Глава третья

Одиссей упирался своим коленом в колено Телемаха. Нога сына быстро прыгала вверх и вниз. На секунду она прекратила свои движения, чтобы после вновь их возобновить. Одиссей и Телемах сидели в дальнем углу обеденной залы, за тем же столом, что и раньше. Одиссей беспокоился, что сын не захочет возвращаться сюда, но Телемах заверил его в своем спокойствии и желании понаблюдать за церемонией. Одиссею было бы спокойнее, если бы сын остался в кладовой или, что еще лучше, в своих покоях, но пришлось позволить Телемаху остаться, дабы не подорвать его доверие. Если он хотел тут быть, то Одиссей не мог ему мешать. Женихи вернулись с охоты с пустыми руками. Не удивительно. Одиссей, когда был еще моложе Телемаха, пытался поймать белого оленя в компании Полита и Эврилоха. Эврилох твердил, что это миф, но Полит упорно доказывал ему, что олень — никакой не миф, и что он исполнит по одному их желанию. Сердце Одиссей заныло от боли. Он не хотел вспоминать их лица, не желал думать и о шестистах других людей, теперь разгуливающих по Царству Аида. Никто из женихов не обращал внимание на дуэт отца и сына. Кроме Антиноя, чьи глаза вязко скользили по телу Телемаха. Рука Одиссея только крепче сжимала кисть Телемаха, пока он вел сына к столу в углу залы и бросал на свинью яростные взгляды, но жениха ни капли не смущал простой нищий. Скоро он не будет таким самоуверенным. Уже совсем скоро. Вот, что твердил себе Одиссей. Одиссей не хотел укрощать свой гнев. Он запоминал каждого жениха, набивающего глотку вином и мясом. У каждого из этих мужчин были семьи, друзья, близкие люди. Если они не видели в Телемахе человека, то наверняка могли бы заменить его образами тех юношей, которых знали. Разве не могли они поставить себя на место Телемаха? Как они могли позволить кому-то совершить подобное с другим человеком? Ответ был простым и исчерпывающим; потому что они могли это сделать. Боги, считавшие смертных своими игрушками, были одним делом, ведь они давно утратили свою человечность, и лишь немногие сохранили теплые чувства. Но смертный, который видел, как страдал другой смертный, но был еще и тем, кто причинял боль? Возможно, люди не так отличались от бессердечных жителей Олимпа. Но не все боги жестоки, напомнил себе Одиссей. В зале было божество, более человечное, чем все эти свиньи. Он взглянул на Афину, увидел, какими нежными стали ее глаза, когда она увидела волнение Телемаха. Афина возвышалась позади царя и принца Итакских, точно пастух над овечками. Одиссею казалось временами, что так оно и было. Она провела его через самые тяжелые сражения, вырвала его из пасти этой змеи. Лучшего друга Одиссей и желать не мог. У Телемаха и Одиссея не было времени похоронить Аргоса — они хотели сделать это вместе с Пенелопой. Но пока они отнесли друга в его конуру, подальше от снующих туда-сюда людей. Одиссей был рад видеть выгравированное имя Аргоса, пускай оно и выцвело. Рев женихов стих до тихого гула, и Одиссей повернул голову, чтобы посмотреть в переднюю часть залы. Пять человек вышло из высокого коридора и встало перед двенадцатью топорами, что были выстроены на пьедесталах. Четверо из людей — стражники. Одиссей не узнал их, они казались на десять лет старше Телемаха. Знал ли он их, когда те были детьми? Но все мысли Одиссея испарились, когда он обратил внимание на пятого человека. Пенелопа. Его горячо любимая жена, самая красивая женщина во всей Греции. Она держалась так же величество, как в тот день, когда он покинул родной берег. Одиссей бы узнал ее в огромной толпе, и ему требовалась вся сила воли, чтобы не броситься в ее объятья. Чтобы не рыдать у ее ног и не вымаливать прощения за то, что он оставил ее на двадцать лет. Несколько мужчин заулюлюкали при ее появлении, и Одиссею живо представилось, как он скармливает их языки диким кабанам, обитающим в холмах. Теперь Одиссей мог видеть ее более отчетливо. Она стала старше, но время поступило с ней так, как поступало с вином. Морщинки, обычно собирающиеся в уголках глаз во время смеха, стали отчетливей, в ее волосах были видны серебряные пряди. Мешки под ее глазами, оставленные бессонными ночами, обеспокоили Одиссея. Пенелопа смотрела на собравшихся мужчин с бесстрастным лицом, но Одиссей слишком знал ее, чтобы увидеть, как сильно она сдерживала свое презрение. Она стояла и ждала, когда женихи успокоятся. Терпение — морозный зимний воздух. Ее глаза танцевали по зале, пока не остановились на сыне, и лицо расслабилось. Она взглянула на Одиссея, и его сердце замерло, когда он сумел поймать ее быстрый взгляд. Время, казалось, застыло, не смея мешать двум влюбленным. Одиссею хотелось сказать Афине, чтобы та сорвала с него маску. Чтобы Пенелопа увидела, что это он, что он наконец-то вернулся к ней. Но Одиссей ничего не сделал, будучи уверенный в том, что подруга слишком доверяла их плану и не могла позволить ему так просто все разрушить. Возможно, это и к лучшему. Если бы Пенелопа узнала его, то неизвестно, что было бы дальше. Неясно, как поступил бы Одиссей. Раскрыться означало подвергнуть Телемаха и Пенелопу опасности, и это последнее, чего бы хотелось Одиссею. Он добирался домой не для того, чтобы жена и сын умерли у него на руках сразу после воссоединения. Поэтому Одиссей просто улыбнулся Пенелопе дрожащими губами и с плачущим, тоскующим сердцем. Что-то промелькнуло в лице Пенелопы. Узнавание и смятение. Одиссей туго втянул воздух, опасаясь, но жена продолжила осматривать залу. Одиссею стало холодно без ее взгляда. Она не могла его узнать, но сердце подсказало ей, что образ был смутно знаком. Ее поза казалась расслабленной, плечи все еще были величественно отведены назад, губы сжимались в полосу, но морщинка меж бровей исчезла, точно ее успокоило что-то — или кто-то. Сердце Одиссея расцвело от самых теплых чувств. Шума было еще слишком много, чтобы слышать ее, и Одиссей прекрасно знал, как она ненавидела повышать голос. После ее легкого кивка один из стражников ударил древком копья об пол. Шума хватило, чтобы привлечь внимание женихов. Они прекратили свою болтовню и ржания и взглянули на царицу. Она молчала несколько