Глава вторая

Одиссей поднял взгляд и увидел высокого мужчину, бывшего приблизительно одного с ним возраста. Длинный шрам пересекал его белесый глаз. Скрестив руки на груди, мужчина скривил губы в ухмылке. Краем глаза Одиссей заметил, как Телемах напрягся, распахнув глаза и уронив ложку. — Телемах, — улыбка мужчины стала шире. — Ты не сказал, что у нас гость. — В его глазах была пустота, впитывающая весь свет от горящих факелов. — Что же ты не познакомил нас? Разве не знаешь, что это невежливо, а? Мужчина все еще смотрел на Одиссея, даже не думая скрыть отвращение при виде старого нищего. Телемах обеими руками сжал миску. Костяшки дрожащих пальцев побелели от напряжения. Он глядел строго мужчине в подбородок. — Ну? — поторопил мужчина. Телемах судорожно вздохнул. — Это… э-это Од… Оденат, — запнулся он. Одиссею неясно было, почему Телемах вообще ответил этой свинье; он принц, он не должен подчиняться никому, кроме своей матери, и уж точно не должен мяться перед очередным женихом. — Оденат? И что он забыл в нашей зале? Старый нищий не знает, что мы соскребаем грязь с сандалий, прежде чем войти? Одиссей ощетинился, как пес, но прикусил язык. Мужчина и не смотрел на него, видя лишь беспомощного старика. Одиссей не мог позволить гневу взять верх над его эмоциями. Этот человек — всего лишь надоедливая рана. Не стоит беспокоить ее, сама пройдет. Телемах явно разрывался между желанием съежиться под взглядом этого мужчины и искренним рвением вступиться за Одиссея. Желание победило, и Телемах промолчал, опустив голову. Мужчина вскинул бровь и упер руки в бока: — Не собираешься отвечать, мальчик? Одиссею тошно было от того, как мужчина обращался к его сыну. Голос мужчины сочился снисходительностью. — Что он делает в моем дворце? — Мужчина положил ладони на стол и склонился над Телемахом. Его дворце? Одиссей захотел встать и разбить его лицо об стол, но он не хотел прямо сейчас позориться перед сыном, выставлять его трусом и слабаком. — Мне считать до трех, а? — мужчина ухмыльнулся шире, но в глазах запылал угрожающий блеск. Телемах держал голову опущенной и пристально глядел на содержимое миски, пытаясь, видимо, прокусить себе губу. Одиссей решил вмешаться. — Пожалуйста, будь к нему добр. — С великим трудом ему давалось спокойствие в голосе. — Он всего лишь дал мне кров и еду. Годы уже не те, — как можно более весело добавил Одиссей. Афина предупредила его — не привлекай слишком много внимания. Мужчина бросил взгляд на Одиссея и вновь взглянул на Телемаха. — Так ты теперь бросаешь подачки? Так скучно стало, что решил со стариками брататься? Телемах покачал головой: — Нет… — А, так твой язык все-таки в порядке. Я уж было испугался, что откусил его. Телемах крупно вздрогнул. Его лицо сделалось призрачно-бледным, глаза распахнулись и стали похожими на блюдца. Он сжимался, точно старался стать меньше. Что-то было не так. Если остальные женихи заставляли Телемаха нервничать, то этот подлез куда-то глубже и потревожил какую-то особую струну. Одиссей никак не мог понять, какую именно. — Или, может, ты привел сюда старика по другой причине. — Мужчина оторвался от стола и неторопливо обошел его, направляясь к Телемаху. — Может, ты настолько спешил освободить свою мать от бремени поиска нового мужа, что решил взять самого старого, самого дряхлого мужика, которого только смог найти. Он хлопнул Телемаха по плечу. Совсем не так, как это сделал Одиссей всего пару часов назад. Никакой нежности и любви. Нет, мужчина ударил рукой так, будто вбивал кол в землю. Телемах пискнул, сморщившись от сильной мужской