Один

Пока не разберёмся с прошлым, у нас не будет будущего.

Риддик просыпается. Обычно не происходит ничего особенного, даже если это, как правило, случается в рискованных ситуациях. Для него это нормально. Часть его мозга никогда не замолкает, никогда не отключается, независимо от того, насколько звериную дозу транквилизаторов ему вкалывают, эта часть держит его в относительном сознании, даже если это небезопасно. Обычно. Сегодня мозг молчит. Мир по ту сторону век тёмен, Риддик усилием заставляет себя замереть. Ни звуков. Ни дыхания. Ни ветра, ни шума зверья, ни местных. Ничего, кроме дезориентации как при полной отключке, да шороха собственных мыслей пока он пытается выяснить, отчего инстинкты дали сбой. Вслушивается дальше. Ничего. Ничего. Ничего. Он открывает глаза и тут же закрывает снова. Инстинктивно, конечно же. Это больно. Обычно. Потому что мир яркий. Яркий и чужой, думает он, снова открывая глаза, не обращая внимание на вопли собственного разума отвернуться, ведь свет обжигает, можно смотреть только в сумерках, иначе не будет ничего, кроме агонии. На планетах, где случалось побывать, и в галактиках, через которые пролетал, он видел много странного: почти невидимую фауну, строения, отрицающие гравитацию, алмазные или стеклянные ливни — но странность этого места вовсе не в необычности. Нет. Оно кажется знакомым. Знакомым, словно забытый сон, или галлюцинация от лихорадки или яда на худой конец. Знакомым настолько, что становится понятно, что ты никогда здесь раньше не был. — Пожалуй, стоит прогуляться, — говорит он себе. И идёт вперёд.

***

Мир тает. Меняет форму. Он пытается любыми способами отыскать в этих переменах систему. Замечает ориентиры, выцарапывает карту на предплечье. Оставляет следы в сером песке, который засыпает ботинки. Но ориентиры при боковом зрении меняются. Целые горы, остовы деревьев, нагромождения скал — вот они есть, а вот их уже нет. Пейзаж плавится и плывёт, стоит только отвернуться, закрыть глаза. Песок меняет цвет. Превращается в гравий, в суглинок, в обычную почву — и снова в песок. У него кончается место на одной руке, и он принимается за следующую. Остаётся только идти вперёд. В приоритете, как обычно, вода. Даже если пока пить не хочется, это только вопрос времени. Ещё, возможно, укрытие, если бы возникло хоть что-то, кроме ощущения ходьбы на месте из-за отсутствия солнца и ветра. В таких условиях идти можно очень долго. Зверей здесь тоже нет. Никаких хищников, кроме него самого. Риддик идёт дальше. И дальше. И дальше. В какой-то момент даже хочется, чтобы появился какой-нибудь мелкий хищник. Или те придурки, которые его здесь бросили, когда бы он их помнил. Ну хоть что-нибудь, что угодно, чтобы разбавить бесконечно плавающий пейзаж, бесконечную ходьбу, непрекращающиеся мысли о том, что уже давно должна бы появиться жажда, не говоря об усталости. В какой-то момент приходит осознание, что тело должно испытывать боль — ну хотя бы от старых ран. От новых, возможно, тоже — ещё бы вспомнить, как он здесь оказался. Плечи с коленями уже не те после стольких вывихов и жёстких посадок, даже старый шрам на животе, след ножевого ранения, который всегда ноет на погоду, неважно, плохую или хорошую, подозрительно не беспокоит. Может потому, что никакой погоды здесь, нахрен, нет. Это приводит в замешательство — немного. Что небо не меняется, несмотря на то, что земля опадает и встаёт на дыбы, словно извивы червя-убийцы с Лебедя. А ещё — это странное, непроходящее нечто. Слишком яркое — жидкие молнии, стекающие на землю огромными, бесконечными столбами плазмы — он то и дело пытался использовать эти столбы как ориентир, пока не понял, что сколько ни иди, они не становятся ближе. Небо над головой совершенно неописуемого цвета, даже если бы глаза после операции могли различать цвета. Смотреть вообще-то не больно — Риддик знает, что такое боль, он с ней смирился, научился жить, знает её лучше, чем любую любовницу — просто оно давит — массивное, словно неумолимый водопад, и глядеть на него слишком долго не выходит. Мысль, что это действительно галлюцинация, он пока не отбрасывает — вполне возможно, так и есть, разве что мертвецов здесь меньше обычного. Может, симуляция. Хитровыдолбанная тюрьма, чтобы запереть на замок разум, раз уж с телом постоянно выходил облом. Очередная тюряга. Итак. Примем как данность. Разум сильнее обычного пошёл вразнос и соорудил такое вот милое местечко, в котором можно жить до скончания дней. — Ну хоть бы пляж вообразил, — говорит он камню, которого секунду назад не было. Поднимает, взвешивает в руке. Стоит подбросить камень в воздух, вес меняется. — Был бы хоть какой-то толк от всего этого песка. В воду можно добавить пару тварей-людоедов — так, веселья ради. Ну, может, ещё коктейль с зонтиком. — Ты вообще в курсе, как развлекаются нормальные люди? — язвительно спрашивает кто-то. И вот тут… Тут он понимает, что окончательно сошёл с ума. Потому что позади него, на утёсе, которого на самом деле здесь нет, заслоняя глаза от несуществующего солнца, сидит Кэролин Фрай.