос Селены зазвенел, цепи дрогнули вместе с ним. — Если ты во мне, то я — в тебе. Ты так же моя. А значит, я не боюсь. И это было правдой. Внутри всё успокоилось. Никакой паники, никакой дрожи. Лишь холодное понимание. Она действительно принадлежала ей. Тогда какой в этом ужас? Но вдруг в теле что-то сломалось. Селена едва удержалась на ногах — цепи приняли на себя её вес. Голова закружилась, дыхание сбилось, мышцы налились свинцом. Она почувствовала слабость… слабость, которой не знала сотни лет. Ни один удар, ни одна рана прежде не лишали её сил так быстро. — Чёрт… — она охрипла, уткнувшись лбом в ледяное железо. — Что… со мной? Что они со мной делают? Чем пичкают?.. Пустая замерла. Усмешка сползла с её лица, и теперь она смотрела не как на противницу, а как на странное, больное дитя. В её белых глазах не было ярости, только насмешка и что-то почти похожее на жалость. — Ты правда до сих пор не поняла? — голос Инаду был тягучим, медленным, и от этого каждое слово давило сильнее цепей. Она склонила голову набок, будто разглядывала редкий экспонат. — Ты стала смертной, Селена. Слово ударило сильнее, чем кнут. Смертная. Селена замерла. В ушах шумело. Она инстинктивно попыталась нащупать клыки языком — пусто. Прислушалась к миру — ни шороха за стенами, ни капли крови в венах ведьм за ней, ни одного знакомого вибратора жизни. Тишина. Мёртвая, глухая тишина. Она зашлась в смехе — коротком, рваном, почти истеричном. — Смертная?.. — слова сорвались с губ, как яд. Пустая кивнула, прищурив глаза. — Плата. Я ведь предупреждала. Была бы ты просто ведьмой — умерла бы. Ты перешла грань. И теперь — за переход туда и обратно ты отдала то, что дала смерть. Свою вторую жизнь. Селена сглотнула. В горле пересохло ещё сильнее. — Но… это невозможно… — прошептала она. — Никто… никто ещё не избавлялся от вампиризма… Пустая усмехнулась — не злобно, нет. Почти нежно. Как мать, наблюдающая за наивным ребёнком. — Никто ещё и не переходил грань между жизнью и «ничем». Ты — первая. Хочешь проверить снова? Хочешь ещё раз умереть… посмотреть, вернёшься ли, коль осталась обычной ведьмочкой? Селена молчала. Взгляд опустился на пол. Пыльный камень. Тёмные капли. Кровь. Стала ведьмой? Едва ли, вновь стала сифоном, только теперь даже каплю сил из вампирской природы взять не могла. Пустышка… — А что мне… — выдохнула она наконец. — Есть что терять? Пустая фыркнула, резко и грубо, почти по-человечески. — Отставить слёзы, — процедила она. — Ты должна выбраться отсюда. Селена подняла голову, взгляд стал острее. — Зачем? Чтобы снова плясать под чужую дудку? — Селена почти выкрикнула, голос сорвался, эхом разлетелся по каменной камере. — Я всю жизнь была пешкой: для отца, для Майкла, для тебя… Теперь и вовсе — смертная. Что я могу, кроме как умереть здесь? Инаду прищурилась, её белые глаза вспыхнули резким светом. — Ты можешь выжить, — тихо сказала она, без привычного сарказма. — И если выживешь — останешься своей. А не их. Селена сжала губы. Цепи дрожали от её дыхания. — Звучит так, будто ты хочешь мне помочь. С чего вдруг? Улыбка Пустой была кривой, как всегда, но в ней мелькнуло что-то живое, почти искреннее. — Потому что ты — это я, — сказала она. — Если ты сломаешься, исчезну и я. А я этого не допущу. Селена закрыла глаза. В груди разливалась странная смесь — гнев, усталость и крошечная искра надежды. Она ощущала, как слабое сердце стучит, будто напоминая: ты всё ещё здесь. — Хорошо, — прошептала она, открывая глаза. — Но если это ловушка — я утащу тебя с собой. Белые глаза блеснули. — Договорились. И в ту же секунду Селена почувствовала — воздух вокруг