Пять

Что убьёшь — то твоё.

Риддик точно знает, что за ними погоня. Учитывая, сколько пожирателей рыскало по базе, надеяться, что всё закончилось, просто глупо. Бессмысленно. Лучше подготовиться. И всё-таки хорошо, что выбрались — хорошо взмётывать подвижные пески силой реактивной тяги. Поднимать ветер, которого раньше не было — ветер, который остужает тело и высушивает пот почти везде, кроме тех мест, которыми они с Фрай соприкасаются друг с другом: его грудь и её спина, его руки на её бёдрах, сминающие ткань лётной формы. Мотоцикл не предназначен для двоих. Фрай правильно выбрала машину без вооружения — или, возможно, сама его отцепила в надежде, что это поможет набрать высоту. Если бы не спешка, умнее было бы взять два, загрузить оба, но Риддик не против. Нет уж, лучше пусть Фрай будет рядом, под боком. В пределах видимости. Чтобы беречь её как зеницу ока. Риддик наклоняется, вкрадчиво и хрипло говорит ей на ухо: — Я раньше на таких не ездил. — Вот поэтому я за рулём. — В ответе слышится мрачное удовлетворение. «Кажется, этот мир не ждал, что у меня появится проводник», — заключает он. Они летят прямо к огромным столбам плазмы, по которым он уже пытался ориентироваться — только теперь они действительно становятся ближе. Из чего бы они ни были, эта материя движется, льётся потоком — Вверх? Вниз? — неудержимой массой, словно водопад, вода в котором не может определиться, в каком направлении течь. Смотреть на него долго тяжело. Риддик снова натягивает очки, упирается лбом Кэролин в спину. Сосредотачивается на цвете лётной формы, на ощущении лёгкой влажности от её пота. Раньше он никогда не обращал внимание на такие мелочи. Издалека снова слышатся крики. Фрай стискивает руль, ладони бесполезно сжимаются и разжимаются. Мотоцикл и так несётся на пределе. Риддик наудачу оглядывается. В тени густых зарослей похожих на скелеты деревьев крадутся белые костлявые фигуры, с человекоподобными руками и ногами, приспособленными для ходьбы на четвереньках. Некоторые забрались на деревья: ползают или свисают с ветвей словно пауки. И движутся они быстро. Куда быстрее, чем раньше, на базе. Когда считали их обоих загнанными в ловушку. — Орудия заряжены? — только и спрашивает он, прижавшись щекой к волосам Фрай. Пряди лезут в рот, и он немного отодвигается. — Если ты об этом помнишь! — её крик уносит ветер. Ну. Стоит попробовать. Он подвигает их обоих вперёд, наваливается на Фрай. На носу есть короткоствольная пушка, закреплена прямо под рулём — Риддик отцепляет её, взвешивает в руке. Лучше бы пулемёты, конечно — но не просить же её развернуться, маневрировать, теряя скорость, и всё ради оружия, которое, может, даже не стреляет. От которого вообще может не быть толку. Дальше вопрос равновесия и силы корпуса: приподняться и развернуться — теперь Фрай упирается спиной ему в спину, а пожиратели оказываются на линии огня. Пушка в руке с визгом заряжается — во времена работы на Компанию этот звук иногда даже снился. Оружие было стандартным, пока дизайн не утёк в руки наёмников. Стоило уйти — и шум оставил в покое. Они приближаются. — Как наши дела? — мрачно интересуется Риддик. Для стрельбы ещё далеко. Рано. — Приближаемся, — с таким же ощутимым напряжением в голосе отвечает Фрай. Но пока недостаточно близко. Риддик выравнивает дыхание. Замирает. Ждёт. Первая тварь слишком огромным для настолько кривых конечностей скачком вырывается вперёд, и он подстреливает её прямо в воздухе. Пожиратель падает, катится по песку, который оборачивается гравием, и тут же снова пускается в погоню. Как же он ненавидит подобные бои — о противнике ничего не известно, а на кону куда больше, чем собственная жизнь. Будь он один, было бы даже забавно. Непростая задача. Можно было выяснить, как использовать чувствительный слух тварей себе на пользу. Как они проели дыру в служебных воротах. Узнать, какой психический импульс заставляет их подражать отдельным людям — использовать это знание как преимущество. Можно было сдохнуть и быть растерзанным где-то на этой чуждой планете — всегда