Глава первая

Итака предстала Одиссею совершенно такой, какой он ее запомнил. Остров гордо расправлял плечи над переливающимся океаном. Верно, была весна: растительность казалась цветущей, наливающейся плодами. Одиссею с берега открывалось обилие растущих трав. Плот давно уплыл, и Одиссей был рад избавиться от болезненного воспоминания о последнем отрезке его долгого пути. Сейчас ему не хотелось и думать об этом. Он вернулся. Трудно было в это поверить. Но песок, нежно ласкающий пальцы ног, и ветерок, оглаживающий его лицо, давали понять — он и правда вернулся домой. Наконец-то. Ему хотелось просто упасть на колени и прорыдать так часами из-за неясных эмоций, что пронзили его грудь. Дни. Месяцы. Целые десятилетия. На сердце тяжким бременем лежали все распри и невзгоды последних двадцати лет. Но нужно держаться. Да, он дома, но путь еще не окончен. Афина предупредила его о… гостях. Гостях, что желают просить руки его жены. Пенелопы. Одиссею страстно хотелось увидеть ее. Хотелось, чтобы она обняла его своими нежными руками и сцеловала его слезы. Хотелось забыться в ее объятьях на всю оставшуюся вечность. Сердце Одиссея желало коснуться ее заново, запечатать в памяти ее лицо, каждую морщинку, каждую крохотную пору. Она, должно быть, так изменилась. Постарела с тех пор, как он ушел. И не только она. Одиссей стал другим человеком — уже не тем, что покидал берега Итаки. Но он хочет им быть. Ему нужно быть им. Последний раз он видел свою жену, когда направлялся навстречу той забытой богами войне, которая тогда ощущалась такой важной, но теперь стала казаться давно забытым сном. Стоя на борту, он махал рукою ей и их ребенку, Телемаху. Крошечным точкам, замеревшим на причале. Двадцать лет назад Телемах еще помещался на руки Пенелопы, и она баюкала его у своей груди. Сердце Одиссея разрывалось от того, что Телемах уже был юношей. Одиссей упустил все. Первые шаги, первые слова, первые взлеты и падения. Его не было рядом ни с ним, ни с нею. Он обязан догнать упущенное. И он собирался начать с возвращения своего царства. * Войти в замок и убить каждого из этих женихов, пронзить их яремные вены и наблюдать за тем, как они захлебываются в собственной крови — вот, чего хотелось Одиссею. Как смели они порочить его дворец? Как смели называться достойными его жены, его сына, его царства? Кровавая расправа не помогла бы. Их гораздо больше — сто восемь человек на одного. Вступить в бой незамедлительно означало бы обречь себя на новые испытания, от которых Одиссей бесконечно устал. Нужно было держаться плана, придуманного на пару с Афиной. Одиссей поискал сероокую подругу уставшим взглядом и ни капли не расстроился, когда не увидел ее. Она была где-то рядом, он знал наверняка. Какое гадкое это было чувство — ступать по своему же двору, будучи простым нищим. Он сам строил этот двор, он должен ходить по нему, как Одиссей из Итаки, а не безымянный оборванец… Но для этого нужно отыграть пьесу. Предавшись этим мыслям, Одиссей опустился у стены, выставив глиняную чашку и всем видом показывая, как он нуждался в хлебе и грошах. Группка женихов отдыхала во дворе, некоторые из них громко спорили о чем-то, в любой момент готовые начать драку. Они вели себя так, будто каждый камень под их ногами был их собственностью, и у Одиссея взбурлила кровь. Он крепче сжал в сухих пальцах глиняную чашку, представляя, как разбивает ее о твердолобые черепа. Под самой кромкой капюшона что-то зашевелилось, и Одиссей обернулся, вскинув голову. Самым высоким местом во дворце являлся балкон, на котором сейчас стояла женщина. От одного ее вида у Одиссея перехватило дыхание, пускай и находилась она далеко, и ее лица Одиссей не видел. Пенелопа. Его жена, его услада, его любовь, его все. Между ними — ничего и в то же