хватки. Даже Афине было трудно не показаться этой свинье в своей истинной форме. Она нисколько не любила подобных людей. Но бессмертие одарило ее гораздо большим терпением, и Одиссей скрежетал зубами, чтобы не дать своему рту раскрыться. — Хочешь, чтобы твоя мать была безмерно несчастна, да? Обрекаешь ее на жизнь в одиночестве, выбирая ей в мужья мужчину, который не доживет до следующего урожая. Заполняешь ее мысли мечтами о человеке, которого больше нет. Телемах поерзал, и мужчина усмехнулся. Когда мужчина упомянул Пенелопу, в глазах Телемаха зажглись искры гнева. Царь Итаки ощутил то же самое. — Не правда, Антиной… — Телемах умолк, точно ему не хватило уверенности. — Да ну? — спросил мужчина — Антиной. — У тебя ужасная привычка пытаться встать между матерью и ее будущим мужем. И ты расслабился за последние несколько месяцев… — Антиной сел так близко к Телемаху, что их бедра едва не сливались воедино. На скамейке было полно места. Мужчина просто решил сесть как можно ближе, чтобы Телемаху было как можно более неуютно. — … но я порой беспокоюсь, что ты забываешь свое место, — закончил Антиной. Телемах резко втянул воздух. Его трясло — миска, которую он сжимал, звякнула об стол. И Одиссей, и Антиной заметили это, но если Одиссей мрачнел, то Антиной лишь шире усмехался. Антиной закинул руку на плечо Телемаха, ладонью коснувшись фибулы, что держала хламиду юноши. — Понимаю, как тебе тяжело. Особенно сегодняшним вечером. Но больше беспокоиться о том, кто будет твоим отцом, не придется. Тут Антиной был прав: настоящий отец Телемаха сидел рядом и сверлил мужчину сердитым взглядом. — Так что я не удивлен твоим неуважением. Более того — я понимаю его. — Если бы Антиной пустил в голос чуть больше покровительственного тона, то захлебнулся бы своими словами. — Но не извиняю. Пальцы Антиноя играли с фибулой, самыми кончиками ласкали ее металл. Телемах замер, не пытался остановить его жесты. Одиссей точно попал в кошмар, где был не в силах вмешаться. — Не хочу опять тебя наказывать. — Ухмылка выдала его ложь. Одиссей не знал, что его волновало больше: волчье веселье, с каким говорил мужчина, или сами слова. Наказывать его сына? Опять? Что эта свинья сделала с Телемахом? — Но если такое отношение продолжится, мне придется это сделать. — Антиной прекратил возиться с застежкой и провел рукой по складкам хламиды, опускаясь к хитону. — И, может, следующий урок мне придется продлить. Может, я даже приглашу других женихов присоединиться. В конце концов… — рука скользнула по хитону, забралась под ткань и замерла на бедре, — я думаю, что лучше всего учиться под сильным давлением. В ушах Одиссея завыл ветер. Он видел лишь чужую руку на голой коже бедра своего сына, мерзкую усмешку, вскрывающую морду свиньи, чужой взгляд, направленный на вздрагивающий кадык юноши. Одиссей переполнен был воспоминаниями, кошмарами о времени, проведенном с… Калипсо. Он помнил все то же самое. Ее голос — отравленный мед. Жуткая, широкая улыбка. Руки, по хозяйски блуждающие по его телу. Мягкие, твердые касания, но никогда не утешающие. Пахнущее дикими розами дыхание, черные, как самые глубокие воды, глаза, впитывающие страдания Одиссея. Он хорошо знал эти чувства. Даже вспоминать ее он не мог без холодной испарины, без бьющегося в горле сердца, без пересохшего рта. Антиной, этот человек, нет, чудовище, положило руки на его сына. Коснулся Телемаха так, как тому не хотелось. Сердце Одиссея рухнуло вниз. Теперь поведение Телемаха стало понятным, слишком ясным. То, как он ежился перед другими женихами… Они знали, что сделал Антиной. Возможно, были