мгновений, заставляя их ждать ее так же, как ждала она. Затем она произнесла: — Сегодняшний вечер положит конец нашему двадцатилетнему ожиданию. Она не потрудилась поприветствовать своих «гостей», будучи не склонной к ложным притворствам. Ее голос стал мягким и хрипловатым. Одиссей бы и не заметил этого, если бы был с нею все двадцать лет и наблюдал за ее старением. Какие еще крохотные изменения он пропустил? Мужчины возликовали, но Пенелопа подняла руку, предупреждая хаос. — Много времени я думала, как именно выбрать лучшего жениха. — Пенелопа медленно выдохнула через нос. — В конце концов, все будет зависеть от вас самих. Вы должны показать мне, что вы достойны ходить по этим коридорам и править Итакой вместе со мной. Некоторые мужчины заворчали, недовольные тем, что женщина ставит себя на одном уровне с ними. Они и правда были идиотами. Если они не верили в то, что брак — это партнерство, то Одиссей оказал бы их будущим невестам милость, убив их прежде, чем те коснуться своих женщин. Мужчина, стремящихся заставить всех служить ему — это мужчина, барахтающийся в болоте своей неуверенности. — Моему будущему мужу предстоит выполнить два задания, чтобы иметь право носить корону. Они простые, но от того не менее… витиеватые. Первое, — Пенелопа повела рукой в сторону одного из стражников. — Натянуть тетиву этого старого лука. Стражник протянул деревянное оружие, и Одиссей не смог сдержать улыбки. Он уже знал, что скажет Пенелопа. — Это не простой охотничий лук. Он принадлежал моему покойному мужу, Одиссею, — ее голос дрогнул. Только сейчас Одиссей услышал, как она была напряжена. Она бросила взгляд на сына. Телемах с интересом рассматривал лук. Верно, он уже видел его раньше. Возможно, даже пытался натянуть тетиву. — Он, и только он был способен натянуть этот лук. Если кто-то сумеет совершить этот подвиг, он выполнит первую задачу. Мужчины забормотали себе под носы, и Одиссей услышал обрывки их разговоров; им не терпелось выполнить такую простую задачу. Одиссей знал, что ничего у них не выйдет. Он хвалил Пенелопу. Даже, кажется, сдавшись перед женихами, она была на два шага впереди них. Одиссей тихонько усмехнулся, и Пенелопа взглянула уже на него. Он не попытался скрыть ухмылку, и она казалось изумленной. Она поколебалась, что делала крайне редко, и в ее глазах вспыхнуло новое чувство — надежда. — Вторая задача — метко прострелить головки двенадцати топоров. Тогда и только тогда я выберу одного из вас себе в мужья. — Она не вернула взгляд Одиссею, но подняла подбородок и едва-едва улыбнулась самыми уголками губ. — Я дам вам время до первых рассветных лучей. Если никто из вас не справиться, то я не выберу никого. Пенелопа отошла к дальнему концу зала и опустилась на трон. Четверо стражников встали по обе стороны от нее. На полу остались лежать лук и колчан, полный стрел. Первым вскочил и пошел к луку Антиной. Одиссей наблюдал за ним, задаваясь вопросом: сколько раз женихи потерпят неудачу, прежде чем сдаться? Антиной оттолкнул нескольких женихов, и те заворчали, но расступились. Антиной поднял рук, взвесил его в руке. Другой рукой он схватил тетиву, вольно свисающую с плечей лука. Тетива натянулась неожиданно рано, и рука Антиноя, не ожидавшая сопротивления, дрогнула. Он нахмурился и потянул сильнее, но бесполезно — тетива была слишком коротка для длины лука. Антиной отпустил тетиву и попытался обеими руками согнуть лук. Крепкое дерево и не думало поддаватьься, вызвав в мужчине вспышку раздражения. Свинья издала напряженное фырканье, попыталась согнуть лук и вместе с тем натянуть тетиву, но безуспешно. Антиной бросил лук об пол, точно капризный ребенок, и другой жених подобрался к оружию. Тот же результат. Женихи подходили к луку один за другим. Некоторые даже пытались объединить силы. Двое держали, а третий пытался натянуть тетиву. Но они были столь же тупы, сколь жестоки, и никому не удавалось выполнить первую задачу. Пенелопа наблюдала за их попытками с бесстрастным лицом, но Одиссей слишком хорошо знал ее, потому заметил легчайший прищур глаз и приподнятые уголки рта. Она знала, что они не смогут это сделать, потому и выбрала это задание, пришедшее ей в голову при помощи легкой подсказки Афины. Только Одиссей, человек, сделавший лук, знал, что делать с древком, чтобы оно подчинилось. Телемах молча наблюдал за тщетными попытками женихов натянуть тетиву. Его колено все еще подпрыгивало, и он кусал свою нижнюю губу. Продолжит в том же духе — и прокусит ее. Одиссей отвернулся от сына, когда Пенелопа встала. В зале наступила тишина. — Неужели никто не способен натянуть старый лук моего мужа? — Ее голос громко разнесся по всей обеденной зале, и наступила густая, напряженная тишина. Пенелопа не была дурой. Она прекрасно понимала, что играла с огнем, дразня этих мужчин. Они изнемогали от ожидания, и она дала им невыполнимую задачу. Если она не будет соблюдать осторожность, то мужчины отвернутся от своих изначальных планов и просто отберут у нее корону, и неважно, что руки их будут по локоть в крови. Они устали, ровно как и она. Пенелопа годами жила с этими свиньями, ей приходилось терпеть их присутствие, напрасно обещая выбрать себе мужа не только ради собственной безопасности, но и ради сына. Ей приходилось лгать и выдавать себя за носящую траур вдову, чтобы держать их на расстоянии. Но их время истекло, и Пенелопа прекрасно понимала это. Вот почему она вступила в эту рискованную игру и сделала ставку на надежду и веру в чудо. Одиссей молился, чтобы удача не покинула его. Он встал, чтобы ответить на слова Пенелопы, и все глаза обернулись к нему. — Если царица так желает, — голос был слабым из-за возраста, — я хотел бы попытать счастья. Женихи громко захохотали, глубоко пораженные мыслью о том, как старый нищий будет пытаться выполнить эту трудную для них задачу. Даже стражники рассмеялись. Одиссей стал приводить свой план в действие, и Телемах уже точно прокусил губу. Одна только Пенелопа искренне приняла его предложение. Ее глаза смягчились — и Одиссей, находясь так далеко, увидел в них слезы. — Благодарю, любезный, — произнесла она. — Но я не выйду замуж за старого