время бездна. Самая красивая женщина Греции, да будут прокляты все богини, с балкона наблюдала за мужчинами во дворе, и ее глаза — Одиссей был готов поклясться — выражали ровно те же чувства, которые она испытывала, когда Одиссей выловил из колодца ее брошь, всю в обрывках ила. Даже смесь отвращения с презрением не могла испортить ее красоту. Ей противила мысль задержаться на балконе еще на пару минут — увидев достаточно, она удалилась в свои покои. Одиссею страстно захотелось позвать ее, чтобы она обернулась, обратила к нему свои глаза. Узнает ли она его, несмотря на его вид? Хотелось бы этого Одиссею? Она ушла так же быстро, как и появилась. Слезы начали жечь глаза, и Одиссей стал их глотать. Нельзя поддаваться эмоциям. Быть может, потом. — О, а эта дрянь что здесь забыла? — Один из женихов обратил свое внимание на Одиссея. Остальные обернулись, точно голуби. — Разве ему не известно, что он на благородной земле? То же самое мог сказать и Одиссей. Женихи просто наблюдали за ним через весь двор, и не думая подходить, и Одиссей был вполне рад этому — им же лучше. Их было пять или шесть. Одиссей вышел бы безоговорочным победителем из схватки. Одиссей бы выслушал еще больше оскорблений, но тут появилась фигура, перекинувшая на себя внимание женихов. Юноша, худощавый и невысокий, спускался с лестницы, ведущей во дворец. Он был бы выше Одиссея, если бы не горбился столь сильно. Волосы были темными, почти что черными, а тело казалось крохотным в сравнении с большой хламидой, которая, крепясь на плече фибулой, ниспадала ниже колен. Одиссей узнал юношу, когда тот поднял взгляд. Телемах. Не было места сомнениям. Та же треугольная челюсть и нос с горбинкой, что и у Одиссея. А глаза ему достались от матери. Синие и глубокие настолько, что даже сам океан был позавидовал. Но если глаза Пенелопы сияли на полуденном солнце, то глаза Телемаха были тусклыми и будто стеклянными. Он глядел строго на ступени, пока спускался; ноги, обутые в сандалии, едва слышно ступали по каменным ступеням. Телемах не отрывал взгляда от земли, когда быстрым шагом проходил мимо кучки женихов, но они все же заметили его. — Неужто это наш маленький царевич? — насмешливо произнес один из них. Телемах, вздрогнув, споткнулся, но продолжил свой путь. Странно, что он испугался, он ведь совершенно точно не мог их не заметить. Одиссей наблюдал за сыном. Челюсти юноши сжались, ноздри стали трепетать от учащенного дыхания. Руки, до того висящие вдоль тела, взялись за изношенные края хламиды. — Ай, яй, яй, — пожурил уже другой жених и преградил Телемаху дорогу, так что тот едва не врезался в него. Даже так сын не поднял подбородка. Одиссей не мог его за это винить. Один взгляд на них приводил Одиссея в ярость. Трудно представить, что ощущал Телемах, которому они дышали в затылок три года кряду. Одиссей был уверен, что глаза Телемаха наполнились яростью — он дышал рвано и часто. Остальные женихи отвернулись от нищего старика и уставились на Телемаха и своего приятеля, очевидно, считая эту сцену гораздо более интересной. — Не очень-то вежливо не приветствовать своих гостей. — Жених склонился к Телемаху, прошептал что-то едва ли слышное, и по его уродливому лицу расползлась развратная усмешка. Телемах, услышавший его слова, вздрогнул и туго обмотал свисающий с плеча конец хламиды около своего тела. Мужчинам стало смешно, и смеялись они скрипучим, угрожающим смехом. Одиссею не терпелось заткнуть их навеки. Коротко вздохнув, Телемах резко дернул головой и, не поднимая лица, совсем тихо что-то ответил. — М-м? Что такое? — Жених насмешливо приложил к уху ладонь. — Тяжело тебя слушать, когда ты бубнишь в землю. Юноша собрался с мыслями. — Прошу прощения за то, что не поприветствовал тебя, Николас. Это был знак неуважения