снова сгустился, будто камера стала теснее, холоднее. Но теперь это не был ужас, который сжимал горло. Это было ощущение выбора. Её выбора. — Выбраться отсюда — полбеды, — Селена сжала губы, в глазах мелькнула холодная искра. — Кажется, мы перешли дорогу Клаусу. Что ты натворила? Пустая чуть склонила голову, улыбнулась в своей вечной кривой манере. — Ничего, — протянула она лениво. — У меня не было времени играться с твоим гибридом. Я лишь искала нужные артефакты в Новом Орлеане… пока на меня не вышли эти проклятые ведьмы. Она вздохнула — тихо, почти устало, и повела плечами. — С Майклсоном разберёмся. Селена прищурилась. — Как? Убьёшь его? Белые глаза блеснули. — Нет. Ему уготована своя роль. Он станет отцом ещё одной ведьмочки. А может и мага… того, кто нужен мне. Селена усмехнулась, стиснув зубы. — Отцом? Клаус — гибрид. Он бесплоден. — Вот именно, — Пустая чуть наклонилась вперёд, её голос зашёлестел, как ветер. — Он гибрид. Наполовину волк. А значит — может дать потомство. Селена замерла. Слова Пустой будто рассекли её изнутри. Она не хотела верить. Это бред, невозможно… и всё же мысль просочилась в голову: а что если?.. Что если это не конец? Что если у них и впрямь мог быть ребёнок?.. Но Пустая рассмеялась — резко, низко, как будто прочла её самые тайные сомнения. — Не глупи, Селена. Не твоё дитя. Холод скользнул по коже, словно из груди вынули тепло. — Тогда чьё? — сорвалось с её губ почти шёпотом. — Ты вряд ли узнаешь, если отсюда не выберешься. Селена резко дёрнула скулой, но подавила вспышку. Какой смысл? Здесь даже злость — роскошь. — И… какое же будущее уготовано мне? — спросила она, низко, почти шёпотом. — Весьма печальное, — отозвалась Пустая. — Если ты не выберешься. Наступила пауза. Холодная, тянущая. Сел опустила взгляд, а затем, не поднимая его, спросила: — А что… было не ложью? Я… хотя бы и впрямь видела брата? Пустая молча смотрела на неё несколько мгновений — а потом пожала плечами. — Уговори своего «дружка-вампира» помочь. А потом… я на всё отвечу. И исчезла. В одно мгновение. Будто её и не было. Воздух дрогнул и остыл. И тут же — скрип двери. Шаги. Запах свежей крови, дорогого мужского одеколона. — Очнулась? — голос Люсьена звучал почти заботливо. — Ты, кажется, вчера потеряла сознание. Селена медленно подняла взгляд. Моргнула. Голова немного кружилась. Но голос — звенел чисто. — Да. Очень странно. Особенно если учесть тот факт, что мой живот прилип к позвоночнику! Она даже слегка усмехнулась. Вампир же дёрнул скулой. Резко, будто сдерживая порыв ударить, закричать или — хуже — прикоснуться. Медленно подошёл ближе и встал напротив неё. Рассматривал. Сверху вниз. Как женщину, ради которой был готов пойти на всё. А она… Её лицо бледное, испачканное запёкшейся кровью у виска. Рот пересох, губы потрескались. Одежда порвана, на тонких запястьях — следы от цепей, затянутые до багрово-синего. И всё равно — чертовски красива. Даже сейчас. Даже так. И он ненавидел её за это. Селена. Еще полгода назад он готов был сжечь за неё весь мир. — Дерзишь, — пробормотал он, хрипло. — Как всегда. Даже цепи не изменили твои привычки. Но в его глазах мелькнула не злость. Что-то другое. Предательство. Любовь, которая не умерла до конца. Именно она и делала его опасным. Селена сглотнула. Цепи на её руках чуть звякнули, когда она попыталась устроиться поудобнее — насколько это возможно, когда твоё тело изранено, а душа — давно растоптана. К тому же она больше не чувствовала свою силу. Лишь пустоту… и волнение, что нарастало с каждым взглядом Люсьена. А в мыслях все еще крутился тот факт, что она стала смертной… сколько