в той же комнате, где Антиной… осквернил его. Желудок Одиссея скакнул к горлу, и он испугался, что остатки рагу могут выйти наружу. Сколько раз Антиной проделывал это с ним? Один раз, два, сто? Молил ли Телемах о помощи, обращался ли к матери за утешением? Интуиция подсказывала Одиссею, что нет. Телемах ничего не рассказал ему, своему отцу. Если бы дорогая Пенелопа догадалась о том, что этот монстр сделал с их сыном… у Антиноя не осталось бы целых внутренностей. Его добрый, прелестный сын был обесчещен этой свиньей. Акт настолько грубый, что даже самые глубины Тартара не являются достаточным наказанием. Телемах держал себя точно как Одиссей все годы на острове. Испуганно, безнадежно, одиноко. С пониманием того, что никто не спасет его, что его ждет лишь бесконечная боль. Но это не так. Одиссей сумел сбежать с помощью своего старого друга. И Телемах тоже не один. Одиссей был здесь, чтобы оборвать его страдания. Сейчас. Одиссей встал, едва не опрокинув стол, и его трость упала с грохотом. Ярость завихрилась в легких, воспламенила вены. Он не мог позволять этому проклятому монстру и дальше касаться его сына. — Сейчас же убери от него свои грязные руки! — прорычал Одиссей, и в его голосе звучала сила, странная для пожилого человека, но прикрытие оставалось. Он все так же чувствовал боль и скованность в суставах. Антиной лениво взглянул в его сторону, приподняв бровь на эту внезапную вспышку гнева от нищего. Он не удосужился убрать ладонь с кожи Телемаха. Болтовня в зале стихла до тихого гула — остальные женихи обратили свое внимание на трех мужчин в углу. Афина молчала и не вмешивалась, возможно, разделяя желание Одиссея разорвать Антиноя на куски, сухожилие за сухожилием. Телемах перевел взгляд на отца, и Одиссей увидел в его лице выражение полного унижения и страха. Одиссей обернул пылающие ненавистью глаза к монстру, все еще сидящему рядом с сыном. — Я сказал убрать. От него. Руки, — процедил Одиссей, царапая ногтями стол. Антиной склонил голову к плечу: — Это тебя не касается, старик. Заканчивай свою милосердную трапезу и ступай своей дорогой. — Его нисколько не впечатлила вспышка Одиссея — его большой палец выводил круги на бедренной кости Телемаха. Его безразличие к Одиссею контрастировало с тем, как Телемах пытался поймать взгляд отца, умоляя тем самым сесть обратно, прекратить устраивать сцену. Но Одиссей не хотел, не мог. Слишком долго он был вдали от дома, ничего не делая для защиты семьи. И, вернувшись, он не собирался просто сидеть и смотреть на то, как все становилось еще хуже. Он облажался как царь — и не собирался подводить никого как отец. Одиссей хотел бы иметь при себе меч или хотя бы кинжал — вроде того, что был пристегнут к поясу Телемаха, со стороны Антиноя. Одиссей мог бы просто ударить Антиноя по голове тростью и увидеть, как крошится его череп. — Ты настолько же старый, насколько глухой? Я сказал идти своей дорогой, — уже раздраженно повторил Антиной, явно не привыкший к тому, что люди пропускали мимо ушей его приказы. Одиссей знал людей, подобных ему. Боги и смертные — одно и то же. Прежде всего они жаждали власти, но они не могли получить ее от людей, стоящих выше, и потому выбрали приставать к слабым. Телемах не был слабым, но добрым и окутанным заботой. Юноша, которого никто не учил защищать себя, просить о главном — о помощи, ведь это качество сильного воина — уметь довериться. Телемах так долго бродил по псарне. Он не знал, что означало бежать со стаей волков. — Старик, — прорычал Антиной. Теперь Одиссей положил нежную, но твердую руку Телемаху на