с моей стороны. Для меня большая честь видеть тебя и других мужчин в качестве наших любезных гостей. — Его голос дрогнул. — Теперь, если вы меня простите, я хотел бы прогуляться на берегу. Сегодняшний вечер очень важен для моей матери, и я бы хотел найти ей особый подарок. Одиссей бы давно уже оттолкнул мужчину в сторону, но Телемах не двигался вплоть до того, как мужчина не хлопнул его по спине. Телемах вновь вздрогнул, и Одиссей сощурился. Не удивительно было, что эти самовлюбленные хищники относились к Телемаху не как к сыну царя, а как к высокомерному мальчишке. Женихи не имели морали, их действия отражали их неуважение к другим, и они хотели лишь достичь своих целей, пользуясь его, Одиссея, отсутствием. Одиссей не мог понять, почему Телемах не отвечал на их дерзость. В нем не было злобы или хотя бы раздражения, только лишь кротость и смирение. Телемах старался скрыться от взглядов женихов, и все его тело напряглось, когда мужчина слегка его толкнул. — Не позволяй нам мешать тебе. Подари своей дражайшей матери самый лучший подарок! И про ее будущего мужа не забудь! — кричал жених ему в спину. — Все же, один из нас проведет в этом дворце остаток жизни, поэтому тебе будет лучше преподнести ему дар в качестве благодарности. Телемах не остановился, чтобы хоть как-то ответить, но мужчин это, кажется, ни капли не волновало, они лишь смеялись ему вслед. Когда он подошел ближе, стали видны его сильно поджатые губы — будто и не было их. На лбу была хмурая складка, а свое тело Телемах окутывал хламидой с таким рвением, точно старался скрыться под ней целиком. Он прошел всего несколько шагов, но дышал так, будто вовсе бежал через весь дворец, и с его шеи скатывались капли пота. Должно быть, ему было очень жарко, и Одиссей даже порадовался за то, что отыскал себе место в тени. Хламида, которую носил Телемах, принадлежала Одиссею. Шерстяная ткань была толстой и не пропускала холод, спасала от ветра и от мокрого снега, но не подходила для весны. У Одиссея были легкие хламиды и хитоны — Пенелопа часто морщила нос на то, как много их было в сундуке мужа, но Одиссей упорно доказывал ей, что каждой хламиде — свой день и случай. Странно, что Телемах решил надеть самую теплую. Телемах подошел ближе, и Одиссей услышал его тяжелое дыхание. Женихи забыли о юноше, стали заниматься привычными им делами: драками или бессмысленными разговорами. Одиссей почувствовал, что сейчас самое время заговорить с сыном. — Извини, юноша, — подал он голос, дрожащий из-за того, что Афина обратила его в старика. — Не протянешь ли руку помощи старику? Телемах, изумившись новому голосу, рассеянно кивнул, изучил фигуру нищего и заметно расслабился. — Конечно. — Телемах достал из кармана хитона серебряную монету. — Надеюсь, этого будет достаточно. Более чем. Одиссею стало смешно. Телемах, очевидно, плохо разбирался в монетах и их ценах. Одного серебряника было достаточно, чтобы прокормиться взрослому человеку, а Телемах отдал его просто так, будто он ничего не стоил. — Благодарю. — Монета упала в чашу с громким звоном, но Одиссей не отвел от сына взгляда. Телемах стал прекрасным юношей, пускай и в его глазах не было той искры, которой сегодня пылали глаза Пенелопы. Была лишь мрачная, глубокая бездна, в которой Одиссей тонул. — Я не хочу мешать, но правильно ли я расслышал, что ты идешь прогуляться по берегу? — спросил Одиссей. Телемах, покраснев, кивнул. — Д-да, я иду за подарком для матери. И заодно хочу размять ноги. — Не будешь возражать, если я присоединюсь? Не нужно беспокоиться и идти медленно. Может, я и стар, но не утратил возможности держать шаг. — Произнося это, Одиссей молился, чтобы Телемах ответил согласием. Ему так хотелось поговорить с ним наедине, как можно дальше от женихов и их