Маленький

      У Изуку выбило воздух из легких, когда он ощутил давно забытую мягкость матраса под собой и тяжесть пухового одеяла сверху. Голова тонула в подушке, а разум в панике и растерянности. Он судорожно прокручивал в сознании последние события. Что-то мрачное, угнетающее нависло над ним тучей, но он, как ни старался, не мог вспомнить, что же такого необычного происходило перед отключкой.       Иначе ощущался не только мир вокруг – мир внутри тоже. Чувство было совсем далеким, но в то же время маячило где-то совсем близко. Такое тихое, что ничего не разобрать, но одновременно оглушающее. Где-то на поверхности плавали отрывки последних воспоминаний. Он знает, что сбежал из Юэй, что их загнал в угол Все За Одного, что он сражался с Томурой, что все теряли по частице (или части) себя в борьбе за жизнь и свободу.              То, насколько резко ощущение реальности – если это была она? – нахлынуло на него, убеждало, что это точно не просто сон. Он явно упускает что-то.              Он вздернулся, открыл глаза, и первое, что понял – Шигараки рядом нет. И его раненых одноклассников, и полностью сотканного заново Бакуго, и учителей, ужасающе опасно балансирующих на грани конца тоже. Но где он?              Оглядевшись, он наткнулся на Всемогущего напротив. Не того тощего, блеклого инвалида с Марианскими впадинами вместо глазниц, а сильного и непоколебимого: одетый в яркий костюм и по-крутому выставивший накаченные бицепсы перед собой, герой смотрел на него с глянцевого плаката и улыбался так, будто быть номером один – плевое дело. У изголовья кровати тоже стоял Всемогущий — в другом костюме и другой позе, но с той же голливудской улыбкой. На этот раз он был трехмерный и балансировал на одной ноге в своей популярной позе «Детройтский смэш».              Насчитав еще примерно пятнадцать лиц Символа мира на стенах и полках, Изуку повернул голову в сторону рабочего стола, так и не поняв, что происходит. Должно быть, это все-таки сон. Точно, он спит. Его просто вырубило от нехватки кислорода, крови и всей прочей жизненно важной херни. Вот он сейчас возьмет, подойдет к столу, стянет с полки один из многочисленных блокнотов с записями о героях, и тот развеется прямо у него в руках.              В руках. У него были руки.              Он судорожно вздохнул и поднял их на уровень глаз. Они на месте, хотя не должны были. Они целые и без дефектов, хотя не должны были. Они маленькие, детские, хрупче спичек, хотя не должны были.              Мидория подскочил на ноги, непонимающе щурясь. Картинка перед глазами пошла кругом, но не от недостатка гемоглобина, как раньше. Он просто не мог перестать вертеть головой в разные стороны, щупать свое лицо, переминаться с ноги на ногу и убеждать себя, что он ошибается. Все попытки были прерваны зеркалом, стоящим около комода и уляпанным выцветшими от попадающего на них солнца стикерами.              Большие глаза, огромные и по-невинному круглые щеки, ступни раза в четыре меньше нужного...              «Я снова маленький». – Осознание свалилось на него ушатом ледяной воды. Сердце где-то потерянно ухнуло, но Изуку не был готов ни морально, ни физически идти его искать.              После относительно недолгой игры в гляделки со своим отражением, все больше вводящим его в ступор, Изуку пулей ломанул на кухню. В этом коридоре он не был так давно, что планировку квартиры пришлось усердно вспоминать, будто он пришел в гости, а не очнулся в родном доме. Сложнее, чем вспомнить, куда идти, было рулить своими несолидными габаритами: мало того, что он и шестнадцатилетним бы промахнулся мимо угла с непривычки, так его маленькое тело совсем не соответствовало импульсам. Чтобы поднять свои крохотные ладони к лицу не требовалось столько силы, поэтому он пару раз заехал себе по лбу и подбородку. А на поворотах и в дверных проемах Изуку шатался так, будто был под чем-то. Эта мысль становилась все более навязчивой.              Изуку проверил на тумбочке в прихожей календарь, до которого пришлось позорно допрыгнуть, и узнал, что сегодня тот же день апреля, что и тринадцать лет наза... вперед? Рефлекторно Изуку начал в уме накидывать идеи, связанные с происходящим. Была ли это причуда? Может, гипноз? Хотя, был бы это гипноз или что-то подобное, скорее всего, Все За Одного воспользовался им раньше. Может, он просто умер на войне, и теперь ему снится какое-то очень хорошее воспоминание... Или он в коме? Немного утихомирив свои мысли, он подошел ближе к кухне, таясь за углом и осторожно выглядывая.              У обеденного стола, держа в руках пеструю вазу со свежими медуницами, стояла Инко. Внутри что-то колко сжалось, а желудок явно решил проверить на прочность его рвотный рефлекс. Он не видел свою мать чуть ли не с самого начала войны, не давая никому с повышенным чувством сопереживания подойти ближе, чем на сто метров. Конечно, заботливая Мидория приходила к нему, и даже не раз, но все это Изуку помнит едва ли лучше, чем осознает, что сейчас происходит.              – Изуку? – Оклик заставил его сфокусировать расплывшийся взгляд на матери вновь. Смотреть ей в глаза было странно, страшно и стыдно. Он бросил ее тогда, перед войной, заставил переживать, а у нее ведь и так сердце слабое... – Ты проснулся? – Ее чистые, честные и искрящиеся нежностью глаза оглядели с ног до головы и наконец нашли его собственные, растерянные, пронизанные болью и горькой печалью.              Нет, мам, не проснулся. Не хочу просыпаться. Здесь ты, здесь мы, здесь все, как раньше.              Изуку опомнился – как раньше уже не будет. Даже если это сон, смотреть его с чистой совестью он уже не сможет.              – Привет. – Он впервые подал голос с того момента, как его встретил Всемогущий, наблюдавший за ним с полки над кроватью, но лучше бы он и дальше молчал. Потому что его подросткового, переломного тембра, как не бывало: он пищал не хуже резиновой игрушки для собак, совсем бесконтрольно и беспорядочно вытягивая противные гласные.              Он так и стоял бы столбом, не раскинь Инко руки для объятий. Она наклонилась, ребенок рванул к ней, мир перевернулся. Понадобились все силы, чтобы не зарыдать, как он любил делать раньше. С началом войны эту унаследованную привычку пришлось истребить, но то было работой не самого Изуку, а обстоятельств, окруживших и окунувших его в палитру безысходности. Все-таки, поразмыслив немного, он пустил скупую слезу в шелковую ткань блузки, ведь он обнимал ее. Она была рядом.              – Изуку, милый, что такое? Кошмар приснился? – Закудахтала мать, хватая платок со стола.              Да, мам, кошмар. Он улыбнулся. Это все был один большой кошмар.              