плечо, точно пытался удержать и его, и себя. — Ты не имеешь права касаться мо… мальчика. Он сын царя. Будь царь здесь, ты бы отнял свои руки. Одиссей бы отнял гораздо больше, чем одни только руки. Антиной рассмеялся над его словами, и звук был настолько раздражающим, что крики Сциллы казались приятнее. — Что за царь, а? Царь, бросивший свою жену и своего новорожденного сына ради какой-то там войны. Одиссей ощетинился. Афина приказала ему сохранять хладнокровие. Но эта свинья намекала, что Одиссей бросил свою семью. Он отправился в Трою, чтобы обеспечить своей семье долгую и счастливую жизнь, чтобы они не оборачивались каждую секунду в ожидании войны. — Его отца, — выплюнул Антиной, — здесь нет. И никогда не будет. — Он говорил это скорее Телемаху, но Одиссей, закаленный войной и путешествием, все равно почувствовал боль. — Одиссей из Итаки мертв. Чем быстрее все это признают, тем быстрее Итака исцелится. Именно это он говорил Телемаху? Вот, почему сын Одиссея был низкого мнения о себе, о своем отце. Эта свинья забила голову его сына ложью, отравила его тело одной лишь болью. — И после сегодняшней ночи Телемах больше не будет таким одиноким. Его мать выберет себе мужа, и он — то есть я — будет счастлив взять на себя роль отца. И муж начнет с того, что приучит сына к повиновению, которому он явно не обучен. — Антиной сжал бедро Телемаха, и от боли тот испустил хриплый стон. Одиссей не желал видеть Антиноя и близко рядом со своей семьей, и одна мысль о том, что тот мог стать ее главой, приводила его в бешенство. Он увидел и услышал достаточно и вышел из-за стола. Его не волновало его прикрытие, не волновал план, который выйдет из-под контроля. Он мог думать лишь о том, чтобы схватить Антиноя и надавить на него так же, как тот давил на его сына. Ярость Одиссея могла убить любого жениха в этой зале, окрасить стены в цвет гнева. Одиссей почувствовал, как что-то потянуло его за запястье, удерживая его на месте. Опустив взгляд, он увидел трясущуюся ладонь, окольцовывающую его кисть. Он поднял взгляд на Телемаха. Тот безмолвно умолял его не вступать в бой. Одиссей был поражен тому, насколько же Телемах был похож на него самого. Одиссей множество раз видел этот же самый взгляд, когда смотрел в неглубокие пруды за пределами спальни Калипсо. Навязчивый взгляд, который не должны выносить ни женщины, ни мужчины, ни кто-либо еще. И Одиссей сам вызвал этот взгляд в глазах Телемаха. Накричав на Антиноя — эта свинья даже не заслуживала имени, оно делало из него человека, но люди не должны наслаждаться своими мерзкими деяниями, — Одиссей устроил сцену и привлек множество любопытных глаз и ушей. Одиссей, чтобы отвадить свою ярость, попытался поставить себя на место сына, попытался представить, что тот чувствовал. Телемах не выглядел довольным вспышкой Одиссея — он точно окаменел, но не из-за Одиссея, а по вине мужчины, сидящего рядом с ним. Телемах привык иметь дело с женихами, привык играть с Антиноем, испытал на себе последствия непринятия его игр. Что было бы с Телемахом, если бы Одиссей проиграл в этой битве? Сумел бы Одиссей вынести боль и чувство вины, если бы причинил сыну еще больше страданий? Нет. Не сумел бы. Он не сможет жить, если это произойдет. — О-оденат, — выдохнул Телемах. — Пожалуйста. Сердце Одиссея разбилось на миллион осколков. — П… пожалуйста, сядь. Ты… ты забыл… свое место. — Телемах с трудом выдавливал эти слова, и боль в его голосе множилась из-за железной хватки на его поясе. — Сядь. Мать скоро примет решение. Я хочу провести последние часы в спокойствии. Пожалуйста. — В его словах