ушей. Телемах оглянулся на женихов, обдумывая его предложение. После размышлений он кивнул ему: — Полагаю, мне не навредит человеческая компания. — Он помог Одиссею подняться на ноги. — Обычно меня повсюду сопровождает пес моего отца, Аргос. Но сегодня он очень устал. Мне пришлось оставить его у входа. Аргос. Одиссей хорошо помнил своего верного пса. Он и не надеялся, что он все еще жив, все больше думал о жене и сыне. От слов Телемаха его затопило приятное изумление. Одиссею не нужна была трость, но, не желая вызывать подозрений, он опирался на нее, пока спускался с холма вместе с сыном. Наступил уже полдень, когда они оказались на берегу, и Одиссей почувствовал, что совсем скоро откроется Телемаху. Но не сейчас. Пока что он хотел поговорить с сыном, как незнакомец. Внутренний голос шептал, что Одиссей всегда будет Телемаху незнакомцем, и его вид здесь не при чем, но эти мысли были настолько гадкими, что Одиссей предпочел не слушать их. Телемах опередил его, ускорив шаг, чтобы поискать в песке морские дары. Настроение его улучшилось, шаг стал подпрыгивающим, в уголках глаз появились морщинки — и чем ближе он становился к волнам, тем больше их становилось. Все, что тяготило его до этого, теперь отодвинулось куда-то в сторону, и Телемах сосредоточился на ленивом приливе и блестящем песке. Его любовь к морю — это наследие от Одиссея, или же Телемах рос, прочно сравнивая океан со своим отцом? Одиссей не знал, что чувствовать. Телемах поднял раковину, придирчиво осмотрел ее, а затем бросил обратно в океан. — Что ты ищешь? — поинтересовался Одиссей. Сын повернулся к нему с легкой улыбкой на губах. — Ракушки. У некоторых внутри есть красивые жемчужины. Но их почти невозможно найти. За все время я нашел только одну, и та была треснувшей. — Телемах обернулся к воде, но на этот раз он тоскливо посмотрел на горизонт. — Я почти каждую неделю прихожу на этот берег. Большую часть времени я отвлекаюсь на океан и совсем забываю о том, чтобы искать подходящую ракушку. Одиссей смотрел в лицо Телемаха. В этот момент юноша казался значительно старше своих лет. Он пережил много боли. Одиссею стало плохо — он узнал этот взгляд. Та же боль отражалась в его глазах последние двадцать лет. — Нелепо, я понимаю, — продолжил Телемах. — Но иногда мне кажется, что если я буду пристально вглядываться в горизонт, если буду молиться всей душой, то мой отец наконец вернется домой. — Он сухо усмехнулся. — Будто все, что его останавливает, это мое искреннее желание его увидеть. Телемах пнул камень, отводя взгляд от волн. Одиссей уставился на океан, попытался поставить себя на место своего сына. Ожидать человека, которого ты никогда не видел, чтобы он явился в дом, в котором никогда не жил. Одиссей так много раз представлял себе, какого будет вернуться домой, в красках расписывал свои чувства Политу и Эврилоху. Представлял, как гордо вернется в Итаку, привезя с собой военную добычу из далеких земель. Причалит к пристани и ринется в объятья своей жены, подхватит на руки своего ребенка. Они будут смеяться и плакать, пока он будет рассказывать им истории о Трое. Уже много позже, когда ему было не с кем поделиться, кроме… нее… Одиссей представлял, как возвращаясь домой, даже не достигает пристани. Просто ныряет за борт и плывет к берегу. Обнимает жену и сына и плачет от счастья того, что наконец-то может держать их в своих объятьях. Но теперь, стоя на берегу на расстоянии вытянутой руки от Телемаха, Одиссей не знал, что делать. Ему никогда не приходило в голову, что он не будет рад видеть свою семью. Он рад, но так много изменилось. Он уже не был самим собой. Изменился и телом, и душой. Одиссей бы очень хотел быть тем же человеком, каким он покинул родной остров, но последние его частички погибли на этом