казалось, что именно так он и закончит. Может, так было бы честно. А потом они выезжают на берег чего-то огромного, серебристого. Это нечто ревёт — или кажется, будто ревёт, чистая мощь давит на барабанные перепонки, на глаза, на стенки лёгких. Сердце будто вот-вот выпрыгнет: Риддик стискивает зубы и держит оружие наготове. — Должен быть путь на тот берег, — Фрай перекрикивает беззвучный шум. — Иначе мотоцикл не проедет. Мост? — Откуда тут, блин, мосту взяться? — огрызается Риддик. — Нам нужно на ту сторону! — А давно ли, — рявкает он, — это место делает то, что от него хотят? — Дело не в мире, — орёт Фрай. — Дело в тебе! Он подстреливает ещё одну тварь, получая в награду почти человеческий визг. — Говори проще, — ворчит он. — Ты можешь как-то им управлять, — кричит Фрай, — иначе ни базы, ни мотоцикла просто не было бы. Окружающее подстраивается под тебя! — Так что, когда меня нет, тут всё сказочно? — огрызается он. Очередной пожиратель прыгает ближе, руки трясутся от напряжения. Он целится. Стреляет. Мажет. Стреляет снова. — Ты же говорила, мир исчезает! — Исчезает! — Она виляет к реке, у него от давления едва не валится из рук оружие. Один из пожирателей падает в поток и больше не показывается. Фрай снова виляет. — Я об этом и говорю! Мост! Но догадаться, о чём речь, они не успевают. Стая слишком близко: Риддик стреляет, но очевидно, это воспоминание об оружии своё уже сделало. Двое пожирателей выпрыгивают вперёд, потом ещё трое, а потом мотоцикл переворачивается на бок и с металлическим визгом скользит по голому камню. Риддику придавливает ногу. Мир становится раскалённо-белым от боли. Он вопит, голос теряется в рёве сломанных двигателей, он сворачивается клубком, инстинктивно тянется за несуществующим оружием и тут понимает… — Не смей трогать рычаг, Фрай! Они пришли не за ним. Слышится тихое хихиканье, похожее на сдавленный животный смех, а потом снова: — Рычаг, Фрай! — Толкай, толкай, толкай! — Не смей трогать, Фрай! — Лучшая в Академии, Кэролин? — Ри-ддик? — Не смей трогать рычаг! Разбитый мотоцикл, кажется, скрыл звук его пульса — поэтому почти вся стая набросилась на другую жертву, если они с самого начала не шли именно за ней. Либо так, либо… Либо Фрай уводит их в сторону. Снова. Он пересиливает боль. Проглатывает крик, рот наполняется металлическим привкусом, он сталкивает с ноги шасси мотоцикла. «Не смей, — свирепо думает он с горящей в груди яростью, — Не смей снова умирать ради меня, Кэролин». В настоящем мире нога была бы сломана. Здесь на такое можно не обращать внимание — притвориться, вправить и до скрежета стиснуть зубы, усилием поднять себя с земли и посмотреть поверх мотоцикла. Где вся стая прёт на Фрай. И только один почуял его. Тварь наклоняет голову, мясистые зубастые лепестки пасти трепещут. — Ри-ддик? Чёрт. — Иди через реку, — выдыхает Фрай, слишком медленно отползая назад. Одна из тварей уже до жути неторопливо нюхает землю у её ног. — Выход сразу за рекой. Иди! — Рычаг, Фрай! Хрена с два. Он едва успевает поймать тварь, что прёт на него — конечности оказываются куда гибче, чем можно ожидать от такой туши. Они катятся, Риддик задевает боком мотоцикл, реактивные двигатели обжигают рёбра, локоть и спину. Он отталкивает тварь назад, ещё и ещё, внезапно замечая, что между зубастых лепестков нет ничего, кроме бесконечной глотки. Там, внутри лишь чёрная дыра. — Ри-ддик? — снова спрашивает тварь детским голосом — привет из сиротского прошлого — потом уже отчётливо голосом Джек: — Риддик, помоги! Риддик усилием подтаскивает пожирателя к соплам двигателей, надеясь сжечь его даже ценой собственной руки. Тварь не отступает и едва замечает жар: из пасти на руку капает синеватая слюна. Слюна адски жжётся. Он хрипит, рефлекторно лупит тварь по морде, пытается откатиться. Боковым зрением замечает оружие. Слишком далеко. Так не хватает заточки. Ножа на поясе. Без них он сам не свой — не ужас во плоти, не самый разыскиваемый преступник во множестве галактик, боец, пилот и спец по выживанию. Но ничего, он пока ещё не сдох. Он