нищего. Царству нужен соответствующий царь. Она тщательно подбирала свои слова, ее глаза блестели. Царица Итаки сделала шаг навстречу. — Утром я хочу видеть мужа, который будет готов править вместе со мной. Но уже поздно, и мне пора спать. Один стражник будет стоять рядом, если кто-то все же сможет выполнить эти две задачи. — Ее глаза снова взглянули на Одиссея. — Я надеюсь, что человек, который постучится ко мне с первыми рассветными лучами, будет моим мужем. А пока… желаю всем вам хорошей ночи. Ее сопровождали четыре стражника, и один из них отсеялся, чтобы остаться и следить за женихами. Никто из женихов не проводил Пенелопу взглядом — они были слишком заинтересованы в луке, — и никто не заметил, как Пенелопа встретилась взглядом с Одиссеем. Они не увидели ее дрожащую улыбку, не увидели, как она кивнула ему, доверяя всем сердцем. Колени Одиссея подогнулись, но он стоял прямо. Сегодня он все исправит. Одиссей жестом повелел Телемаху встать и направился к центру обеденной залы, к Антиною, который вновь вступил с луком в битву. Его лицо было багровым от попыток натянуть тетиву. Он поднял взгляд, почуяв приближение Одиссея. Жестокая усмешка изуродовала лицо, и он расслабил руки, чтобы рассмеяться. — Ого, так ты не шутил! — усмехнулся он. — Думаешь, сможешь натянуть этот проклятый лук? Ты? Посмотри на себя, старик! Ты едва на ногах стоишь! — он перевел взгляд на Телемаха. — Ты, видно, был предельно серьезен за ужином. Телемах промолчал, и Одиссей шагнул вперед, чтобы закрыть его собой. — Если я такой старый и слабый, то тебе нечего бояться, — спокойно произнес Одиссей. — Не хочешь потешить старика? Одиссей правильно разыграл все свои карты. Вопрос был достаточно громким, чтобы женихи его услышали. Стоит Антиною отказать, как он тут же окажется неуверенным в собственном мастерстве. Поэтому у него не было иного выбора, кроме как позволить Одиссею попытаться натянуть тетиву. Иначе он потеряет гордость. А Антиной ценит мнение других мужчин. Он снова рассмеялся, но теперь смех вышел напряженным. — Почему нет? Развлекайся. Он сунул лук Одиссею в руки и отошел подальше, чтобы вместе с остальными женихами наблюдать за неудачей нищего. Одиссей следил за тем, чтобы стоять между Антиноем и Телемахом. Вес лука был очень знакомым, и Одиссей улыбнулся, когда его пальцы скользнули по всем зазубринам древка. Он ни капли не изменился за последние двадцать лет. Одиссей жестом приказал сыну встать у стены, потому как за ближайшим столом были спрятаны щит и меч. Телемах сглотнул, не желая отходить от отца, но все же повиновался. Стражник с тихим изумлением наблюдал за тем, как старик опустился на колено и стал возиться с оружием. Он услышал тяжелые шаги и раздраженные вздохи, когда понял, что возился с луком достаточно долго, чтобы женихи успели потерять терпение. — Ладно, старик, с тебя хватит… — произнес один голос. Кто-то ответил ворчанием: — Да, даже если бы ты все-таки смог натянуть эту сраную тетиву, ты бы не сумел прострелить все двенадцать топоров. — Прекращай и убирайся обратно в свою дыру. Ты злоупотребляешь гостеприимством. Одиссеей согласно промычал, поворачивая верхнюю часть лука. Афина, опустив шлем, стояла рядом. Накидка, похожая на крылья, развевалась на сквозняке. — Терпение — это благо, — произнес Одиссей, продолжая возиться с луком. Антиной усмехнулся. — Да, но между терпением и пустой тратой времени есть большая разница. Сколько еще ты собираешься мешкать? Сука уже ушла, некого впечатлять. Поразительное неуважение. Одиссей всерьез подумал пронзить Антиноя стрелой из колчана. Одиссей бы никогда не заговорил о женщине в таком ключе, не говоря уже о царице острова. — Ты говоришь так обо всех женщинах, или только о тех, которых хочешь обокрасть? — Извиняюсь? — Антиной напрягся. Одиссей взглянул на него. Антиной стоял, скрестив на груди руки; в теплом свете свечей резче выделялся его шрам. Одиссей заметил, что в зале горело всего четыре факела. — Крайне грубо проявлять неуважение к хозяевам, — мрачно сказал Одиссей. Он подчеркнул последнее слово. Они все были гостями Пенелопы, Телемаха и Одиссея, и все нарушили закон гостеприимства, когда подняли руку на его сына. Антиной открыл было рот, но Одиссей прервал его: — Знаешь, когда я впервые услышал о вашем… затянувшимся пребывании здесь, я не удивился. Люди, подобные всем вам, — бешеные псы, с пеной у рта бьющиеся за кусок власти. Одиссей обхватил рукоять лука и нащупал небольшие углубления. Он сжал их в пальцах и тихо усмехнулся, услышав едва слышный щелчок. — Ты на что намекаешь, старик? Все, попробовал, давай теперь… Антиной умолк, когда Одиссей заговорил — в его голосе более не было дряблости, лишь смутно узнаваемая тяжесть царя, выносящего приговор. — Но ваши доводы откровенно оскорбительны, — цокнул он языком. — Вы не хотите, чтобы Пенелопа стала вашей женой, не хотите избавить ее от одиночества. Вам плевать, что Телемах окажется под вашей опекой. Ваши ценности не в том, чтобы достичь процветания Итаки. Древко лука слегка согнулось. Тетива спустилась к противоположному концу. — Нет, вы хотите быть царями ради власти. Чтобы властвовать над теми, кому царь обязан служить. Царство может процветать только тогда, когда его правитель искренне желает для него всего лучшего. Женихи зарычали, некоторые шагнули вперед, но Одиссей не закончил говорить. Он сильнее согнул лук, и тот поддался в разы легче. Оружие узнало своего создателя. Присутствие Афины, должно быть, мешало свиньям предпринимать хоть что-то против Одиссея или Телемаха. С места не сдвинулся даже стражник. Афина хотела, чтобы мужчины выслушали Одиссея. — Бороться за руку царицы, чтобы заполучить корону и править людьми — это поступок, на который способны только неуважительные мужчины. — Одиссей почти натянул тетиву. — Угрожать царскому дому насилием — это меры, на которые идут непокорные. — Он наклонил голову, чтобы увидеть небольшой крючок у нижней части лука. — Унижения слабых и прикосновение к короне никогда не сделают кого-то царем. Тетива зацепилась за крючок, и Одиссей слегка подергал ее и улыбнулся, услышав тугое гудение. Женихи ахнули, увидев, что