жалком острове, в этой тюрьме. — Может, он мертв. — Телемах сглотнул. — Может, умер по пути домой. Может, вернулся, но… не захотел возвращаться. Слова пронзили сердце глубже любого кинжала. Неужели Телемах и правда был такого низкого мнения об Одиссее? Как Одиссей мог не желать вернуться и увидеть свою жену и сына? Пенелопа считала точно так же? Телемах почувствовал взгляд Одиссея и почесал затылок: — А, ты пошел со мной не для того, чтобы выслушивать все эти горести. Прости. Мы можем продолжить нашу прогулку. Не думаю, что здесь остались ракушки. Одиссей почувствовал — самое время. Самое время заговорить, открыться сыну, это последний его шанс. Он хотел, он просто обязан был рассказать Телемаху, что все, что он делал, было ради него и Пенелопы. — Я хотел этого. — М-м? — обернул Телемах голову, чтобы взглянуть на него. — Я пошел с тобой, потому что хотел тебя выслушать, — ответил Одиссей. — Я хотел этого последние двадцать лет. Телемах резко повернул к нему голову, нахмурился в смятении и открыл было рот, но Одиссей не дал ему заговорить: — Ты не помнишь меня, ведь был совсем младенцем. В пеленках, у матери на руках. Ткань была синей, на зависть всем океанам, — Одиссей улыбнулся воспоминаниям. Афина была рядом, ждала знака, чтобы растворить прикрытие. — Я ни на миг не забывал ни о тебе, ни о твоей матери. Не было ни единого дня, чтобы мне не было больно вдали от вас. Мне очень жаль, Телемах. Сын вздрогнул от звука своего имени, и он сощурил глаза на старика, что стоял перед ним. — Откуда ты знаешь мое имя? Оно известно только жителям дворца. — Его взгляд ожесточился, он встал удобнее, приподнял руки, точно приготовился к драке. — Ты какой-то троянский шпик? Или приятель женихов? Одиссей примирительно поднял руки. Ему не хотелось, чтобы откровенные слова обернулись для Телемаха поводом к лишним тревогам. — Нет. Я не шпик. Я родился и вырос в Итаке. — Тогда почему тебя никто не узнал? Ты сказал, что тебя не было двадцать лет. Но лицо человека не может измениться до неузнаваемости. — Поза Телемаха могла бы быть во много раз лучше, если бы он не расставлял ноги так широко. Одиссею было достаточно просто пихнуть его в плечо, чтобы сын рухнул на песок.Он вспомнил, что его обязанностью было научить сына правильно сражаться и защищать себя. — Выкладывай, старик. Я не стану выслушивать твои оправдания. Одиссей шагнул вперед, протянул руку, чтобы положить ее на плечо сына, но Телемах отшатнулся, споткнувшись о рыхлый песок. — Прошу, Телемах. Я не желаю тебе зла и говорю только правду, — медленно произнес Одиссей. Телемах быстро встал прямо и сделал шаг вперед. Одиссей знал, что тот пытался выглядеть грозно, но его взгляд кричал о неуверенности. Телемах вытащил короткий кинжал из-за пояса и направил его на Одиссея: — Спрошу в последний раз: кто ты и чего добиваешься? Одиссей сделал глубокий вдох. Сейчас или никогда. — Телемах, — начал он — и ощутил, как его оболочка стала таять. — Я знаю твое имя, потому что я его тебе дал. И в тот же момент я запомнил родинку на твоем левом плече. Глаза Телемаха распахнулись, он повел плечом. — Я знаю о тебе так много, но в то же время почти ничего. Тело Одиссея стало теплым, последние остатки старого прикрытия нищего испарились, и он предстал перед сыном во весь рост. Опустил трость, более не нуждаясь в поддержке, шагнул навстречу. Телемах опустил кинжал, не в силах осознать, что сейчас происходило. — Я твой отец, Телемах. — Одиссей сделал еще один шаг к нему. — Одиссей. — Что?.. — совсем тихо прохрипел Телемах. В его глазах бушевала целая буря эмоций. Одиссей не торопил, позволял Телемаху изучать его. — Это… это какой-то трюк, — пробормотал Телемах, и сердце Одиссея рухнуло — Т-ты какой-то бог, который решил поиграть со мной. Ты не можешь