***

             Спустя несколько дней он на горьком опыте научился использовать ровно столько силы, сколько действительно требовалось, чтобы управлять этим несносным телом карапуза. Изменения в поведении не остались незамеченными матерью. Ребята со двора тоже странно на него поглядывали, но это не важно. Что на самом деле беспокоило Изуку, так это Каччан, которого среди них не было. Странно. Инко, в свою очередь, пыталась повлиять на угрюмо-спокойное состояние сына любыми известными ей способами: кацудон, мороженое, фильмы про героев и игры в спасателей. В конце концов, ее последней надеждой стал психолог.              Изуку отказался, мысленно фыркнув. Сейчас-то ему психолог на что? Теперь он ребенок, а не герой на мировой войне. Солнце снова настолько яркое, что обжигает глаза; трава по пояс, а значит его чемпионство в прятках неоспоримо – впервые Мидория так сильно гордился своим цветом волос. Да одни деревья чего стоят: раньше Изуку мог с легкостью запрыгнуть на вершину, устроив засаду в листьях. Сейчас же он годился разве что на роль кустика у самых корней.              Все это раздражало, потому что он привык быть уверенными в своих силах. Но в то же время... Успокаивающе, почти обезоруживало. Все вокруг было таким беззаботным, тихим. Никаких геройских обязательств, никакой тревоги от поджидающих опасностей, никаких кровожадных и психически нестабильных злодеев. Нет, они, конечно, не исчезли: с ростом причуд в мире выросла и преступность. Но грабежи или непристойные граффити сильно отличались от дыры в груди Бакуго, Тодороки, горящего со всей своей семьей, Шинсо, истекающего кровью везде, где только можно. Это все отличалось от того, как ему самому разрывало не только руки, но и душу.       О, он абсолютно точно собирался использовать этот шанс по полной, даже если это спланированно злодеями. Даже если это приведет его прямо в объятья его врагов. Он воспользуется этим и пойдет на риск. Нахмурит брови и стиснет зубы, как делал это всегда, но вцепится в эту необъяснимую возможность и руками, и ногами, и всем, чем только можно.              Не изменяя традициям, маленький Мидория, пока его возраст позволял не ставить гештальт беспричудности, заступался за всех детей во дворе, которые выглядели хоть немного обиженными или расстроенными. Несмотря на скудную рутину четырехлетнего ребенка, он с гордостью высказывал все свои красочные мысли хулиганам и даже мог прописать по чужой пухлой жопе. Разительные отличия от его первого детства. Не верилось в реальность происходящего. Убедиться, что это навсегда, было еще сложнее, так что Изуку решил отыграться по полной, раз подвернулся такой удобный случай.       Мелкий он сохранил всю пылкость себя семнадцатилетнего и считал невероятным упущением не изменить что-то в новой жизни. Моментами приходилось выбираться из дереализации – бездействие нервировало. Сидишь чистыми, выстиранными штанами в грязной луже, пальцем ковыряешь подводный тоннель для шпионской миссии, латаешь из опавших листиков миниатюрную базу героев и ни о чем не думаешь. Нет вселенской угрозы в лице самого могущественного злодея в истории, нет душераздирающих криков гражданских, на которых рушится очередное здание...       В какой-то момент у Изуку промелькнула мысль: «Я заслужил». Он сердито стер ее из головы. Тогда это было его долгом – видеть кошмары по ночам, ощущать боль во всем теле, терять и разочаровывать близких людей, но во что бы то ни стало спасать гражданских. Ради мира во всем мире.       Изуку все еще не был уверен: вдруг он проснется в ближайшие тридцать минут в лаборатории Все За Одного? Но он старательно заставлял себя погрузиться в приятную иллюзию беззаботности.              Теперь можно снова бояться собак, ибо они больно кусают за задницу; теперь можно снова забыть все плохие слова – притвориться, что понятия «беспричудный» и «бесполезный» ему незнакомы.       Его отдушиной было наблюдать за детьми во дворе: как они трясут головами и утверждают, что не узнают его. Конечно, не узнают. Вам, придурки причудливые, четыре, а ему четыре плюс фантомные семнадцать.              Что его больше всего удивило – это появление Каччана. Именно оно заставило его еще разок задуматься, точно ли это то же самое, уже прожитое им детство, а не уловка врагов, предсмертная галлюцинация или побочка от наркотических обезболивающих. Кацуки решил показаться спустя неделю пребывания в прошлом, что, конечно же, успело обеспокоить Изуку: существует ли вообще семья Бакуго в этом мире? Но вот, самый младший и самый взрывоопасный из них появился, как снег в июле, прямо посреди прогулки.              Мидория проводил дни на детской площадке, заставляя мать, пока солнце не сядет, таскаться за ним по душным горкам и каруселям, лишь бы отловить Каччана. Каждый раз он молился увидеть его как можно быстрее, до прихода злодеев. (Тревога по поводу возможной охоты за ним никак не отпускала). Надо сказать, что хитрый план сработал, но мальчик явно переоценил свои возможности. Потому что, как только блондин предстал перед его глазами, Изуку уронил челюсть в песочницу. Мир вокруг внезапно остановился. Кацуки Бакуго выглядел точно так, как должен был выглядеть четырехлетний он, но взгляд, которым он одарил друга детства, совершенно отличался. Не было громких криков, не было взрывов, похожих пока что на треск петарды и не более. А главное – не было победоносной наглой ухмылки от уха до уха.              – К-Каччан? – Робко произнес он, опуская игрушечную лопатку в песок.              Кацуки немного посветлел, открыл рот, чтобы, вероятно, поздороваться в ответ, но замер, будто что-то мешало ему говорить. Спустя еще несколько закосов под булькающую рыбу в аквариуме, он наконец выдавил:              – Изуку?              Изуку заревел.              