старик смог натянуть тетиву, в то время как они сами и близко не достигли этого. Одиссей вынул стрелу из колчана и выпрямился, его спина более не горбилась — облик, навеянный Афиной, стал исчезать. — Вы должны обладать тремя качествами, если хотите стать царем. Вы должны быть мудрыми. — Он проверил стрелы и лук. — Правитель обязан принимать решения с пользой для своего царства, он должен знать, какие действия принесут больше благ. Одиссей неторопливо направился к двенадцати топорам, выстроенным в ряд, и остановился. — Правитель должен сохранять смелость даже перед лицом смертельной опасности. Он вспомнил Трою, пещеру циклопа, встречу с богами, богинями и колдуньями. Каждый раз ему было страшно. Но он закрывал глаза на свой ужас и заставлял себя храбриться изо всех сил. За исключением Калипсо… но это совсем другое. — И последнее, — он развернулся так, чтобы было удобнее целиться. — Хорошему правителю нужно быть справедливым. Одиссей вложил стрелу в тетиву и поднял лук на уровень своих глаз, целясь в кольца топоров. — Справедливый король найдет измену даже в собственном дворце. — Он взглянул на женихов. — И его долг — изгонять зло из своего дома. — Одиссей вновь обернулся к топорам. — Я здесь меньше суток, и все же я не заметил, чтобы хоть кто-то из вас проявил хотя бы одно из этих качеств. Женихи кипели от ярости, но Одиссей купался в ней, не колебаясь ни секунды. — Вы не показали хозяевам ничего, кроме неуважения, самолюбия и стремления причинять боль уязвимым людям. Ничто из этого не делает вас достойным царем. Я уже не говорю о том, что и мужчины из вас прескверные. Его кости стали крепче, тело — моложе, и он расправил плечи, когда Афина избавила его от старого облика. Женихи не сумели скрыть свои вздохи, увидев, кто стоял перед ними. Одиссей склонил голову к плечу, смещая наконечник стрелы — Вы были и вы будете, — рычал Одиссей, — ублюдочными псами, сожранными своими самолюбимыми желаниями и потерявшими свою человечность. Вы приняли гостеприимство Итаки как должное и упустили любой шанс искупить свою вину. Нарушив гостеприимство, вы лишили себя убежища в этом дворце. Вы более не желанные гости. Часть удивления женихов прошла, и Антиной шагнул к Одиссею, сорвав с бедра свой меч, сплавленный из разных металлов, и направив его на мужчину. — Что ты такое? — требовательно вопросил он. — Колдун, задумавший подшутить над нами? Одиссей бросил последний взгляд на острия топоров. — Я не колдун, и шутить я не собираюсь. — Одиссей выпустил стрелу. Она пронзила воздух, чисто прошла сквозь каждое из отверстий и вонзилось в каменную стену рядом со стражником. — Я Одиссей, царь Итаки, и я вернулся. Наступившая тишина была настолько густой, что ее можно было резать ножом. Но у него был лишь лук и колчан, полный стрел. Он повернулся к женихам. На их лицах — изумление, благоговение, недоверие, ярость. Краем глаза он заметил взгляд стражника. Тот изучал его и Телемаха, находя все больше семейных схожих черт между двумя мужчинами. Стражник был ненамного старше Телемаха, когда Одиссей покидал Итаку, так что в его распоряжении была лишь интуиция и сходство между отцом и сыном. Афина была наготове, предвкушая кровь, которая вот-вот обещала пролиться. Одиссей был в той же лодке. Он не мог позволить этим людям и дальше осквернять залы своим дыханием, ходить по его земле. Слишком долго они слонялись по дворцу, и настало время взять с них плату. Колчан оказался у Одиссея за спиной, и Одиссей уже натянул тетиву, не давая женихам оправиться от удивления. — Моим первым царским указом будет изгнание тебя из моего дома. — Одиссей направил свой лук на Антиноя, меч которого упал на пол, как только Одиссей раскрыл себя. Как же теперь легко будет просто позволить стреле вонзиться свинье промеж глаз, наблюдать, как она отшатывается… Может, он попытается вытащить ее, но, скорее всего, умрет еще до того, как его тело коснется пола. Но Одиссей не мог позволить этому животному так легко отделаться. Он не даст этому насильнику легкой смерти. Одиссей вспомнил пещеру циклопа, вспомнил, как людоед сказал, что в качестве акта милосердия Одиссей умрет последним. Теперь Одиссей собирался сделать то же самое с Антиноем, только в его мотивах не будет никакого милосердия, нет, безжалостность Одиссея будет сравнима лишь с той жестокостью, которая обитала в сердце этой свиньи. Антиной опустил взгляд на наконечник стрелы, и Одиссей до последнего мгновения растягивал этот миг, прежде чем выстрелить. Свинья вздрогнула, когда услышала звон — трус, — но быстро открыла глаза, когда не почувствовала боли и не увидела реку Стикс. Бульканье позади заставило Антиноя резко обернуться. Один из женихов прижимал руки к горлу. Меж пальцев торчала половина древка. По шее тек ручеек крови. Инстинктивно жених стал вытягивать стрелу — его мозг желал избавиться от боли. Но кровь полилась только быстрее. Мужчина — Одиссей узнал в нем того, кто домогался Телемаха днем во дворе, — рухнул на колени, из его рта вырвался слабый, умоляющий о помощи хрип. Никакой помощи. Через несколько секунд свинья упала лицом на пол. Замертво. Смерть их приятеля вывела остальных из транса, и более чем половина бросилась на Одиссея. Стаю возглавлял Антиной, единственный, имеющий при себе оружие. Афина помогла Одиссею тем, что заставила его разум работать, и одно ее присутствие успокаивало Одиссея. Взглянув на Телемаха, держащего меч и щит, Одиссей выпустил четыре стрелы, одну за другой. Каждая из них попала в цель, лучины расколоились, и факелы погасли. Залу затопила тьма, и Одиссей услышал, как женихи стали останавливаться или спотыкаться друг о друга. На Одиссее лежало благословение Афины, и он был способен видеть в темноте, точно сова. Телемаха оно тоже коснулось — он стоял плечом к плечу со своим отцом, когда женихи кричали от страха из-за неожиданной слепоты. Сын и отец обменялись кивками, и Одиссей поразился храбростью Телемаха. Он мог бы отступить, но сын был так же силен и упрям, как его мать. Челюсть была сжата, взгляд был сосредоточен на ста восьми — ста семи — слепых мужчинах. Стражник, неуверенно ступая, подошел к отцу и