сквозило скрытое послание — он умолял Одиссея не отступать от их плана. Все будет хорошо, если следовать ему. Одиссея разрывало. С одной стороны, он не хотел ничего, кроме смерти этого монстра, причинения ему тех же мук, что пережил его сын. Но, с другой стороны, Телемах просил Одиссея довериться. Поверить в то, что они оба сделают все правильно, и никто больше не пострадает. В том числе Пенелопа. Одиссей не хотел подрывать доверие своего сына. Он уже предал его, потерял слишком много людей. Больше он не совершит такой ошибки. С большим трудом Одиссей опустился обратно, напряженно сжав кулаки; пальцы дрожали от скопившегося адреналина. Антиной удовлетворенно промычал, и Одиссей пожелал огрызнуться на него: он сел не ради него, ради Телемаха. Это все ради Телемаха. — Рад, что в тебе осталось немного здравого смысла, старикашка, — злобно произнес Антиной. — А теперь вам обоим нужно поесть. Ночь будет напряженной. Нужно набраться сил. Антиной был прав. Но у Одиссея больше не было аппетита. Телемах, впрочем, зачерпнул ложку рагу. Антиной наблюдал за ним, как ястреб. Антиной встал только после того, как Телемах осушил всю чашу, и взъерошил волосы юноши, изображая привязанность. Телемах только вздохнул, не поднимая взгляда. Антиной подошел к небольшой группе мужчин, и они похлопали друг друга по спинам, весело стали обсуждать предстоящую церемонию. Антиной и думать забыл о дрожащем юноше — а, может, демонстративно выпячивал перед ним свою радость. Другая пара женихов вбежала в залу, загнанно дыша, и едва не сбила Антиноя с ног. Они выдохнули что-то о белом олене, и мужчины последовали за ними на выход, вопя что-то в предвкушении поимки и убийства неуловимого мифа. Остались лишь Телемах и Одиссей. В зале царила зловещая тишина. Одиссей хотел что-то сказать, хоть что-нибудь, но рот упрямо не желал открываться. Что он мог сказать своему сыну, человеку, которого он не видел до сегодняшнего дня? Разрыв между ними был пропастью, и Одиссей не был уверен, сможет ли он когда-нибудь перебраться на другую сторону. — Телем… — начал он, но сын перебил его, встав и отряхнув складки своего хитона: — Мы должны начать, пока их нет. — Голос был хриплым, он избегал взгляда в глаза. Телемах плотнее обернул себя хламидой. Он пересек пустую залу, направляясь к следующей комнате, в которой находилось оружие. Одиссей глядел ему вслед. Ему было стыдно за себя. Не нужно было остроумие, чтобы понять, почему — его давили отголоски его собственного позора. Даже если он знал, что это была не его вина, это не мешало ему корить себя за то, что он недостаточно сопротивлялся, пускай она и была могущественной богиней. Одиссей задавался вопросом: чувствовал ли Телемах то же самое? Одиссей не мог винить его, но все равно желал смыть с сына всю боль. Одиссей встал и последовал за ним, оставив трость лежать на полу. Он взял факел, прежде чем войти в темную комнату, и оставил его в крюке в стене. Его немного поразило большое количество мечей, топоров, копий, щитов и других видов оружия. Одиссей не помнил, чтобы тут было так много оружия. Видимо, большая часть принадлежала женихам. Одиссей был рад избавиться от них. Телемах взял охапку мечей, но не удержал и выронил ее. Одиссей бросился к рукам Телемаха, когда заметил, что тот инстинктивно потянулся, чтобы поймать падающие мечи за их острые лезвия. — Осторожней, порежешься, — отчеканил Одиссей, сжал запястья Телемаха, но тут же одернулся, когда сын отшатнулся. Он нахмурился, и Одиссей слегка изумился резкой сменой его поведения. — Не строй из себя лекаря, отец. Ясно, что я не