***

             У Изуку появилась неожиданная любовь к пряткам, потому что он всегда выигрывал. Даже Сотриголова похвалил бы за то, как он адаптировал свои навыки скрытности к телу четырехлетнего ребенка. Правда, с появлением Кацуки стало сложнее – он каким-то образом умудрялся найти его чуть ли не в первую очередь. Не считая имбецилов, считавших хорошим укрытием ствол дуба.              – Бакуго! – Завопила одна забавная девочка с хвостиком набекрень. – Это нечестно! Почему ты меня опять первую нашел?              – Потому что ты пряталась под дырявой скамейкой на самом видном месте? – Удивленно предположил Изуку, с намеком поднимая брови. Взрывчик рядом загоготал (если к детсадовцу вообще можно применить такое понятие смеха).              Девочка возмущенно крутанулась в его сторону и громко спросила:              – А ты откуда знаешь?! Ты прятался вообще с другой стороны площадки! – То, как она шепелявила и обрызгивала слюной всех вокруг, будто поливайка в клумбе, заставило мальчиков переглянуться.              – Серьезно, ты буквально сидела в этой дыре. Еще и юбка из-под скамейки торчала.              Она в ответ опять истерично завизжала, но Изуку вдруг вскинул руку:              – Тише! – Кацуки увидел, как он сосредоточенно вслушивается, и сделал то же самое. Недалеко раздался голос Инко. – Меня зовут есть! – Он развернулся в направлении своего дома, но потом остановился и глянул на друга. – Пойдешь? – Тот кивнул и помчался следом.              Дружить с Кацуки было странно. Совершенно не похоже ни на одно из старых воспоминаний. Иногда, когда думал, что его не видно, блондин кидал подозрительные взгляды в его сторону. Изуку тактично делал вид, что не замечает. Хотелось насладиться мирным общением до того, как все покатится коту под хвост. Зато дружить с ним было определенно выгодно: Кацуки жрал как не в себя, а Инко почему-то не волновало, что ее сын уже наелся. Для таких случаев существовал сидящий рядом взрывчик, болванчиком кивающий на предложение о добавке.              – Я не голоден... – Нервно говорит Изуку на уже пятое предложение о дополнительной порции кацудона. Инко в очередной раз озабоченно вздыхает, но высыпает рис с мясом в его тарелку, а потом отворачивается, чтобы поставить чайник.              – Давай сюда! – Шепчет Кацуки и меняет их тарелки местами. Зеленоглазый глупо хихикает, качая ногами и не доставая ими до пола. Хотя куда уж там, это пол до его ног не достает. Не дорос еще.              