сыну. — Царь… — Он стал кланяться. — Я… Одиссей положил руку ему на плечо, и юноша поднял взгляд. — Прибереги слова, друг. Твое копье — вот, что сейчас нужно. Стражник кивнул, и трое мужчин с возвышающейся за их спинами богиней обернулись к женихам. Женихи, еще не освоившись в темноте, рассредоточились по зале. Антиноя более не было видно на первой линии, и Одиссей не мог его разыскать — ему навстречу ринулся мужчина. Одиссей не раздумывал перед тем, как выпустить стрелу ему в живот. Мужчина упал на тех женихов, что были прямиком позади него, и те пошатнулись. Одиссей воспользовался их заминкой, чтобы взглянуть на Афину: — Сбереги его, — попросил он и указал на сына. Хотя это и напоминало приказ, подруга не отчитала его, а молча кивнула, прижав руку к груди, давая безмолвное обещание. Удовлетворенный, Одиссей ринулся в стадо свиней. Он высоко поднял ногу и пнул в грудь мужчину с торчащей из живота стрелой. Мужчина захлебнулся, и Одиссей не стал дожидаться, пока того отпустит. Он резко выдернул стрелу, наслаждаясь криком, что вырвался из глотки мужчины. Пока он зажимал руками зияющую рану на своем животе, Одиссей развернулся и вложил окровавленную стрелу в лук, тут же выстрельнув и попав в руку другого мужчины. Жених выронил нож для мяса, занесенный над головой Телемаха, и взвыл от боли. Телемах отскочил, широко распахнутыми глазами взглянув на отца, но Афина направила его защищенную руку выше, блокируя выпад того же жениха. Одиссей несколько лишних секунд наблюдал, как Афина подготавливала Телемаха к удару. Он перерезал сухожилие на левой ноге свиньи. Царь Итаки отвлекся — его сбила с ног плотная стена, бывшая животным ростом почти семи футов и сложенным как бык. Животное фыркнуло и нависло над Одиссеем. Лук откатился на несколько футов. — Ты опоздал, — зарычало животное. — На двадцать лет опоздал. Корона моя, и я не позволю, чтобы ее отобрал какой-то никчемный царь! Одиссей не ответил — животное не заслужило ответа. Он резко двинул ногами, застав животное врасплох. Мужчина был громадным, но чем больше тело, тем сильнее оно ударяется об пол, и животное тяжело упало. Одиссей прыгнул на него прежде, чем его плечи коснулись пола. Оказавшись сверху, Одиссей схватил его голову. Мужчина попытался оттолкнуть его, но Одиссей резко дернул руками, ломая ему шею. Не было времени удовлетвориться пустыми глазами мертвеца, потому что на Одиссея набросились двое женихов, прижали его к полу. Одиссей прикусил язык, когда его голова разбилась о каменный пол. Кровь заполнила глотку, и он подавил кашель. Мужчины злобно смотрели на него, перенося весь вес своих тел на его плечи, оставляя нижнюю часть его тела свободной. Идиоты. Одиссей взмахнул ногами, делая сальто назад и вырывая руки из их захвата. Он схватил мужчин за волосы и разбил их лица друг о друга. Из сломанных носов хлестнула кровь, они обхватили свои лица руками. Одиссей пнул в лицо того, что сидел слева. Повезло, что Одиссей был в сандалиях, иначе зубы мужчины пронзили бы его кожу, потому что большинство из них осыпалось на пол. Одиссей не прекратил, даже когда голова мужчины оказалась на камне. Он опускал ногу снова и снова. Пока на морде свиньи не осталось невнятное месиво, более не в состоянии кричать от боли. Царь повернулся ко второму, который стал отступать назад, не сводя глаз со своего товарища. — П-прошу… нет! — Слова едва можно было разобрать из-за сломанного носа. Его руки были подняты в отчаянном желании призвать Одиссея к милосердию. Но сочувствие Одиссея давно улетучилось. Он не собирался жалеть людей, которые наблюдали за тем, как его сына лишали чести. — Мой сын молил о пощаде так же, как ты? — Одиссей наклонился за луком. — Хоть кто-то проявил милосердие? Глаза свиньи распахнулись от первобытного ужаса, и она отступила, но Одиссей крался следом, как лев. Он оказался позади и опустил лук так, чтобы тетивой пережать мужчине шею. Руки мужчины поднялись, чтобы попытаться убрать тетиву, но Одиссей надавил сильнее, прерывая его дыхание. Ноги жениха забились в конвульсиях, ногти впились в собственную шею, когда он пытался порвать тетиву. Пока Одиссей стоял над бьющимся в предсмертной агонии мужчиной, к его спине прижалось что-то теплое. Десять лет войны приучили Одиссея к этому ощущению — спина другого человека. Одиссей мог ощутить гладкость доспехов даже сквозь свой хитон. Стражник напал на двух других женихов. Раздался последний сдавленный крик, мужчина в руках Одиссея обмяк, и Одиссей убрал свой лук. Он выпустил еще три стрелы, каждая из которых мгновенно пронзила сердца трех женихов. Стражник легко отбивался от женихов, будучи единственным мужчиной с оружием, не считая Одиссея и Телемаха. Одиссей покинул его и побежал к центру залы, прыгнув за колонну, когда едва не запнулся о скамью. — Где он? — крикнул один из женихов, его голос дрожал от паники. — Говори тише, мать твою! — зашипел другой, и раздался глухой стук, когда он ударил первого по голове. — Этот сумасшедший прострелил все четыре факела! Хочешь узнать, что он сделает с твоей башкой? — Где наше оружие? — пробормотал третий, подбегая к ним. Должно быть, он вернулся из оружейной комнаты. — Оно пропало! — Я не могу его увидеть, тут слишком темно. — Он использует темноту как прикрытие! — Как лучник целится, если ничего не видит? — Не паникуй, Аид тебя побери, — второй голос звучал увереннее. — Мы жили тут годами, мы знаем каждый угол, каждую щель. У него нет шансов. — Думаешь, я не знаю собственный дворец? — Одиссей стоял позади них, как посланник Смерти. Он вскинул лук. — Я построил его. Женихи резко развернули к нему головы, являя собой идеальные мишени, и Одиссей выстрелил в каждую из их голов. Стрелы прошли насквозь, врезаясь в стены, тела упали друг на друга. Он напал на ближайшего жениха, вонзил две стрелы ему в глаза, видел, как жизнь покидала его тело, как на лице замерла гримаса ужаса. Никто не был способен от него ускользнуть. Одиссей — жнец, руками и верным луком сеющий смерть монстрам в своих чертогах. С некоторыми он задерживался, наслаждаясь их криками и страданиями до тех пор, пока они не прекращали скулить, а их глаза не