ранен. Видишь? — Телемах обнажил руки, доказывая отсутствие порезов. — Вот. Отдай мне остальное, я отнесу все в кладовую. Одиссей покачал головой и наклонился, чтобы подобрать оставшиеся мечи — и едва не выронил их, потому как те оказались тяжелыми для его дряблых рук. — Думаю, эти я понесу сам. Они слишком тяжелые. Телемах закатил глаза: — Нет, не тяжелые. Сам донесу, я уже делал это раньше. Одиссей отвернулся от него и пошел в кладовую: — Но тебе больше не нужно будет нести такую тяжесть, сын. — Одиссей говорил уже не о мечах. — Они могут причинить тебе еще больше боли, и я не могу стоять в стороне и смотреть на то, как ты это терпишь. Он услышал за спиной шаги Телемаха, то и дело спотыкающиеся из-за тяжелых мечей. — Он… они не сделали мне больно. — Слова такие тихие — едва ли громче звука шагов. — Не сделали. Одиссей положил мечи за стенку в большом сундуке и отступил, чтобы сын сделал то же самое. — Телемах, — шепотом позвал Одиссей, но сын не поднял взгляда и попытался протиснуться мимо. Одиссей положил руку ему на плечо. Телемах упорно отмахнулся и скрылся в оружейной. Одиссей через арку наблюдал, как Телемах взял большой щит и пригнулся под его тяжестью. Он бросился к сыну и попытался отобрать щит, но Телемах сердито взглянул на него. — Прекрати, я сам справлюсь. — Ты не обязан делать все сам, — хотел крикнуть Одиссей, но слова прозвучали медленно и тихо. Телемах злился, но злоба эта была направлена не на него. — Не обязан? — Телемах попытался отобрать щит, но Одиссей крепко держал его. — Разве я не справлялся до этого? — Телемах уперся пятками в каменный пол. — Разве не провел всю свою жизнь в одиночестве и вечном ожидании? Хватка Одиссея ослабла. Телемах дернул щит — и тот вылетел из рук мужчины, от чего Телемах завалился назад и рухнул на пол, резко и громко выдохнув. — Телемах! — Одиссей бросился к сыну. Он попытался поднять щит, но Телемах отмахнулся и встал сам, прислонив щит к бедру. — Не драматизируй, — недовольно фыркнул Телемах. — Я в порядке. Пошли, нам нужно закончить до возвращения женихов. — Он покатил было щит, но Одиссей подставил ногу. — Ну и какого?.. — поднял Телемах взгляд. — Нам нужно поговорить, — заявил Одиссей. Телемах вздохнул и отвел взгляд. — Не о чем. Одиссей вздрогнул, но с места не сдвинулся, а Телемах не обладал силой, достаточной, чтобы перекатить через него тяжелый щит. — Есть о чем. Мы оба это знаем. — Он очень старался говорить мягко, но знал, что нужно настоять. Сын должен сам все сказать, произнести все вслух. — Нет, ничего нет, — продолжил мотать головой Телемах. — Можешь просто убрать ногу? Одиссей покачал головой. Он не мог позволить сыну ускользнуть. Снова. — Телемах, я здесь ради тебя. Ты же знаешь это, да? Нет ничего такого, что заставило бы меня усомниться в тебе, что заставило бы меня тебя разлюбить. Сын изучал напольную плитку. — Тогда я просто ничего не скажу, — прошептал он. — Ты не можешь держать это в себе, Телемах. — Нет, могу. — Он поднял было глаза, но тут же отвел их. Они были переполнены печалью и стыдом, и Одиссею до боли захотелось обнять его крепко-крепко и никогда не отпускать. — Оно не пройдет само собой, как бы ты ни пытался не обращать на это внимание. Доверься мне, Телемах. — Почему?! — резко вскинул взгляд Телемах. — Почему я должен это сделать? Тебя не было двадцать лет! Двадцать проклятых лет. Ты думал, что я приползу к тебе в объятья! Я… я даже тебя не знаю! Он говорил правду. Как мог Одиссей ожидать — требовать — от сына, чтобы тот излил душу человеку, которого он никогда не видел. Общая кровь ничего не значила. Одиссей