***

             Первая их совместная проделка была в понимании маленького Изуку масштабной и немыслимой. В понимании Изуку взрослого – это было сродни разминке на тренировке в Юэй. Пришлось признать, что в теле четырехлетнего ребенка это требовало больших усилий. Суть маленького хулиганства, из-за которого он потом долго не мог смотреть матери в глаза без стыда, заключалась в том, чтобы свинтить ночью из домов и вместе пойти искать героев. Вот так просто, и вот так глупо.       Зеленоволосый ничего не мог поделать со своей тягой каждый раз убеждаться, что этот мир такой же, как и его родной (не считая Каччана), поэтому постоянно искал повод невзначай узнать что-нибудь о близких людях из прошлой жизни. На самом деле, Изуку хранил дома в ящике под столом, за вторым дном, стопку дневников с воспоминаниями о Юэй, одноклассниках, средней школе, войне и Лиге. Все это он записывал преимущественно ночью, чтоб наверняка.              Поэтому, когда в сумерках в его окно звонко прилетел камень, он подпрыгнул на своей подушке, раскидывая по всей комнате канцелярию. Голова вдруг загудела от резкой смены деятельности, переходя от анализа прошлого к судорожной панике в настоящем. Изуку, стараясь не скрипеть, аккуратно поднялся с кровати и подошел к окну, еле заметно отодвигая шторы, чтобы увидеть, кто пришел по его душу.              Всего лишь Каччан. Всего лишь Каччан в половину второго ночи. Фантастика.              Он медленно приоткрыл окно и высунулся наполовину. Слава богу, они жили всего лишь на втором этаже, нестрашно. По крайней мере, прямо сейчас гораздо страшнее было разговаривать с Кацуки, с невозмутимым видом изрекающим:              – Выходи.              – Куда?              – Ты говорил что-то про ночных героев. Шевели булками.              Изуку взвесил все за и против. Подумал, стоило ли ему поразмышлять еще или хватит. И ответил:              – Тогда иди погуляй, подожди. Мне надо выбраться, чтобы не разбудить маму.              Друг фыркнул, но послушно развернулся и отправился наматывать круги вокруг дома, спрятав руки в карманы своей темной маленькой толстовки. Он в это время задумался, как провернуть этот план-капкан, и вдруг вспомнил, что на одном из патрулей во время стажировки им вообще-то уже приходилось вытаскивать заложницу из окна при помощи подручных средств.       Тогда они связали длинную цепочку из полотенец. Инко как нельзя кстати хранила в его шкафу коллекцию зеленых тюлей разных оттенков. Изуку облегченно вздохнул, когда понял, что из комнаты выходить вообще не придется – под кроватью оказались новые спортивные кроссовки, купленные дня два назад и так и не открытые.              Мальчик оглядел спальню, раздумывая, как бы так неподозрительно себя прикрыть, чтобы уж точно не облажаться с внезапным приключением. Через три минуты он закидал свою кровать коллекционными плюшевыми игрушками Всемогущего, после чего накрыл их одеялом. Соорудив более-менее правдоподобный муляж, он отошел к шкафу, вываливая из него все аккуратно сложенные занавески и мысленно умоляя мать о прощении. Кинув взгляд на кровать, гордо подумал:              «Ну прям как будто я сплю».              Через десять минут Изуку вылез в окно по канату из тюлей, смотал его и запихнул в кусты. Как раз к этому времени подошел нагулявший четыре круга Кацуки, скептично поднял бровь на куст-тайник и с ухмылкой саркастически произнес:              – Как ловко мы всех обманули.              – Ты во мне сомневался?              – Разве что в твоем неумении не спотыкаться о свои ноги, сопляк.              – Лучше молчи. Куда мы пойдем?              Тот махнул рукой, мол, за мной, и двинулся вдоль деревьев по известному только ему маршруту.              – Я помню, ты рассказывал, что тебе приснился герой со смешным именем, но крутой причудой. Я нашел такого.              Изуку распахнул глаза и попытался затушить тревогу в своей голове. Как-то раз он, прикинувшись, что ему во сне явился непонятный и нетипичный герой, завуалированно рассказал блондину о Сотриголове. Он как раз писал разворот о нем и очень сильно переживал, в порядке ли его бывший классный руководитель и существует ли в этом мире вообще. Настолько волновался, что не заметил, как начал бормотать. Внезапно слишком заинтересованный Кацуки потребовал подробностей. Пришлось лгать.              – К-как его зовут?              – Не поверишь, – он хохотнул, но звук получился неправильный, будто с натяжкой, – Сотриголова.              Сердце ухнуло в пятки. Изуку от потрясения резко остановился. Пришлось импровизировать на ходу, когда взгляд друга стал слишком настойчивым до объяснений:              – О-о! Да ладно? Я его очень люблю! У меня есть фигурка с ним, ха-ха. – Хоть это и не было ложью, Кацуки все равно не повелся на наигранно-радостную интонацию, однако комментировать не стал. – Так мы идем смотреть на его патруль?              – Да. – Просто ответил он и повел их по улицам Мусутафу.       После, той же ночью, Изуку с восхищением щебетал о Сотриголове, замечательном и невероятном. Наблюдая, как тот летает по крышам, Бакуго ни о чем не жалел.              – Хочу быть таким героем, как он. – С восхищением прошептал его друг, затаив дыхание, когда в ночной темноте герой сражался с преступником считай без причуды. Кацуки почувствовал, как что-то неприятно кольнуло внутри, ведь раньше такие фразы принадлежали только Всемогущему. Неужели его друг выбрал себе другого кумира, а ему не рассказал? Как вообще можно выбрать кого-то кроме номера один?              В любом случае, эти мысли испарились из его головы быстрее, чем испаряется кипящая вода, когда взор красных светящихся глаз устремился на них двоих. Заглушив рукой тихое ойканье рядом, блондин резко дернул друга на себя и дал деру за угол, волоча Изуку следом и шипя, чтобы тот поторапливался.       Когда этого не случилось, он злобно оглянулся. На этот раз дернули уже его. Зеленоволосый тащил их на небольшую парковку для великов и самокатов. Они присели, стараясь быть незаметнее. Стоило согласиться, что найти укрытие — это гораздо более жизнеспособный план для двух маленьких детей, чем погоня.              Они наконец спокойно выдохнули, когда Айзава, особо не задерживаясь на полупустой стоянке, промелькнул в переулке и исчез.              – Смотри. – Кацуки мотнул головой в сторону непристегнутого велика, стоявшего совсем рядом. – Давай?              – Давай.              Изуку пихнул его к рулю, подождал, пока другой усядется, и уместился на решетке сверху над колесом. Импровизированная сидушка заскрипела, как старая ржавая задвижка, но жалко ее не было совсем. Сохранность собственной задницы была дороже. После сомнительного «погнали» они вырулили из переулка и оставили позади обедневшую на один велосипед стоянку.              – Гони давай, вдруг он вернется проверить!              – Да я кручу, как могу!              – Придурок, крути, а не кричи!              – А что, по-твоему, делаю? – Ответил раздраженно Бакуго, сжимая руль так яростно, что запах подгорелой резины добрался до Изуку.       – Надо же, как ласково ты прижимаешь ладони к рулю, Каччан...              – Да завали!              Запыхавшийся от адреналина Мидория сидел на подоконнике той же ночью и думал, что жертва маминых тюлей более чем оправдана. Зато теперь у них есть новый велик... наверное?              