ей ещё осталось? Касл стоял напротив, молча, холодно. Разглядывал её медленно, словно чужую. Словно ту, которую некогда знал и любил, а теперь — не узнавал. Селена выдохнула, не поднимая глаз: — Говори… Она взглянула на него — быстро, коротко — и тут же отвела взгляд. В этом взгляде было всё: и стыд, и усталость, и память. Он молчал долго, но потом заговорил — ровно, почти нехотя, и от этого ещё страшнее: — Эти ведьмы… Они хотят распилить тебя на части. Разбросать по миру, чтобы какая-то тварь в тебе осталась заточённой навсегда. Селена вздрогнула. Её губы сжались, но она промолчала. Люсьен прищурился. — Ты всегда была не простой, лисичка. И выбраться отсюда — не прогулка по вечернему лесу. Но я только что говорил с Лаэтицией Беннет. — И что? — Она пытается всех убедить, что это не выход. Что если разделить тебя — та сущность найдёт новое тело. Селена резко вскинула голову: — И что она придумала? — Не знаю. Ведьмы обычно делиться тайнами не спешат. И так едва получилось вновь сюда попасть. Пауза. — Скажи, лисичка… кто она? Та сущность? Селена сжала пальцы. — Я знаю лишь, что мы с братом появились на свет благодаря ей. И что теперь мы связаны. Это всё, что я знаю. Он тяжело вздохнул и сжал челюсти, затем медленно опустился на пол напротив. В его взгляде не было привычного высокомерия. Лишь тихая, упрямая решимость — он думал. Думал о том, как её вытащить, даже если придётся перечеркнуть всё остальное. Селена опустила глаза в пол. Цепи на руках чуть звякнули. На миг ей показалось, что если смотреть достаточно долго в каменный пол, он сможет разверзнуться и поглотить её навсегда. Она бы не сопротивлялась. «Как бы всё изменилось…» — мелькнуло в голове — «Если бы в тот день, в ночь слияния, всё пошло иначе. Если бы оно состоялось. Если бы я проиграла. Тогда этого всего не было бы. А брат… брат жил бы.» Наверное, это было бы правильно. Горло сжалось, и Сел невольно зажмурилась. Ей не нужны были ни слова утешения, ни обещания спасения. Она знала цену своим поступкам, знала цену крови на руках. Она не верила в искупление. Нет. Ни капли. И не ждала его. Она заслужила всё это. Каждый шрам, каждую пытку, каждое слово ненависти. Потому что она — плохой человек. Всегда была. Люсьен смотрел на неё и видел то, чего она сама не видела — женщину, в которой даже изломанная болью красота не угасла, силу, что билась где-то глубоко под кожей, задыхалась, но не умирала. Он знал, что Селена не сдастся так просто. Но видел и другое — она больше не верит. Не в себя. Не в то, что заслуживает спасения. — Ты думаешь, всё это — расплата? — его голос прозвучал низко, с какой-то надломленной усталостью. Она не ответила. Только плечи дрогнули. — Думаешь, ты плохой человек? — Люсьен прищурился, но в голосе не было ни издёвки, ни злости. Лишь горечь. — Скажи тогда, почему я всё ещё здесь, а? Почему, чёрт возьми, я всё ещё пытаюсь тебя вытащить? Как смог полюбить? Она медленно подняла глаза. И впервые за всё это время посмотрела прямо на него. Слишком долго молчала. Слишком много слов сгорело на языке. А потом тихо, едва слышно: — Значит и ты не хороший человек, Люсьен. К злу потянется лишь зло. Пауза натянулась. И Люсьен рассмеялся — резко, горько, будто этот смех рвал его изнутри, пока в комнату не шагнула Беннет. Ведьма была теперь одна — с металлической чашей воды и деревянной плошкой, из которой доносился запах тушёного мяса с пряными травами. Она поставила всё на низкий стол у стены и молча выпрямилась. Взгляд её скользнул сначала по Люсьену, потом по Селене — долгий, внимательный, но без ярко выраженной враждебности. — Оставь нас, — сказала