смотрел сыну в глаза и видел отчаяние и гнев. Он вспомнил время, проведенное на острове, вспоминал, что чувствовал, когда Калипсо касалась его. Вспомнил, как хотел оказаться в объятьях своей Пенелопы, но не мог вынести, чтобы она видела его таким. Сердце воевало с разумом, пока тело принимало на себя все удары. Одиссей не мог чувствовать себя самим собой. — О, Телемах. Мой дорогой сын. Я сожалею. Я очень сожалею, что не был рядом как отец, в котором ты нуждался. Я был ужасным родителем, и я никогда себя за это не прощу. Телемах выдержал его взгляд, и лицо его смягчилось. Одиссей был единственным, на ком Телемах мог срываться, не ощущая вину или страх. Единственным, кто являлся большой, но такой неизвестной частью его жизни. — Меня не было рядом, когда я нужен был, я вернулся слишком поздно, и теперь ты несешь ту боль, которую никто не должен нести. Никакие мои извинения не помогут. — Одиссей отчаянно хотел притянуть Телемаха себе в объятья, но вместо этого продолжил: — Я не могу изменить прошлое, не могу переписать середину и конец в нашей истории. Эти главы навеки остались в нашей песне. Телемах взглянул на какого-то монстра, вырезанного на щите. — Но я попытаюсь это исправить, обещаю, — Одиссей нежно положил ладонь на подбородок Телемаха, молча попросив его поднять взгляд. Глаза Телемаха наполнились слезами. Губы дрожали. — Я позабочусь, чтобы мы получили счастливый конец. Судьба еще не перерезала нашу нить. Клянусь рекой Стикс, что я всегда, всегда буду тебя любить, Телемах. Я навсегда останусь твоим отцом, а ты всегда будешь моим любимым сыном, даже когда солнце упадет с небес и мир погрузится во мрак. Ты не один. Я здесь. И никуда не уйду, — совсем тихо произнес Одиссей, сомневаясь, говорил ли он вслух. Телемах сморщился. Одиссей крепко обхватил его плечи руками, запустил пальцы в его волосы. Сын плакал навзрыд, зарываясь в его шею лицом, и плакал он в разы громче, чем на берегу. Тогда слезы принадлежали горько-сладкому счастью от долгожданного воссоединения с отцом. Но сейчас Телемах выл, будучи переполненный болью и отчаянием. Его руки сжимали хитон на спине Одиссея, и тот бы очень хотел избавиться от прикрытия, чтобы утешать сына как отец, а не чужак. Но это не мешало ему баюкать в руках плачущего сына, не мешало целовать его волосы. — Я рядом, я рядом, — повторял он. Снова и снова. Он скажет это столько раз, сколько потребуется, чтобы Телемах поверил ему, даже если это займет десять тысяч лет. Он всегда будет рядом со своим сыном. Они стояли, пока рыдания Телемаха обращались в хныканья, чтобы после опуститься до тихих всхлипов. Пока Телемах не прекратил царапать спину отца. Пока Телемах не поднял голову и не посмотрел ему в глаза. Он никогда не увидит в них неодобрения, осуждения или насмешки, только любовь. Безусловную любовь. — Отец… — Телемах зажмурился, и новая волна слез оцарапала его щеки. — Антиной, он… он… — едва ли произнес он. — Эй, эй, — Одиссей взял лицо сына в ладони. — Все хорошо, не спеши. Я никуда не уйду. — Но женихи… — Вернутся через несколько часов. Охота на белого оленя — долгое занятие. И чаще всего это пустая трата времени, — успокоил Одиссей. — Церемония не начнется, пока не наступит ночь. У нас есть время. Телемах молча кивнул, пожевал губы, набираясь смелости и собираясь с мыслями. Одиссей ждал. И будет ждать столько, сколько потребуется. Одиссей уже все понимал, но рассказ поможет снять с груди часть груза. Ему стало легче, когда он рассказал обо всем Афине, но он уже предполагал, что она и без того все знала. Но все равно было приятно кому-то