быть… моим отцом! Он мертв! — его голос надломился. — И он не вернется. Точно не ко мне. Одиссей покачал головой: — Нет, Телемах, — он никогда не устанет повторять имя своего сына. — Это правда я, клянусь рекой Стикс. Я Одиссей, твой отец. — Он положил обе руки на плечи Телемаха. Заглядывал в глаза своего ребенка. И его собственные блестели ровно так же из-за слез. — Я вернулся домой. Ради Итаки, ради Пенелопы, ради… — он нежно положил ладонь на голову Телемаха, — … ради тебя. Особенно ради тебя. — Я… нет… нет… — Телемах осекся, сморщился и склонил голову, чтобы вжаться в ладонь отца. — Ты же… я… — Телемах, — очень, очень тихо зовет Одиссей. — Это я. Слезы стекали по щекам Телемаха. Он долго и пристально вглядывался в глаза Одиссея, выискивая в них хоть что-то, напоминающее ложь. И, не в силах найти и проблесков фальши, Телемах задохнулся, и взгляд его оттаял. — Отец… Это правда ты… Руки его, до этого безвольно висевшие, обхватили плечи Одиссея. Крепко. Будто он боялся, что Одиссей ускользнет, если его не удержать. Но Одиссей никуда не уходил. Притянул Телемаха ближе, отвечая на объятья еще крепче, хватаясь руками за хламиду на его спине. Телемах осыпался мелкой дрожью, рыдая в плечо Одиссея, и тот запускал пальцы в волосы сына, шептал ему на его утешения. Их объятья длились, кажется, целую вечность, но они не способны были затмить все два десятилетия, что Одиссей отсутствовал в его жизни. Он так хотел обнимать Телемаха все эти упущенные годы, слушать его рассказы о том, что происходило в его жизни, и неважно, будет он говорить о рутине или о боли. Он хотел узнать о первых словах Телемаха, первых шагах, первом горе, о том, сколько раз Телемах не сумел повторять ткачество Пенелопы, оставаясь со спутанными нитями на руках. Он хотел узнать все. В конце концов Телемах отстранился и заглянул в его глаза своими. В них — радость, недоверие, грусть… И то, с чем Одиссей был прекрасно знаком. Стыд. За что Телемаху стыдно? Что бы это ни было, Одиссею было все равно, это не имело для него значения. Был важен лишь этот момент, возможность держать сына за руки и видеть его так близко. — Мне так жаль, что путь домой отобрал столько времени. Не проходило ни дня без мыслей о тебе. — Собственные же слова казались напряженными, и Одиссей смутно ощутил мокрые поцелуи слез на своих щеках. Он вяло отразил улыбку Телемаха. Сын покачал головой: — Нет, это я должен просить прощения. Я не верил, что ты вернешься, годами опасался худшего, а теперь, когда ты передо мной, я понимаю, как глупо было думать так о тебе. Одиссей открыл было рот, но Телемах прервал его: — И мне жаль… — Его взгляд метнулся вверх по склону и зацепился за дворец. — Эти женихи… Они не имеют права быть здесь, бороться за руку матери. Я… я пытался… заставить их уйти, но… — Телемах отвел взгляд. Его лицо побледнело. — Я не смог. И потом… после этого… — Он прервал себя, не в силах произнести то, что пытался выразить. Подозрение о том, что Телемах что-то ему не договаривал, ужалило Одиссея. Он скрывал что-то важное. — Не извиняйся, Телемах. Тебе не за что просить прощения. Глаза Телемаха наполнились сомнением, и Одиссей нежно взял лицо сына в ладони. — Ничего, Телемах. Что бы тебя ни тяготило, это неважно. Посмотри на меня, сын мой, — мягко повелел Одиссей, и тот с большим трудом выполнил его просьбу. — Ты рядом. Больше ничего не важно. Телемах кивнул. Одиссей подался ближе и поцеловал сына в волосы, а, отстранившись, поправил лежащую на его плечах хламиду. — Как ты отыскал это? Мать отдала? — Одиссей мягко разгладил складку. — Нет, — тихо улыбнулся Телемах. — Я пробрался в твои покои после… Когда… Когда мать была в саду... и стащил ее из твоего сундука. Ты же не против? — спросил он. Одиссей поспешил заверить его, что все