потухали. Другие не приносили ему удовольствия, и он избавлялся от них, только чтобы сохранить свою голову. Его утешало лишь одно — их ожидала вечная агония в Царстве Аида. Время от времени от замечал Телемаха. Сын, может, и не был закаленным воином, но недостаток мастерства от компенсировал быстрыми ногами. Афина направляла его удары и помогала уклоняться. Одиссей пока не мог позволить себе испытывать раздражение на то, как нежно она обращалась с Телемахом. С ним самим она не была так добра. Но, может, дело в том, что Телемах отличался нежными руками, и он не мог винить за этом ни себя, ни Афину. Иногда в поле зрения Одиссея попадал стражник, который с каждой минутой покрывался большим количеством крови и синяков. Одиссей воздаст ему и его семье все возможные почести. Сейчас Одиссей неловко откинулся назад, избегая удара. Мужчина по инерции споткнулся, и Одиссей схватил его за плечо и потянул вниз, чтобы ударить его в зубы коленом. Мужчина вскрикнул, но, к его чести, умудрился оттолкнуть Одиссея. Но недостаточно сильно. Царь Итаки вынул одну из последних стрел и перерезал свинье яремную вену. Несдержанный крик, исходящий от входа в залу, привлек внимание Одиссея. Клинок Антиноя вырвался из плеча стражника, прямиком из щели меж нагрудником и наплечником, и Антиной нанес быстрый удар по его шее. Голова стражника упала на пол, и тело рухнуло следом. Одиссей сморщился, глядя на падшего стражника, верного до последнего вздоха. Одиссей обернулся к Антиною. Мужчина глядел прямо на него. Он тяжело дышал, на бедре была крупная рана. Стражник был бы рад узнать, что его последний бой не обошелся без потерь для соперника. Несмотря на рану и тяжелое дыхание, Антиной усмехнулся. — Полагаю, я должен сказать спасибо. — Он перешагнул через бездыханное тело. — Ты значительно сузил круг моих соперников. Одиссей позволил себе быстрым взглядом окинуть залу. Антиной был прав. Тела были разбросаны по всей зале, ни одно из них не двигалось, некоторые висели на стенах, прибитые стрелами. Единственнными дышащами в комнате были лишь Одиссей, это животное, Телемах и Афина. Богиня и сын стояли справа от него, приблизительно в двадцати шагах. Телемах потерял свой щит, но его рука все так же крепко сжимала рукоять меча. Его глаз нехорошо потемнел, и он держался за бок. Одиссей не видел крови на его хитоне — и Одиссей выдохнул, радуясь, что его сын не ранен. Но сломанные ребра не делали ситуацию лучше. Глаза Антиноя, должно быть, привыкли к темноте. Он посмотрел на Телемаха, и его улыбка стала шире. — Не думал, что волчонок способен на такое. Признаться, синяки ему идут. Интересно, пойдут ли они Пенелопе? Одиссей зарычал и шагнул навстречу, потянулся за стрелой и понял, что их осталось всего три. Тогда их нужно использовать с умом. — С меня хватит, Антиной. — Он выплюнул его имя, точно комок грязи. — Согласен, Одиссей. — Антиной неторопливо пошел навстречу, волоча меч по каменному полу. Одиссей сдержал содрогание от скрежета стали по камню, но голос Антиноя был в разы хуже. — Ты важничаешь так, будто ты хозяин этого дома. — В каком-то смысле так и есть, — усмехнулся Антиной. — Нет, — Одиссей вложил стрелу в лук. — Зато я — да. — Он прицелился в лоб свинье и пустил стрелу. К сожалению, Антиной был быстрее, чем казался, и, видимо, предвидел выстрел. Он отразил стрелу своим мечом, и стрела, отскочив от пестрого лезвия, врезалась в колонну и звякнула об пол. Осталось две. Одиссей не успел вложить вторую стрелу. Антиной ускорил шаг и рванулся к нему. Он поднял свой меч высоко над головой и резко опустил его, и Одиссей поднял лук, чтобы заблокировать удар. Меч разрезал дерево, искусная работа раскололась надвое. Лук замедлил атаку, ровно настолько, чтобы Одиссей успел уклониться, оставшись невредимым. Мужчины резко развернулись, чтобы не стоять спинами друг к другу. Смена положения нервировала Одиссея. Антиной теперь был ближе к Телемаху. Одиссей держал в руках две части своего лука, тетива все еще скрепляла две деревяшки. Он поднял сломанное оружие, и Антиной вскинул свое. — Сломался, а? Каков отец, таков и сын. — Антиной оглянулся на Телемаха. Одиссей наполнился яростью, когда увидел, как побледнел его ребенок. –Телемах не сломан, — заявил Одиссей и бросился на Антиноя. Антиной увернулся и рассмеялся. — Разве? Или он не рассказал тебе, как я сломал его? — Он резко взмахнул мечом, и Одиссей зашипел от боли, когда увернулся слишком поздно, и меч оставил царапину на его щеке. — Это было легко, правда. Он почти умолял меня лишить его невинности. Ты бы слышал, как он кричал… — Аниной отступил от удара Одиссея. — Я думал, что он переломится пополам, настолько сильно он выгибался. Должно быть, научился этому у матери. Одиссей взревел в слепой ярости и сделал вид, что наносит удар левой рукой. Антиной отскочил в сторону, прямиком на пинок Одиссея. Тяжело выдохнув, Антиной отступил назад, прижимая к груди руку. Свинья опустилась на одно колено, и Одиссей метнулся ей за спину и обмотал тетивой ее шею. Он отвел руки назад и уперся коленом между лопаток Антиноя. Меч Антиноя звякнул об пол. Мужчина попытался схватиться за руки Одиссея. — Не смей говорить так о моем сыне! И жене, — он сильнее вжал колено в спину Антиноя, сильнее натянул тетиву. — Тебе должно быть мерзко от самого себя. Какой мужчина будет насиловать мальчика, еще и вдвое моложе его самого? Как ты можешь смотреть на свое отражение и не желать перерезать себе глотку? Вырвать каждый свой палец и выколоть глаза после всего того, что ты сделал, после того, как насладился этим? Глаза Одиссея слезились от ярости. Его душа была в гневе, вены пылали. Антиной царапал его руки, пытался сделать хотя бы вдох, его грудь раскрывалась. — Как ты посмел тронуть моего Телемаха хотя бы пальцем… Ты понятия не имеешь, через что я прошел, чтобы добраться до Итаки. Убийство такой свиньи, как ты, — ничто в сравнении с тем, что мне пришлось пережить, чтобы вернуться домой. После твоего убийства я буду спать спокойно, — хрипло говорил Одиссей. Что-то тронуло его лодыжку, и в следующий миг это что-то схватило его ногу и с силой дернуло. Царь Итаки потерял равновесие