выговориться. Одиссей знал, что придется рассказать все Пенелопе. Ему было неважно, как она с ним поступит. Его жена — добрая, а мудрость ее может сравниться с мудростью самой Афины. Она всегда будет его опорой. Она будет целовать его слезы, пока он будет плакать у нее на плече. Но это будет потом. Сейчас Одиссей сосредоточился на своем сыне. Телемах уставился в плечо Одиссея и облизнул губы: — Это произошло несколько месяцев назад, — его голос едва ли был громче шепота. — Я шел по обеденному залу. Ант… Антиной оскорбил мать. — Их взгляды встретились, и Телемах быстро опустил голову. — Я сказал ему прекратить. Сердце Одиссея расцвело от гордости. Сын, лучший сын, о котором только можно было мечтать, встал на защиту матери. — Потом… потом он спросил, что я собираюсь сделать. Так что я… толкнул его, — тихо произнес Телемах. — Ему это показалось очень забавным. Я разозлился и попытался ударить его. — Телемах издал невеселый смешок. — И мы подрались. Одиссей нашел новую причину ненавидеть Антиноя. Какой мужчина начнет драку с юношей, который был вдвое слабее и меньше него? Это бесчестный бой. — Это было ужасно. Другие женихи продолжали толкать меня на Антиноя. Остальные мужчины были в зале? Были ли они рядом, когда Антиной зашел слишком далеко в этой драке? — И п-потом он прижал меня к земле и… он… — Телемах осекся и низко опустил голову. Его затрясло. Одиссей сжал его плечи и утешающе погладил его большими пальцами. — Все хорошо, Телемах. Я здесь. Ты рядом. Никто больше не сделает тебе больно. Клянусь. Телемах кивнул и сделал глубокий вдох. — Он поцеловал меня. В… в губы. Одиссей отрежет Антиною губы раскаленным железом. Он резко выдохнул, и Телемах напрягся, так что Одиссей поспешил пробормотать: — Я не сержусь на тебя, сын. Прости. — Я знаю, — Телемах сжал хитон Одиссея. — Не извиняйся. Злись за нас двоих. И Одиссей будет гневом Телемаха до тех пор, пока сын не прекратит чувствовать что-то, кроме страха и стыда. — После этого он потащил меня к столу, а двое других женихов д-держали меня. Остальные просто смотрели. Выходит, остальные мужчины были в той же комнате, когда Антиной… оскорбил его сына. И никто не остановил его. Никто не вмешался. Они все наблюдали за тем, как этот монстр насиловал его сына. Все равно, что причинить боль Телемаху. Если человек мог остановить это, но даже не попытался, то тоже становился монстром. Все женихи были монстрами. Каждый из них. — А потом Антиной… он… он… — Его дыхание участилось. — Все хорошо. Ты не должен говорить это. — Одиссей погладил волосы сына. — Но я хочу! — Телемах опустил голову. — И не могу, почему я не могу? — почти крикнул он. — Сделай несколько глубоких вздохов, хорошо? Вдох и выдох, вдох и выдох… повторяй за мной. Телемах повторял, пока не прекратил задыхаться. — Расскажешь все в другой раз. Не обязательно сейчас. Когда будешь готов. Завтра, через год или никогда. Это твой выбор. Телемах кивнул, шепнул: — Хорошо. Одиссей притянул его ближе для еще одного объятья. Ему нравилось баюкать сына в своих руках. Так много нужно наверстать. В конце концов Телемах разорвал объятья. Он наклонился, чтобы поднять край щита, и посмотрел на отца: — Можешь помочь? Одиссей тепло улыбнулся: — Всегда. Они подняли щит и понесли его в кладовую, держась стены. — Спасибо, Телемах, — произнес Одиссей. Телемах обернул к нему голову: — За что? — За твое доверие. Ты рассказал мне часть того, что произошло. — Одиссей взглянул в коридор. — Обещаю, что заставлю их поплатиться за это. И за тебя, и за Пенелопу. Клянусь, сегодня вечером ваши страдания прекратятся. Раз и навсегда.