***

             Изуку семь лет. Ему предстоит идти в школу. Изначально хорошей идеей показалось зачисление куда-нибудь онлайн, чтобы избежать проблем с другими детьми и скучных уроков каллиграфии. Очевидно, двадцатилетнему ему это не нужно ни в каком виде. Однако, предлагать маме попробоваться в экстерн-школу для одаренных было волнительнее, чем казалось изначально. Исключая дневники для анализа героев, он все детство пинал балду и особой одаренности не проявлял.              Изуку совершенно искренне не считал себя виноватым в том, сколько радости ему приносили обычные мелки. Последние два года он подбирал осколки кирпичей и рисовал мультяшные версии героев возле их агентств. Те выкладывали их на странички в сетях в качестве соревнования.       Изуку подумал, что большего от него в этом жестоком мире пока не требуется. В целом, правильно подумал. По крайней мере, Каччан думал так же, поддерживая любую его авантюру и с радостью приглашая пробовать свои. Это, на самом деле, сильно льстило. И крайне настойчиво вызывало у Изуку сентиментальные истерики по ночам. Он перебирал яркие события прошедшего дня в голове и сопоставлял их с черно-белой картинкой жестокой войны, которую прошел несколько лет назад. Чем больше он контактировал с Кацуки, тем больше воспоминаний подкидывало его измученное сознание: Каччан, лежащий в луже крови с дырой вместо сердца; Каччан, отталкивающий его руку на протяжении всей прошлой жизни; Каччан, поджигающий по любому поводу его одежду и вещи.              Пока что на Изуку не было ни одного шрама, хотя бы отдаленно напоминающего звездочки взрывов, и как же он был благодарен. Конечно, он не станет упоминать об этом, особенно при человеке, который стал их причиной. Вот подходит к тебе друг и внезапно выдает что-то вроде «чувак, спасибо, что не избиваешь меня, как боксерскую грушу!». У них с Кацуки была эта хрупкая связь доверия и симпатии, совершенно неожиданно откуда-то появившаяся, и он не собирался к ней прикасаться.              По крайней мере, пока Бакуго не сделал что-то настолько глупое, что перевернуло мир Изуку с ног до головы.              