в порядке, и Телемах кивнул с видимым облегчением и беззаботно усмехнулся. Афина легким отголоском призвала мигом закипевщего Одиссея к тому, чтобы тот поторопился с воссоединением, но она была права. Солнце скоро достигнет горизонта, и наступят сумерки. У Одиссея совсем мало времени. Как бы сильно не хотел он остаться на этом берегу навсегда, он обязан привести план в исполнение. — Телемах. — Сын вопросительно промычал и поднял на него взгляд. Одиссей обернулся на дворец, стоящий на вершине холма. — Я должен сделать кое-что еще, чтобы вернуть свою корону. — Одиссей вновь обратил свой взгляд к Телемаху. Лицо сына теперь отражало тревогу. — Мне нужна твоя помощь, если ты согласен. Телемах сжал зубы и медленно кивнул: — Согласен, отец. Я понимаю. Все, что ты хочешь… Я сделаю это. — Он поймал взгляд отца. — Я сделаю это, — повторил он — но уже себе. Одиссей улыбнулся — и рассказал сыну об их с Афиной плане действий. * Дворец встретил их тишиной, прерываемой лишь стуком трости Одиссея. Чтобы следующая часть плана сработала как нужно, необходимо держать роль, ровно как и Телемаху. Одиссей беспокоился за сына, который всегда был защищен, но Телемах живо согласился с их планом. В его лице пылала решимость, которой порой недоставало некоторым воинам. Двор встретил из пустотой — женихи ушли в обеденный зал, чтобы приготовиться к вечерней трапезе и церемонии. Телемах осторожно рассказал отцу о том, что именно сегодня вечером Пенелопа выберет себе мужа. Даже знание этого факта не умалило гнева Одиссея по отношению к этим «мужчинам». Воспользоваться носящей траур женщиной, угрожая ей и ее сыну расправой за непослушание. Одиссей не мог дождаться, когда на остров падут сумерки. Они пересекли двор и стали подниматься по ступеням, когда Одиссей застыл, как вкопанный. В тени колонны лежал Аргос, его верный спутник. Этого пса, который был старше Телемаха, Одиссею подарила мать, когда стало известно о беременности Пенелопы. Пес сразу же полюбил Одиссея, и тот в мгновение ока обучил его быть надежным приятелем, следовать за ним на охоте и в походах. Пес всецело заслужил свою кличку — он был быстрым и ловким. Пенелопа предлагала Одиссею взять пса с собой в Трою, но Одиссей отказался. Пес мучился бы на корабле, и, кроме того, Одиссею хотелось, чтобы кто-то защищал близких в его отсутствие. Одиссей погладил пса по макушке, прежде чем попрощаться с семьей. Возможно, Одиссей надумывал, но казалось, что Аргос понимал — хозяин надолго покидал его, и потому Аргос смотрел на него очень серьезно, точно давал клятву защищать его жену, сына и мать до конца своих дней. И, судя по всему, Аргос сдержал клятву. Несмотря на седую шерсть, на ставшие дряблыми мускулы, более не выдающие в нем заядлого бегуна, Аргон поднял голову и настороженно обернулся в сторону подошедшего Телемаха. Аргос скользнул по нему быстрым взглядом и взглянул на Одиссея. Его подслеповатые от старости глаза, кажется, смутились старику, и пес склонил голову. Одиссей робко приблизился, почувствовав внезапную тревогу. Аргос из последних сил попытался подняться, но потерпел неудачу и рухнул, тяжело дыша. — Последнее время ему трудно ходить, — тихо произнес Телемах. — И его… слух и зрение… Все уже не такое, какое было раньше. Одиссей и Аргон посмотрели друг другу в глаза, и во рту у Одиссея пересохло. Он опустился на колени и протянул руку, едва-едва касаясь ею носа Аргона. Пес обнюхал его пальцы, глаза его загорелись, будто он узнал старого хозяина. Одиссей не знал, как, ведь он совсем не был похож на того Одиссея, которого запомнил пес. Аргон открыл пасть, и из нее выкатился язык, словно пес попытался улыбнуться. Одиссей фыркнул. — Привет, старина, — голос был едва ли громче шепота. — Столько времени прошло, а? — Он наклонился