бьёт и бьёт. Отталкивает эту разверстую пустую пасть подальше. Обхватывает тварь руками, впиваясь пальцами в податливую плоть. И рвёт пожирателя на части. Когда тварь наконец падает, наступает оглушительная тишина. Ни звука, внутренности пожирателя прожигают радужные отметины в земле, а чуть поодаль Риддик тщетно пытается подняться на ноги. Мотоцикл бесполезно ревёт: обычный механический шум, никакой тяги — наверное, неполадки с входным устройством, заключает внутренний механик — но больше нет никаких звуков. Сердце подпрыгивает к горлу. Кэролин. Кэролин. Она не могла погибнуть. Только не это. Руки тоже обожгло, мельком отмечает Риддик, когда наконец поднимается. Какие-то бесцветные пятна: ни отёка, ни крови. В боку небольшая дыра. Просвечивает насквозь. Раны его не волнуют — он вообще о них не думает. — Кэролин, — выдыхает он, прислоняясь к мотоциклу. — Кэролин. Ответа нет. Пожиратели дерутся между собой — скорее рисуясь и задираясь, чем из настоящей агрессии. Один, напрочь позабывший о драке, стоит поодаль, опустив голову к земле. Что-то жрёт. Риддик наклоняется. Подбирает пушку. Дальше накатывает туман. Инстинкты. Звериная часть берёт верх, снова, как когда-то, спасая ему жизнь. Он смутно вспоминает, как отстреливал тварей, как они наскакивали в ответ, как он снова, и снова, и снова отстреливался. Как подобрал с земли тело, куда более невесомое, чем следовало, как взял его на руки. Как некуда оказалось отступать, кроме как в ревущую плазму за спиной. Как свалился в реку душ. Если это действительно она. Тяжело думать. Тяжело вспоминать слова. И с каждым мгновением делается всё тяжелее. Тяжело вспомнить собственное имя. Кто ты. Всё, что он знает — нужно не отпускать. Изо всех сил вцепиться… во что-то. Держать. Это «что-то» пахнет гарью. Машинной смазкой. Потом. Огнеупорным составом? Но никакого огня рядом нет. Тяжело вспомнить, что такое вообще огонь. Может, это нечто в груди. Нечто обжигающее. Горячее. Болезненное. То, что кричит множеством голосов. Тьмой и тьмой голосов, похожих на его собственный. В груди тесно. Их так много. Кричат. Умирают. Не желают умирать окончательно. Человеческая ярость. Человеческая воля. Возникает импульс. Вспышка света. Мерцающего, синего, яркого, обжигающего — напоминает, что у него есть глаза, есть руки и ноги, тело — сильное, тренированное, которое должно слушаться его и только его. Он может двигаться, бороться с гудящим жадным потоком, плыть к несуществующему берегу. Прижимая к себе это драгоценное нечто, прижимая изо всех сил. Он выныривает. Выползает на подобие берега, смертельно уставший, но в дрожащих руках всё ещё держит то, что осталось от души Кэролин Фрай. — Не ради меня, — говорит он ей, воздуху и песку этого мрачного мира, бездыханно и едва слышно. — Не ради меня. Больше никогда. За него держится слабая рука. Нет сил взглянуть. Нет сил ни на что, кроме как зарыться лицом в мокрые растрёпанные волосы, прижать к себе и согреть это воспоминание — со всей невеликой мощью, что ещё есть в руках. Она слишком лёгкая. Слишком. — Я не могу умереть ещё раз, Риддик, — едва слышно выдыхает она ему в шею. — Я уже мёртвая. Я просто… исчезаю. — Раньше они не приходили за тобой, — хрипло, с трудом выталкивает он. Она становится невесомой, затихает. Будто пожиратели или река ещё тянут из неё кровь, вцепившись в останки. — Почему сейчас? Почему… не за мной? — Я же говорила, — она слабо прикасается к его груди. Наверное, хочет успокоить. Но прикосновение настолько немощное, что больше похоже на дуновение ветра. — Люди не задерживаются здесь надолго, если о них забыли. Ты здесь слишком задержался. Риддик непонимающе застывает. — Ты… — Мало кому нравилась, — Фрай еле слышно, бесцветно смеётся. — Вряд ли кто-то вспомнит или заплачет. С семьёй не общалась, с командой не была близка. Когда Джек и имам погибли, остался только ты. — Порог, — вспоминает он. — Мы рядом с Порогом. Кэролин… Кэролин, где он? Он уже поднимается, с трудом встаёт на трясущихся коленях, прижимает её к груди. В какой-то момент из её тела