она, не глядя на Люсьена. Голос звучал холодно, отстранённо. Он насторожился, резко поднялся с пола: — Что случилось? Беннет скрестила руки на груди, спокойная и холодная. — Через час её не станет. Ведьмы устали ждать и проведут ритуал вот-вот. — Чёрт, — выдохнул он, шагнув ближе. — И что нам делать? Она чуть склонила голову, уголки губ дрогнули в едва заметной усмешке. — Я ведь обещала спасти её. — Голос был низким, уверенным. — И спасу. Но мне нужен амулет. — Где он? — В соседнем доме, — ответила ведьма без паузы. — Я оставила там свои вещи. Амулет с фиолетовым камнем в центре, оправленным в серебро. Ты не перепутаешь. Принеси его срочно. Если опоздаешь — всё кончено. Он задержал на ней взгляд, будто пытаясь прочитать ложь, но, не сказав больше ни слова, метнулся к двери и исчез. Селена посмотрела на Беннет: — Никакого ведь амулета нет? Женщина промолчала, хоть ответ и был очевиден. Веллингтон рассматривала её, но ничего не чувствовала. Высокая, с густыми чёрными волосами, стянутыми в тугой узел, с резкими скулами и смуглой кожей, на ней было простое серое платье, затянутое поясом, но взгляд — тяжёлый, спокойный — выдавал в ней силу. Внутри девушке же — лишь пустота, бездна, в которой тонуло всё: страх, боль, даже надежда. Будто происходящее было не с ней. В голове гудело. Сначала едва уловимо, потом всё сильнее — голоса, шёпоты, словно тысячи слов пытались прорваться сквозь плотную завесу. Брюнетка прикрыла глаза, но шум только усиливался. Ведьма же забрала еду с стола, подошла к Селене и молча бросила перед ней плошку с едой. Цепи слегка ослабли, достаточно, чтобы та могла дотянуться до еды. Девушка сначала колебалась, но запах мяса ударил в нос слишком остро — и она сорвалась, накинувшись на еду, будто голодная зверушка. Пальцы дрожали, губы пачкались — она жадно глотала, не чувствуя вкуса, лишь горячее мясо, скользящее в горло и пряности, которые обжигали язык. Казалось, еда не насыщала, а только сильнее раззадоривала пустоту внутри, требуя ещё, ещё… Пальцы дрожали так сильно, что куски срывались из рук, падали обратно в плошку, но она снова хватала их, не останавливаясь. Лаэтиция наблюдала молча. Её поза была расслабленной, почти ленивой, но взгляд оставался внимательным, слишком цепким — взгляд хищника, выжидающего момент. Она присела рядом, положив локоть на колено, и чуть склонила голову, как будто изучала Селену. — Так-то лучше, — тихо сказала ведьма, и голос её звучал так же спокойно, как и раньше. — Даже зверь становится смирнее на полный желудок. Селена не ответила. Она слышала, но не воспринимала. Слова будто тонули в гуле голосов в голове, в шёпотах, что становились всё громче, назойливее. Они несли бессмысленные обрывки фраз, рваные, искажённые, но в каждом из них сквозило что-то недоброе. Лаэтиция чуть улыбнулась краем губ. — Ты думаешь, они ненавидят тебя, — продолжила она, мягко, будто сама с собой. — Но ненависть — это тоже привязанность. Пустоту куда страшнее вынести, правда? Селена подняла глаза, не в силах больше жевать. В её взгляде не было ни гнева, ни страха — лишь измождённая пустота, как у того, кто перестал бороться. Ведьма встретила этот взгляд спокойно, не отвела глаз. — Тебя не за что прощать, — произнесла она ровно, словно констатацию. — Но и казнить тебя… не их право. Селена отвела взгляд, уставившись в пол, где тень от зажженного факела дрожала на камнях. Ложка в её руках дрожала, пальцы всё ещё цеплялись за неё, но еда уже не лезла в горло. Голоса гудели всё сильнее — один, другой, третий, и вскоре их стало сотни. Они накатывали, как волны, и каждый шёпот был похож на укус: «Не заслужила… не спасёшься… кровь за кровь…». Она сжала виски, зажмурилась, но это не помогло. — Хочешь, я скажу правду? — Лаэтиция произнесла это тихо, так, будто случайно. — Они не умолкнут. Никогда. Селена резко подняла на неё глаза. Ведьма улыбалась чуть заметно, спокойно, будто знала её лучше, чем она сама себя. — Эти голоса — твои грехи, твои ошибки, всё, что ты пытаешься вытолкнуть из себя. Они будут грызть тебя изнутри, пока не сведут с ума. Или пока… — ведьма склонилась ближе, её глаза блеснули янтарём в полумраке, — пока ты не позволишь мне помочь. Селена смотрела на неё, и впервые за всё время в этой пустоте дрогнула искра — то ли надежды, то ли отчаянного желания вырваться. Но тут же она зажала её в себе, опустив глаза. — Я не верю в искупление, — прошептала она хрипло. — Не верю в спасение. Всё, что со мной происходит… я заслужила. Лаэтиция чуть усмехнулась, наклоняя голову набок. — Вот и прекрасно. Спасение — для слабых. А я предлагаю другое. Тишину. Она произнесла это слово медленно, почти ласково, и оно эхом ударило в голову Селены. Тишина. На миг шум и вправду будто отступил, голоса стихли, словно прислушались. Селена вскинула взгляд. Ведьма сидела рядом всё так же спокойно, но её присутствие вдруг стало почти осязаемым — плотным, давящим. — Тебе нужно лишь одно, — продолжила Лаэтиция, — довериться мне. Она скользнула рукой в складки своей мантии и извлекла тонкий серебристый предмет — асцендент, словно выточенный из лунного света, весь испещрённый древними рунами. Селена замерла, не в силах оторвать взгляд. Артефакт притягивал и пугал одновременно. — Мне кажется, это единственный способ, — Лаэтиция говорила мягко, почти напевно, как будто завораживая. — Как ты уже поняла, я ведьма из рода Беннет. Последние тридцать лет я совместно с одним магом… — её голос на миг дрогнул, взгляд потемнел, будто в нём мелькнула тень воспоминаний, — …мы продумывали одно место… Она провела пальцем по краю артефакта, и от этого жеста серебро вспыхнуло. — Пространство вне времени. Точка, вырванная из реальности. Там можно заточить кого угодно, если соблюсти нужные условия. Это место не существует на карте. Там нет будущего. Нет прошлого. Только вечное повторение одного и того же дня. Селена нахмурилась, но не произнесла ни слова. В голове всё ещё шумело, но теперь гул казался другим — будто голоса тоже насторожились, слушали ведьму. — Тюрьмой это назвать нельзя, — продолжила Лаэтиция и слегка улыбнулась. — Там нет боли, нет страха, нет преследователей. Только ты и день, который никогда не кончится. Она подняла глаза на узницу — спокойные, глубокие, с той самой властной мягкостью, что рано или поздно ломает любого. — Разве это не то, чего ты ищешь? — её голос стал почти шёпотом. — Тишина. Покой. Асцендент в её руке светился всё ярче, отбрасывая серебряные блики на лицо Селены. — И надолго вы хотите меня туда упечь? — голос звучал глухо, но с насмешкой. Лаэтиция не дрогнула. Она лишь кивнула в сторону её руки, где под кожей проступал тёмный символ — змея, пожирающая собственный хвост. Метка пульсировала, будто живая. — Пока мы не найдём способ избавиться от неё, — спокойно ответила ведьма. Селена опустила взгляд. Символ будто насмехался над ней, и в груди поднялась волна отвращения. Губы дёрнулись в кривой усмешке. — Ну конечно. Моё мнение, разумеется, никто учитывать не собирается? — Ну почему же, — Лаэтиция чуть склонила голову, её голос был всё так же мягок, но в этой мягкости сквозила холодная ирония. — У тебя есть выбор. Она выдержала паузу, позволив словам повиснуть в воздухе. — Либо тебя распилят на куски, — ведьма