***

             Изуку уже десять. Хотя он таки попал в школу для продвинутых, дома украдкой нарешивал задания для старших классов. Благослови онлайн учебники, иначе он засыпал бы на уроках. Что было удивительно – за ним сюда настойчиво последовал Каччан, делая успехи в обучении чуть ли не большие, чем сам он. Изуку слепо списывал это на крутость, превосходство и невероятность своего друга.       Ходить в эту школу было легко, потому что пока он занимал (попеременно деля его с Кацуки) первое место в рейтинге успеваемости, никто не смел говорить о его беспричудности. Это также уяснили все, кто пытался придраться к нему на физкультуре: еще в первом классе маленький Мидория записался на всевозможные кружки, связанные с физической подготовкой. Отходил на бейсбол, потом позанимался полгода плаванием, месяц попыхтел на тхэквондо, но понял, что не его, а теперь был любимчиком у преподавателей танцев, бега и паркура. Это больше всего походило на героическую практику в прошлой жизни. Хотелось чего-то знакомого в повседневности.       И все-таки на школьных уроках физкультуры лидировал Кацуки, который, несмотря на отличия в характере, все еще храбрился стать невероятным героем. Почему-то в этом детстве у него не было навязчивой, крышесносной идеи стать героем именно номер один, убедить всех, что он лучший на планете, а остальные – никчемный мусор. Конечно, все, кто не он, оставались статистами, недостойными внимания и уважения, но блондин перестал орать об этом во все стороны. Не успех ли?              Зато весь свой запал блондин с радостью ушатом выливал на людей, смеющих хоть немного несправедливо относиться к другим ребятам. Он никогда не признает себе, но в основном это касалось Изуку. Так один раз отхватил новенький пацан, переведенный к ним в четвертом классе. Парень почему-то наплевал на все предостережения одноклассников, уже научившихся держать рот на замке в присутствии Бакуго Кацуки. В лучшем случае – вообще к нему не приближаться ближе, чем на десять метров. Но это уже на ваше усмотрение (желание жить).              Парень был тупой. Прямо как угол, градусную величину которого он позорно не мог рассчитать у доски перед всем классом. А потом решил повыебываться, будто самый умный на уроке аналитики. Это разве что смешило, новенький был нелепым. Изуку владеет этим предметом от и до, и это общеизвестный факт. Остальные могут туда даже не ходить. Очевидно.              Поэтому, когда весь класс смиренно молчал, слушая Изуку, гениально разбирающего причуду одного из учителей, мальчик кипел на заднем ряду в своем негодовании. Прозвучал звонок, все выкатились из класса, осталось лишь несколько человек, крайне бережливых в плане энергии и не торопящихся уходить.              – Эй, ты!              Изуку мог бы не оборачиваться – он создал себе репутацию, далекую от «эй, ты», но возглас пришелся ему прямо в ухо, а такое вряд ли можно считать ошибкой. Поэтому он поворачивается, приподнимая бровь, что явно не тянет на уровень четвероклассника. Ну ничего Изуку не мог с собой поделать. Было трудно тухнуть в теле ребенка и пытаться соответствующе отыгрывать, легче казаться гениальным изгоем-отшельником со странным чувством юмора и нетипичным поведением. Даже если со стороны это выглядело нелепо.              – Изуку Мидория. – Учтиво поправил он новичка и доброжелательно улыбнулся. – Приятно познакомиться. Ты чего-то хотел?              Рядом сторожевой собакой материализовался Бакуго, готовый оскалить зубы в нужный момент. Зеленоглазый мог поспорить, что он с радостью набросился бы на любого его врага. К счастью, пока что единственными врагами были всего лишь пчелы. Но даже тех, кто просто делает мед, блондин когда-то пытался поставить на место. Не вышло. В конце концов, они носились от пчел по всему округу после слишком храбрых пинков улья на спор.              – Ты! Придурок! Кем ты себя возомнил!              Мидория смахнул приветливую улыбку и ровно встретил взгляд нового одноклассника:              – Поясни?              – Да что ты можешь знать о причудах, кусок мусора! – Пыхтел мальчик, брызжа слюной и топая ножкой.              Внезапно голос подал Кацуки:              – Ты угораешь? Он буквально последние сорок пять минут раскладывал на запчасти причуду, которую до этого ни разу не видел, и делал это чертовски гениально, пока ты отсиживал свою жирную жопу и молчал в тряпку.              Объективно, что ж.              Бедняга, облитый дерьмом, раздулся, как воздушный шарик:              – А что ты его защищаешь?! Он сам не может ничего, да? Конечно! Только прикидывается, бесполезный беспричудный кусок дерьма! Все, что ты можешь – лизать жопу другим, а не думать, что на что-то способен без причуды! – Честно, если бы Изуку было не все равно, то возможно удивился бы такому словарному запасу и смелости десятилетки. Проблема в том, что реальность противоречила условию. Вишенкой на торте была его дружба с матершинником Каччаном уже второе детство подряд.              Изуку не удержался и заехал школьнику по несимпатичному лицу.              – Ой, извини, проверял, выльется ли у тебя что-нибудь изо рта. Кажется, там очень много помоев, как и в твоей голове.              – Да как ты смеешь! Ты забыл, что я лучше тебя? – Изуку откровенно начинало надоедать проигрывание одной пластинки по бесчисленному кругу. В то же время подогревалось желание выкинуть гаденыша в окно. Давно никто с ним так не обращался, а посмотреть – и даже поучаствовать! – в шоу хотелось, чтобы раскрасить неинтересную жизнь обычного четвероклассника. Все-таки, он до сих пор не знал, когда та оборвется.              – Лучше? Чем? Тем, что у тебя есть никому нахер не нужная мутационная причуда присосок на пятках? Ты че, дурной? Она явно не дает тебе особых улучшений в скудной мозговой активности и уж точно не помогает догнать мой рейтинг по всем предметам.              Небольшая, редкая группа зевак в лице их одноклассников оценивающе замычала на этих словах – отрыв действительно был большой, а превзойти Изуку в дуэте с Кацуки было априори невозможно. Мальчик, не ожидавший такой дерзости от обычно тихого отличника, сам робко зашевелил ртом, но так и не смог вернуть прежний уверенный тон.              – К-как ты смеешь так со мной говорить! Я бы на твоем месте надеялся, что какой-нибудь вонючий старикан перед смертью отдаст мне свою никчемную причуду, хоть появится возможность узнать, каково быть человеком, собака!              – А у тебя причуд, что ли, дохера?! – Взъярился Кацуки, разгневанно нависая над ублюдком и потрескивая искрами в ладонях. – Ты, блять, никто, шавка блевотная! Ты годишься нахуй только в лабораторные крысы, чтоб стать чудищем на побегушках и с мозгом наружу, хотя мозга у тебя в принципе нет! Подтирал бы жопы по приказу своим вонючим языком и был бы счастлив, раз на более осмысленную деятельность не способен! Вышел нахуй, пока...              У Изуку отвисла челюсть. Услышав, как кто-то из зрителей хихикнул о том, что бедняга не знает, что передавать причуды невозможно, он пробормотал себе под нос:              – Ага, сожру волос вонючего старикана и обрету суперсилу...              – ...я тебе кабину к ебеням не сн- Что? Изуку, что ты сказал?              – Кацуки, что ты сказал?              Бакуго вылупился на Мидорию. Мидория вылупился на Бакуго. Внезапно про глупого слюнявого школьника забыли. Блондин взорвался. Буквально. По кабинету разошелся запах сгоревшей карамели, переплетающийся с вонью от подожженной школьной формы. Изуку быстро схватил за руку друга, вывел из класса, едва пробившись через толпу заинтересованных школьников, и помчался во двор.              