к псу и прошептал: — Спасибо за то, что заботился о моей семье. Я навеки вечные в неоплатном долгу перед тобой. Аргос тихонько взрыкнул и лизнул нос Одиссея — двадцать лет назад он делал так же, когда приносил ворона. Тогда его дыхание пахло птичьей гнилью. Теперь не пахло ничем, лишь намеком на каменную пыль. Одиссею был до боли знаком этот запах. Он впитывался в него, пока Одиссей разговаривал с пророком. — Теперь ты заслужил отдых, Аргос. Ступай, будь спокоен. Глаза пса сморщились, и Аргон подарил Одиссею еще один влажный поцелуй, прежде чем лечь головой вниз, закрыть глаза и выдохнуть в последний раз. Одиссей гладил макушку Аргона, чтобы запомнить тепло и мягкость его меха. Новые слезы мочили щеки, и Одиссей позволял им срываться вниз. Телемах молча сидел рядом. Было тихо, лишь двое мужчин тихонько всхлипывали над неподвижным телом их верного спутника. — Идем, — Одиссей поднялся и вытер слезы. — Мы упокоим его, когда луна будет высоко в небе. Пусть он в последний раз насладиться закатом. Они оставили Аргоса. Прежде, чем последовать за Телемахом в обеденную залу, Одиссей бросил последний взгляд на фигуру пса. * Обеденная зала выглядела совсем не так, как ее запомнил Одиссей. Красивая зала с отполированными столами замысловатой резьбы, удобными скамьями и украшениями превратилась в свинарник. В столы, каждый из которых был произведением искусства, были воткнуты ножи, само дерево без должного ухода выцвело, потрескалось и кое-где откололось. На полу, на стенах, на столах была заплесневелая или покрывшаяся дурно пахнущей коркой еда. Воздух пал потом и маслом. Даже каменные колонны, те самые, что хранили на себе изображения Одиссея и Пенелопы, были изуродованы сколами и испачканы чем-то, очень похожим на засохшую кровь. Гобелены, сюжеты которых рисовала сама Пенелопа, были изорваны, порваны на лоскуты, другая половина использовалась в качестве подстилок и салфеток для обитающих тут свиней. Свиньи — шумное стадо, кричащее и натыкающееся друг на друга, точно непослушные дети. Они швыряли друг друга о землю или вываливали на головы миски с едой. Их гогот царапал Одиссею уши. Пальцы, сжимающие трость, подергивались, жалели о том, что не ощущают под собой рукоять меча. Он бы живо расправился с этими отбросами. Их не сто восемь, может, лишь половина. Где же остальные? Верно, на какой-то нелепой охоте. Одиссей и Телемах прошли мимо ничего не замечающих свиней. Телемах держался стены и горбился, словно пытался спрятаться за телом Одиссея, как за щитом. Женихи и не обращали на них никакого внимания — их больше интересовало их грубые забавы. Телемах вел Одиссея дальше от свиней, к единственному свободному столу. Стол, небольшой и круглый, как мог сохранил свой первозданный вид. Одиссей совсем не помнил, как изготавливал его — стол явно был создан любителем, точно кто-то изучил работы Одиссея и старался подражать ему. Одиссей догадался, чья это была работа, как только заметил небольшую картину того, как две фигурки сражались с химерой. — Подожди здесь, — сказал Телемах. — Я принесу тебе еды. И он скрылся в коридоре для слуг. Вся бравада Телемаха испарилась, стоило ему оказаться в окружении так называемых «мужчин». Одиссей справедливо полагал, что годы пребывания с ними под одной крышей здорово измотали Телемаха. Сердце сжалось от гнева. Как посмели эти свиньи затмевать огонь его сына! В его же собственном доме! Одиссей не мог дождаться их кончины. Сын вернулся с двумя мисками, от которых валил пар. Одиссей принял одну из них и стал копаться в ней ложкой. Горячее рагу согрело внутренности, так что Одиссей замычал в удовольствии. Они вдвоем ели в непринужденной тишине, так просто наслаждаясь тому, что они вместе. Так продолжалось до тех пор, пока над их столом не нависла тень.