произнесла это почти буднично, как будто речь шла о разделке птицы. — Либо ты согласишься на моё предложение. Селена горько усмехнулась. — Великолепный выбор. Смерть… или вечное ничто. Лаэтиция лишь пожала плечами, как будто это не её забота. — Но я все же намеренна помочь. Я все-таки человек слова. И обязана Люсьену жизнью. — На мгновение её лицо потемнело, словно в воспоминаниях было нечто слишком личное. Затем она заговорила снова, чуть мягче: — Когда он впервые рассказал о тебе… это было лет пять назад. Я подумала — как ты выжила? Девочка из мира ведьм… сифон… без защиты. Без своей магии. Без принадлежности. Я не верила, что ты сможешь прожить и года. А ты выстояла. Выросла. Уцелела. Ещё и с такой тьмой под кожей. Она смотрела на Селену, как учёный на загадку — с интересом, уважением… но без тепла. — И вот теперь… тебе предстоит пережить не смерть, а вечность. Замкнутую. Холодную. Без выхода. Селена отвела взгляд, но пальцы сжались в кулак. Что-то внутри всё ещё сопротивлялось. Что-то не хотело быть похороненным. Голос Лаэтиции стал ниже, тише, почти интимным — но не ради сочувствия, а чтобы не допустить бегства, даже мысленного. — Давай на чистоту, — сказала она, наклоняясь и в её глазах мелькнул отблеск чего-то древнего, могущественного. — Я здесь, чтобы спасти всех остальных, не только одну девочку… — она чуть склонила голову, — прошу. Не сопротивляйся. Брюнетка молчала. В груди было пусто, будто сердце давно превратилось в пепел, но теперь на его месте начинала пульсировать тихая, вязкая боль. Она устало выдохнула, опустив плечи. «Спасти всех остальных…» — пронеслось в голове. А кто был «все остальные»? Мёртвый близнец, который пожертвовал жизнью ради неё? Младшие братья и сестры, которых она не смогла уберечь? Сестра, чья ненависть к ней все же прослеживалась сквозь улыбку? Старший брат, которого она убила по глупости? Гибрид, убивший подругу, а теперь явно желающий забрать и её жизнь? Бывший муж, в чьих глазах горело нечто опасное — не любовь, не сожаление, а обида? Разве она была героем? Разве у неё был хоть какой-то мир, ради которого стоило бы жертвовать собой? «Я не герой», — подумала Селена. — «Я просто… уцелевшая. Изломанная. Опустошённая.» И вдруг — глухой звон в голове. Гудение, как будто в черепе зазвучал старинный колокол. Инаду. Тень внутри встрепенулась, ярость змеёй скользнула по позвоночнику. Вокруг сгустился воздух — потемнел, словно сами тени в комнате ожили, зашевелились, начали виться, как живые. — Нет, — прошипела она, едва слышно. — Нет, не так… Но мысли сбивались. Слишком громко гудело внутри. Слишком темно становилось снаружи. Инаду злилась. Цепи на запястьях Селены глухо звякнули, а кожа под меткой будто обожглась изнутри. И вдруг мысль. Такая простая, что стала невыносимой: А может, это и впрямь есть — освобождение? Быть запертой в тишине. Без нужды сражаться. Без попыток исправить то, что давно умерло. Может, это расплата? Или… наказание? За глупость. За слабость. За тот день, когда погибли почти все из рода Веллингтонов, — из-за неё. Она тогда думала, что сможет сдержать. Что справится. Что боль можно унести в себе, как крест, — и не дать ей сломать остальных. А в итоге? Мёртвые. Один за другим. А она жива. Почему? Только теперь стало ясно — не потому что сильнее, а потому что Инаду выбрала именно её. Селена была сосудом. А теперь — обузой. Голова снова зазвенела. Мир начал плавиться, как восковая свеча, а Беннет, казалось, смотрела сквозь неё. Селена стиснула зубы. Может, она всё же согласится. Но пусть это будет её выбор. Не жертва. Не подвиг. А жестокое, последнее решение.