***

             – Каччан.              – Деку.              Изуку неверяще посмотрел на друга. Во втором детстве его еще ни разу не назвали этим прозвищем. Кажется, Каччан даже не задумывался о подобной возможности. Они стояли друг напротив друга на детской площадке за школьным забором, удачно пустующей и позволяющей не заботиться о лишних ушах. Кацуки шепотом, на грани слышимости, немного неуверенно произнес:              – Всемогущий?              – Ному? – В тон ему ответил зеленоволосый. Голос был тихим, но Изуку не знал, из-за потрясения или страха слежки. Как в сказке – назови имя, и он сам явится к тебе, чтобы разрушить жизнь. Плечи блондина чуть опустились, и он, не веря в абсурдность происходящего, продолжил:              – Один за всех?              – Шигараки Томура?              – Шимура Тенко.              – Юэй.              – ...тринадцатый журнал анализа героев?              – Война.              Они в унисон выдохнули и так же одинаково замерли. Кацуки держался, пока из огромных зеленых глаз напротив не полились слезы, а потом робко протянул руку другу. Так же, как когда-то протянули ему. В ответ на это Изуку, булькая, попытался выдавить что-то похожее на «Каччан» и упал на него, вжимаясь так, будто он мог куда-то исчезнуть. Тот в ответ сжал руки на чужой спине, не зная, что еще делать. Точно так же Изуку рухнул на него в день, когда они с классом пытались вернуть его обратно в Юэй. Иронично, что прямо сейчас на небе тяжело сгущались невеселые тучи. В тот день шел проливной дождь.       – Как давно ты?..              – В четыре года. – Всхлипнули в ответ, и блондин всерьез задумался над тем, что сегодня его явно нарочно обделяют кислородом, потому что вдохнуть так и не получалось. Не хватало сил даже тихонечко проматериться, и это огорчало. Вот прям часть его отняли.       Он опустил взгляд на кудрявую макушку, прижимающуюся к его сердцу, и будто пытался найти в ней ответы на свои многочисленные вопросы. Кацуки так и не смог ничего произнести. Он аккуратно отодвинул от себя друга, упорно растирающего руками и так красное лицо, и развел его ладони в стороны, чтобы заглянуть в глаза.              – Пойдем. Нам есть что обсудить.              Изуку ойкнул от упавшей на лоб капли, но не успел возмутиться, как они начали барабанить по горке рядом и атаковать их самих.              – Да. Пойдем. Ты не любишь дождь. – Блекло улыбнулся он и потянул за руку. В который раз за день что-то громко упало внутри Кацуки, и он не мог понять, было это сердце или булыжник, все это время не позволяющий смотреть на зеленоволосого мальчика без вины.              Они быстро вернулись в класс, топая грязной от луж обувью по вычищенным коридорам, и забрали вещи с парт, невзирая на идущий урок.              – Бакуго, Мидория. Объяснитесь. – Потребовал учитель, которому уже, похоже, рассказали о главных событиях перемены. К несчастью, это был математик, как осел, все время подозревающий их в списываниях. Было бы, что списывать, честное слово.              – Извините, сенсей. – Вежливо обратился Изуку, закидывая в портфель учебник. – Каччану стало плохо после того, как один из одноклассников спровоцировал у него нервный срыв, что повлекло неконтролируемую активацию причуды, так что мы уходим. Моя мама нас ждет.              – Мидория, ты совсем бессовестный? Как ты смеешь так хамить учителю? Это ж где такое видано!              – Я был с вами максимально вежлив. Не поверите, моя совесть предельно чиста.              – Когда успел отмыть? – Послышалось сзади, и, несмотря на все недавние события, хотелось дать Кацуки пинка под зад.              Прежде, чем учитель успел что-то сказать, они вылетели из кабинета и побежали вниз.              – Че он тут делает вообще? Как его на работу взяли?              – Возьмут любого. Странно, что не уволили. – Ответил зеленый, а потом опомнился. – Подожди, у меня в шкафчике есть зонт. Ты промокнешь.              – А ты типа нет?              – А я типа и так мокрый, потому что ты бежал сюда под моим пиджаком. Не выебывайся.              