и выронил свой раздвоенный лук. Антиной в мгновение ока оказался на ногах. Свинья размотала тетиву с шею и бросила ее прочь. На шее Антиноя был заметен сочащийся кровью рубец. Одиссею стало приятно при мысли о том, что он едва не отрубил ублюдку голову одной лишь тетивой. — Как… — Антиной осекся, чтобы подавить кашель и потереть шею. — Как будто мне есть дело до дурацкого приключения, ради которого ты бросил свою семью, — хрипло произнес он. — Я не бросал свою семью. — Одиссей вынул одну из стрел. — Но сомневаюсь, что ты бы пожертвовал своей жизнью ради других людей. Тебе важна лишь собственная выгода Антиной снова усмехнулся. — И? Благодаря тебе я здесь, а? Мне кажется, что не так важны черты, которые я пересек, чтобы оказаться на своем месте. Судьбе все равно, какой путь ты выберешь, ей важен лишь конец. Одиссей покачал головой и расширил стойку, готовясь. — Нет, Антиной. — Он взял вторую стрелу в другую руку. — Судьбе не все равно. Ты не можешь верить в то, что важен лишь итог. Антиной равнодушно пожал плечами, и Одиссей понял, что в этом монстре не осталось абсолютно ничего человечного, ни единой хорошей черты. Антиной был готов захватить Итаку любыми правдами и неправдами, и это подтверждало то, что он сделал с Телемахом. Он настоящий монстр. Одиссей вспомнил Трою, циклопа, Посейдона, Цирцею, даже проклятую Калипсо — у всех были свои причины совершать те или иные поступки. Принц Трои считал, что Елена принадлежала ему, и украл ее у ее мужа. Хотя никто не подумал спросить, чего желает Елена, греки объявили войну троянцам, и вражда эта длилась годами. Полифем просто хотел мирно жить со своими овцами и напал лишь тогда, когда Одиссей со своей командой по ошибке убили некоторых из его друзей. Посейдон желал отомстить человеку, который ослепил его сына, и использовал команду Одиссея в качестве расплаты за его преступление. Цирцея защищала своих нимф, слишком долго испытывая на себе жестокость мужчин и не в силах довериться хотя бы одному из них. Калипсо… как бы тяжело ни было это признать, но на ней лежало проклятье, и она влюблялась в любого, кто оказывался на ее острове. Но ее любовь не было истинной. Если ты кого-то любишь, то будешь желать этому человеку всего самого лучшего. Любовь — это взаимный обмен, и Калипсо лишь брала, не предлагая ничего взамен. Но у Антиноя не было никаких причин поступать так с Телемахом, желать сделать то же самое с Пенелопой, едва его головы коснется корона. Никто не заслуживал быть изнасилованным, даже сами насильники. Одиссей смотрел Антиною в глаза и не находил в них раскаяния, смотрел на его улыбку — и не видел ни капли сожаления. Но было что-то за его весельем, что-то настолько отчаянное и скрытное, что Одиссей почти и на замечал этого. Его осенило. Одиссей собрался с духом и расправил плечи. — Ошибаешься, Антиной, — тихо-тихо произнес он. — Судьбе не все равно, и ты знаешь это. Если бы это было не так, ты бы не подшучивал надо мной. Ты бы не сдерживался в битве. Ты ведешь себя так, будто тебя не волнует никто, кроме тебя самого, но это неправда. Антиной вскинул бровь. — Есть еще одна, более важная причина, по которой ты хочешь править Итакой. — Оу? И что за причина? — Антиной склонил голову к плечу, будто искренне забавлялся. — Кроме того, что я получу право распоряжаться короной и делать все, что мне заблагорассудится? Одиссей проигнорировал его слова. — Тебе нужна не только власть, но и уважение. Теперь Антиной вскинул обе брови, после чего запрокинул голову и безрадостно рассмеялся. Смех разнесся по всей зале. Антиной смахнул с глаза несуществующую слезу и ухмыльнулся Одиссею. — Уважение? Ты такой же тупой, как и твой сын? Ты не видел, как я командовал ста семью опасными мужчинами Греции? Не заметил, как твоя драгоценная жена робела в моем присутствии? Охранники дворца ничто в сравнении со мной, а ты говоришь, что я хочу уважения? Оно у меня уже есть. — Нет, — произнес Одиссей. — У тебя был страх, а страх отличен от уважения. Уважение нужно заслужить, а не выдавать за него страх. Уважать можно лишь тех, кто тебя ценит, но никто не ценит тебя, и меньше всего — мертвецы в этой зале. Одиссей оглядел трупы. Ни капли жалости он не чувствовал. — Ты жаждешь уважения, потому что думаешь, что оно спасет тебя от того, что ты чувствуешь. От одиночества. Даже в толпе женихов ты был изгоем. Как ты не мог им быть, если только один из вас окажется наверху? Думал, что принуждения семьи, в которую ты вторгся, принесет тебе удовольствие? Думаешь, контроль Итаки даст тебе уважение, которого ты так желаешь? Что это заполнит дыру в твоем сердце? Он шагнул к монстру. — Но этого никогда не будет хватать. Сколько бы добрых душ ты не поглотил, ты никогда не найдешь своего места. Твое сердце — бездонная дыра, и ты всегда будешь одинок. Истинный царь Итаки направил наконечники стрел на мрачного Антиноя. — Потому что в конце концов ты всего лишь пес, выпрашивающий одобрения у своего хозяина. Одиссей задел глубокий и воспаленный нерв в Антиное. Мужчина прищурился, презрительно нахмурил брови. Он бросился на Одиссея, его глаза были полны гнева, когда он замахнулся мечом. Афина хорошо обучила Одиссея. Не только стратегии, но и искусству доводить врагов до безумия. Ярость дает силы, но чаще всего она ослепляет, затуманивает разум. Одиссей легко уклонился от рубящего удара, перекатился на колени и завел руку назад, нанося удар. Болезненный всрик дал знать, что стрела нашла свою цель в пояснице Антиноя. Одиссей вскочил, следя за Антиноем, вырывающим стрелу из тела. Стрела не вошла достаточно глубоко — Одиссей желал причинить как можно больше боли перед тем, как убить. — Ты… проклятый… сукин сын! — Слова Антиноя оборвались его тяжелым дыханием. Ах, вот в чем дело. Пустые обвинения не ранили Антиноя так сильно, как удар в самую его чувствительную часть — в гордость. Антиной развернулся и атаковал Одиссея, на этот раз занеся меч так, чтобы полоснуть им по лицу. Но Одиссей был быстрее, он выиграл гораздо больше битв и войн. Он видел тактик больше, чем мог себе представить Антиной. Последняя стрела Одиссея пронзила пах монстра. Крик Антиноя — музыка