***

Вскоре, Стефан, лишённый воспоминаний, вернулся к брату в Мистик Фоллс. Мора же не могла забыть. Смерть её ребёнка стала для неё раной, которая не заживала, а гнила изнутри. Она винила всех — ведьм, Клауса, Селену, — но больше всего себя. И когда через месяц до неё дошло известие о том, что Терезы больше нет, её ярость превратилась в ненависть. Терезу убили в Чикаго. Обычный вампир, стремившийся угодить Клаусу, даже не понял, что спутал сестёр. Он жаждал признания, но получил только равнодушие. Терезу похоронили безымянной, её смерть так и осталась случайностью в цепочке чужих амбиций. Теперь, после исчезновения Селены прошло почти столетие.  Время, которое Клаус мог бы назвать пустым, если бы хоть что-то в нём напоминало о тишине. Но в нём было только гудение ярости, вкус предательства на языке, и жажда — не крови, нет, — жажда контроля. Он больше не смеялся. Не позволял себе чувствовать. Всё, что осталось от прежнего гибрида — хищный блеск в глазах и одержимость. Не женщинами. Не любовью. Не даже местью. А проклятием. Той частью себя, которую он всегда не принимал — волка. Той, что вырывалась на полнолуние и делала его… слабым. Неуправляемым. «Грязным» оборотнем. Полукровкой. Он не просто хотел сломать проклятие. Он хотел обуздать его. Годы сливались в безумие. Он вырезал ведьм по одной, гримуар за гримуаром, шёл по следам забытых ритуалов. Он убивал за намёк. Пытал за молчание. Торговал жизнями, проклинал, манипулировал. Клаус Майклсон больше не был королём. Он был зверем в цепях — и пытался сломать собственные кандалы. И однажды — он нашёл способ. В 2010 году, в Вирджинии, на пересечении магических линий, с помощью лунного камня, Елены Гилберт, ритуальной жертвы и предательства — он сломал проклятие. Раз и навсегда. Кровь капала с ладоней. Крик девушки утих. Луна была в зените. И он проснулся другим. Настоящим. Гибридом. Бессмертным. Совершенным. Клаус не остановился. Он вернул семью — Элайджу, Ребекку, Кола, Финна — вытащил их из гробов, где они пылились под его охраной, словно напоминания о предательстве. Он создал армию гибридов. Объявил себя отцом нового мира. Наблюдал за маленьким городом — Мистик Фоллс — словно за доской, где расставлены пешки. Но однажды — всё изменилось. Она была случайностью. Волчица. Связь на одну ночь. Хейли Маршалл. И плод, о котором не знал ни он, ни мир. Дочь. Хоуп. Когда он услышал эти слова, Клаус не сказал ни слова. Он просто смотрел в пустоту. А потом — рассмеялся. Хрипло. Безумно. И впервые за десятилетия — вернулся в Новый Орлеан. Забрал город. Вновь стал королём. Но теперь у него была цель — не власть. А ребёнок. Он боролся за неё. Наконец стал отцом, которого никогда не имел. Сложным. Грубым. Жестоким. Но — любящим. Рядом были Элайджа, Ребекка, даже Кол. Они уходили, возвращались, ссорились, порой ненавидили друг друга. Но он держался. Ради неё. Хоуп была не спасением — она была справедливостью. Он увидел в ней свет, которого сам был лишён. Дочь смотрела на него не как на чудовище, а как на отца. Слово, которое никогда не значило ничего — стало смыслом. Он держал её на руках, когда она плакала. Рассказывал сказки, когда мерцали свечи. Прятал от врагов, как сердце. Он убивал ради неё. И прощал ради неё. Истинную любовь он нашёл не в женщине, а в ребёнке. В той, кто была частью его, но лучше его. Чище. Он любил её так, что сам этого боялся. Любовью, что не знала пределов. Не той, от которой хочется страсти. А той, от которой болит сердце. Но однажды он все же сдался…

Их любовь была странной. Она не знала правил, не укладывалась в рамки. Не рождалась из доверия, как у других, и не держалась на нежности. Это была любовь-хищник, любовь-яд, любовь-рана, которая никогда не заживала.

Они не были друг другу спасением. Они были — испытанием.

Двумя полюсами, которые то притягивались, то отталкивались так яростно, что мир вокруг дрожал.

В ней было больше боли, чем покоя, больше разрушения, чем созидания. Но именно в этом и был её вкус — как у вина, которое обжигает горло и заставляет жадно пить ещё.

Вместе они могли превратить ночь в пепел и пепел в ночь. И, как бы ни лгали себе — друг без друга не существовали.

И потому Клаус, каждый раз вглядываясь в ожерелье, сжимая его так, что почти чувствовал её пульс на металле, спрашивал сам себя: была ли их любовь проклятием? или же настоящим чудом, что подарила ему судьба?