***

             Кацуки убито смотрел на постер Всемогущего, сидя на мягком ковре и опираясь спиной на дверь. Говорить не было сил. С того момента, как он узнал, что мелкий Изуку оказался Деку-героем-войны, прошло две недели. Все эти дни были максимально обескураживающими, в какой-то степени неловкими и такими сложными – в один момент он даже пожалел, что узнал об этом. Зато все встало на свои места, многие мелочи, сбивающие Кацуки с толку, получили свое объяснение.       Сначала это казалось просто сном. Потом тоже. Ну, вообще-то довольно долго. На самом деле, позвольте ему выбирать, и он назовет происходящее настоящим кошмаром. Поначалу каждый день Кацуки просыпался не от теплых лучей солнца, как хотелось бы, а от панических атак. На площадку и на улицу не выходил по той же причине: все время мерещились ублюдки Шигараки, мечтающие выпотрошить всю его семью и Деку в придачу.       В конце концов, он смирился: сон казался безобидным, даже если это приведет его к верной гибели. Слишком реалистично. Кацуки не хочет, чтобы это заканчивалось. Потому что здесь был Изуку, который не боялся его даже маленьким. Тут был Изуку, способный дать отпор кому угодно и все еще протягивающий ему руку.              Кацуки понял для себя две вещи: в чем-то его друг из этого детства был точной копией себя из прошлого, а в чем-то – полярно отличался. Он отчаянно проживает каждый день с таким рвением, будто завтра может не настать. Будто исключает для себя понятие «жалеть о неслучившемся». Вот прям сорванец, влезающий в любую аферу, но при этом такой же предусмотрительный и спешащий на помощь к каждому второму (первому).       Кацуки и сам изменял своим старым дерьмовым привычкам: поступал более осознанно, зрело. Иногда он ловил такие же слишком понимающие и слишком недетские взгляды зеленоволосого, но всегда отмахивался от этого. Убеждал себя – просто показалось.              Похоже, не показалось. Все еще дико это осознавать.              Не менее важной была другая проблема: что дальше делать. Потому что они оба планировали позволить себе просто наслаждаться второй жизнью. Но теперь их в этой лодке двое, и все стало слишком неловким. То есть... ну, как? Как это сделать? Как они вообще должны вести себя друг с другом? А на людях?              – Эй, Каччан. – Изуку валялся на своей кровати, раскинувшись звездой. Он долго и усердно думал. Настолько, что даже не бубнил, и Кацуки признал, что это пугало еще больше.              – М?              – Что... что мы будем делать?              – Да я ебу?              – Понял.              Повисла тишина. Из приоткрытого окна доносились веселые крики детей с площадки. Изуку хотел бы к ним, но понимал – после этой ситуации будет крайне сложно продолжать поддерживать образ жизни беззаботного ребенка-младшеклассника.              – Нет, Деку, ну согласись, что это чертовски стремно. Два взрослых человека застряли в телах детей, до этого чуть не умерли на войне и сражались со вселенским, мать его, злом. – Блондин провел пальцем линию вокруг себя, будто циркулем, и продолжил делать это, чтобы чем-то занять хотя бы руки, если не голову. Переосмыслив, что сказал, он исправил себя – скорее всего, и умерли – и от этой мысли стало совсем тошно.              – Ты тоже это чувствовал? – Отчаянно ища поддержки, заскулил зеленоволосый.              – Что это нереально? Что из-за угла сейчас выйдет Все За Одного и скажет, что пожалел перед смертью и решил показать радужный сон? Утешительный приз? – Он нервно проглотил ком в горле, мешающий нормально дышать, мечтая снять удавку с шеи, хотя ее там и не было.              – ...да.              Повисла тишина. Сидела с ними долго, и уйти решила лишь спустя полчаса.              – Мы прямо сейчас могли бы сдать экзамены для выпуска из Юэй, но нам надо прожить еще хотя бы три года, притворяясь просто детьми, чтобы только поступить туда? Это... сложно. – Вздохнул Изуку и соскреб себя на край кровати. – Даже если мы с тобой соберемся что-то делать, мы дети.              – Дети, умершие на войне. Смешно. – Хмыкнул невесело Кацуки, а потом поднял глаза. – Ты... Ты ведь все еще помнишь, да?              – Я помню, как твое сердце взорвалось.              Если мир сейчас схлопнется, Кацуки, наверное, и не заметит. В воздухе скопилось напряжение, не позволяющее спокойно вдохнуть. Блондин отказывался смотреть на друга. Он не хотел видеть в его глазах отражение своих страхов, потому что это было чертовски больно. Тем не менее, он прохрипел, чтобы не остаться в долгу:              – Я помню, как тебе оторвало руки.              Изуку вздрогнул так же, как Кацуки минуту назад, а потом заговорил:              – Знаешь, мама хотела отвести меня к психологу. – Он попытался фыркнуть, чтобы снизить градус, но легкие больно сжало, будто внутри разросся колючий терновник, оплетающий каждый дюйм органов. – Я все еще просыпаюсь от кошмаров. Мне так хочется думать, что я стал сильнее, что не пойду к маме, не лягу с ней, я не хочу ее волновать. Она до сих пор, кстати, не знает, что я вмазал месяц назад тому пацану, который стащил мой рюкзак. В прошлой жизни она и так напереживалась за меня. – Признался он. Поток мыслей не представлял из себя чего-то особо связанного, но обращать на это внимание не было сил. – Я всю ночь могу ждать, когда они придут. Сижу и жду, когда откроется портал Курогири, когда из него вывалится Лига, жду, когда Шигараки разложит мне руки, жду, когда все закончится. Но вот, встает солнце – чудовища не пришли, хотя целую ночь я только и делал, что ждал их. – Изуку пожимает плечами.              Кацуки не хотел продолжать этот разговор. Тяжело было вспоминать и понимать. В первую очередь, именно он наполнил болью и страданиями прошлую жизнь Изуку. Стыдно, да. Но и весь остальной мир будто только и ждал момента, чтобы ополчиться на бедного подростка. Он воспользуется вторым шансом и заставит его быть счастливым.       Он собрался с мыслями, прочистил горло и сменил тему, глядя на друга, сложившего голову на руки:              – Ты пойдешь в Юэй?              Изуку поднял взгляд. Лесные глаза, очерченные темными кругами, выглядели тусклыми даже на фоне бледной кожи. Он наверняка понял, что хотел сделать Кацуки, поэтому просто поднялся на ноги и раскинул руки. Тот подобрал себя с пола и шагнул ближе, отвечая на аккуратные, но тесные спасительные объятия. Изуку опять прижался лицом к плечу блондина, при этом пытаясь повернуть голову так, чтобы слышать чужое сердцебиение. Равномерное, по-тревожному скорое. Заземляющее. Он знает, что оно не остановится.