окончательно пропадают все краски: соломенный цвет волос, синий оттенок глаз и лётной формы, здоровый тон кожи — она становится серебристой и блёклой, словно истрёпанный ветром лоскут. Словно тающий на солнце лёд. Двух конечностей уже нет, а в животе рваная открытая рана — совсем как кошмарах, которые всегда шли за ним по пятам. — Порог, — настойчиво рявкает он. — Где он? Но Фрай уже смотрит мимо него. За Порог. Тот открытым переломом разрывает небо: целый калейдоскоп цветов смешивается в сердцевине, соперничая с разлитой вокруг темнотой — словно противоестественная чёрная дыра. Как и от реки, от пролома исходит давящая сила — хочется встать на колени. Хочется отвернуться. А перед Порогом стоит бог. Риддик его знает. Конечно же. Долгие годы эти три лица смотрели на него из любого уголка Империи, с каждого символа победы на завоёванном мире, где случалось побывать, со шлема тех самых доспехов, против которых он боролся и которые надел как Лорд-маршал. Догматы некроизма он помнит очень хорошо. Один из них гласит, что в каждой вселенной есть бог. И это — бог Вселенной смерти. Фрай тоже знает. — Риддик, послушай, — лихорадочно шепчет она, голос дребезжит как у умирающей. — Этому миру тебя не взять, потому что ты пришёл сюда не намеренно. Ты знал, что он собой представляет, и тебе всё равно. В этом твоё преимущество. Тебе от него ничего не нужно. — Правда? — У Риддика в руке возникает нож — тот самый, который он заработал как трофей в первом поединке с некромонгерами. Пальцы стискивают рукоять. — Забавно, Кэролин. Тогда почему здесь ты? Её лёгкое неровное дыхание овевает шею. — Ты же не за мной сюда пришёл. — Понимаешь, — он склоняет голову, оценивающе смотрит на бога, — когда я сюда попал, может, так и было. Но сейчас я уже не уверен. — Риддик, ты что, мать твою, задумал… Но он перебивает: — Похоже, я за тебя уже с лихвой заплатил. Фрай на груди затихает, будто мёртвая. А бог смотрит. Смотрит тремя суровыми неподвижными ликами, и Риддик делает ещё один шаг к Порогу. — Именно, — произносит он. Зрение плывёт, меняется — становится больше похожим на его привычное зрение, как и должно быть. Как ему нравится. Снова делает его собой. — Я же залил полгалактики кровью, правда? Как послушный убийца заполнил твой мир. Я тебе куда нужнее там, снаружи. — Ты что делаешь?.. — Фрай бьёт его в грудь, но кистей на руках нет, выходит неубедительно. Он перехватывает её поудобнее, обнимает почти отсутствующее плечо. Она так быстро тает. Он спешит. Делает ещё шаг. — Ты меня выпустишь, — решает Риддик. Лица бога меняются. Становятся испытующими. Почти злыми. До Порога всего несколько шагов. По ту сторону — бесконечность галактик, многообразие жизни, Риддик на мгновение задумывается, выжил ли Ваако или по возвращении придётся разбираться ещё и с этим дебилом. На груди серебристо и ярко горит знак Ярости Фурии. Он пришёл сюда ради них. И ради них он отсюда выйдет. И ради неё. Трудно вспомнить, когда он ощущал себя настолько целостным. Очки на лбу, цвета окружающего мира сглажены ночным зрением, нож в руке. И рядом та, кого ещё можно спасти. И внезапно он понимает слова бога и как их можно против него использовать. Риддику всегда нравились противники, которых можно понять. А смерть он понимает очень, очень хорошо. Риддик расслабляется. Душа Кэролин Фрай медленно просачивается сквозь пальцы, она уже даже говорить не может. Это нечто — эта тварь — бог не отводит взгляда, и он смотрит прямо в глаза Смерти. Три лица сходятся в одно — его собственное. Рана Фрай открывается, ладонь становится мокрой от крови, которая больше похожа на воспоминание. И он уже знает. Знает. — Что убьёшь — то твоё, — говорит он богу. Самые основы Империи некромонгеров, изначально принесённые из этого не-мирья. И в иной жизни, в иное время, на одинокой планете вечной ночи смерть Кэролин Фрай принадлежит ему. Что убьёшь — то твоё. Кэролин Фрай — узел из души и сердца, серебристый туман, прижатый к отметине мёртвых на груди. А потом он невозмутимо переносит их обеих через Порог, в мир живых. Вместе.