для ушей Одиссея. Он не отпускал стрелу, вонзвая ее все глубже. Меч выпал из рук Антиноя, он попытался оттолкнуть Одиссея, но силы того только удвоились, когда он почувствовал присутствие Афины. От нее веяло ненавистью. Крики Антиноя стали пронзительными воплями, когда Одиссей вынул стрелу. Даже если Антиной каким-то чудом выйдет живым из схватки, он никогда больше не сможет кичиться своим достоинством. Одиссей вновь вонзил стрелу — удар быстрый, но превративший промежность Антиноя в кровавое мясо. Но это еще далеко не конец. Он схватил стрелу, пропитанную кровью Антиноя, и вонзил ее в изуродованный глаз. Крик Антиноя угас — ему не хватило дыхания, он сдавленно вздохнул. Теперь ему удалось оттолкнуть Одиссея. Мужчина упал на колени, одной рукою зажимая свой пах, а второй — глаз. Антиною хватило здравого смысла не вытаскивать стрелу. Она вошла не так глубоко, но кровопотеря не позволит ему оставаться в сознании долго. Монстр с большим трудом поднял голову, чтобы взглянуть на Одиссея — и его лицо встретило кулак. Его голова откинулась назад, но ему удалось удержаться на коленях и не упасть на пол. Когда он снова поднял голову, стал заметен его опухший здоровый глаз. Теперь Антиной даже не мог ничего видеть. Одиссей ударил снова, на этот раз в челюсть. Костяшки его пальцев поцеловали губы Антиноя, и он ощутил, как зубы Антиноя поцарапали его кожу. Одиссей заносил кулак снова и снова. Чтобы эта тварь больше никогда никого не целовала. Антиной потянулся, чтобы защититься, но Одиссей схватил его запястья и с силой вывернул их, ломая. Чтобы он никогда больше не трогал тех, кто этого не хотел. Антиной взвыл от боли и прижал руки к груди. — По… пожалуйста, — взмолился Антиной, его слова были едва различимы, потому что сломанная челюсть мешала говорить. — Я… сожалею… — он принялся бормотать какие-то извинения, но Одиссей не мог разобрать ни слова. — Не передо мной ты должен извиняться, — прорычал Одиссей. Заплывший взгляд Антиноя переместился к юноше, стоящему рядом с Одиссеем. Одиссей даже не понял, когда Телемах оказался рядом, но его присутствие — глоток свежего воздуха. Одиссей тоже обернулся к сыну. Телемах смотрел на Антиноя широко распахнутыми глазами, один из них был сощурен от синяка. Антиной всегда был для него хвастливым и самолюбивым женихом, но никогда — хнычущим трусом, отчаянно пытающимся спасти свою шкуру. Телемах крепко сжал меч в руке, сверху вниз глядя на своего насильника. Антиной попытался сглотнуть, но захлебнулся собственной кровью, и она вперемешку со слюной потекла по его подбородку. — Те… Темах… Мне жаль… Прошу… Умоляю… Пощади… Он был полон надежды, полагался на мягкое сердце Телемаха, которое простило бы все его грехи. Телемах замер на миг, глядя прямиком ему в глаза, чего не осмеливался сделать до сих пор. Одиссею пока не важно, о чем задумался Телемах. Захочет — расскажет позже. Все, чего сейчас хотел Одиссей, — это чтобы сын поставил точку. — … я тоже умолял, знаешь, — тихо проговорил Телемах. Антиной вздрогнул. — Я умолял тебя остановиться, просил пощады, пока ты… насиловал меня. — Телемах на мгновение закрыл глаза, поморщившись. Эти слова заставили его вспомнить о пережитом кошмаре. — Но что ты сделал? Ты остановился? Отпустил меня в мои покои? Перестал издеваться и угрожать моей матери? Распускать лживые слухи о моем отце? — Телемах повышал и повышал свой голос, его глаза запылали яростью. — Ты говорил, что я никогда не стану мужчиной, не стану подобным тебе. — Телемах умолк, и в следующие слова вложил всю свою боль, весь свой гнев: — И ты прав. Я никогда не буду подобен тебе. Потому что мужчины не делают того, что ты сделал со мной. Ты не мужчина. Телемах высоко поднял свой меч, направляя его острием вниз. — Ты монстр, и никогда не станешь кем-то мужественнее и человечнее. С этими словами Телемах вонзил меч в разинутый рот Антиноя. Монстр вскинул руки, чтобы не дать мечу пронзить его, но слишком поздно. Меч погрузился в рот Антиноя, пронзил его грудь и туловище. Сломанные кисти пытались сжать руки Телемаха, но принц не отпускал, крепко сжимая рукоять и прикладывая к оружию все свои силы. Из легких Антиноя вырвался пронзительный вопль, приглушенный кровью. Она лилась из его рта, стекала по подбородку и шее, по груди. Телемах тоже кричал, и крик его был полон агонии и ярости — долгий и протяжный крик, разбивший сердце Одиссея. Но не двинулся, чтобы попытаться утешить сына. Не время. Одиссей молча наблюдал за тем, как Телемах схватил ртом воздух и стал восстанавливать дыхание. Антиной остался в прошлом. Монстр, слишком ослабленный болью и потерей крови, извивался, пытался вытащить меч, уползти. Руки перестали хвататься за Телемаха, теперь они царапали рот и горло в попытках вытащить клинок. Движения были вялыми. Его плечи опустились, и меч вошел глубже, но Антиной не издал ни звука. Он был не в состоянии. Легкие были заполнены кровью, а горло забито лезвием меча. Глаза закатились, руки упали на колени. Грудь в последний раз дрогнула, прежде чем тело отдалось своей судьбе и обмякло. Телемах отпустил меч, и тело последнего жениха упало на пол. Звук падения едва был слышен. В ушах Одиссея шумела кровь. Он даже не смотрел на тело. Телемах — вот, что имело значение. Сын смотрел на мертвое тело так, точно боялся, что оно поднимется и вновь нападет на него. Но ничего не происходило. Даже пальцы не дергались в предсмертвом припадке. Телемах тяжело дышал, его грудь быстро поднималась и опускалась — Телемах, — шепнул Одиссей, но юноша будто не слышал его. — Телемах, — Одиссей положил руку ему на плечо. Телемах вздоргнул и дернул головой, обернулся к отцу и уставился на него распахнутыми глазами. Как только он узнал отца, то глаза его тут же зажмурились. Одиссей мягко обнял его. Царь Итаки мирно покачивал сына в своих объятьях, пока юноша дрожал и крепче прижимался к нему. Одиссей не говорил ни слова, пока Телемах плакал ему в плечо. И если Телемах заметил слезы отца, то тоже выбрал молчать. * Пенелопа не стала дожидаться стука. Она распахнула дверь и крепко обняла Одиссея, точно боясь отпустить его. Пенелопа не переставала целовать волосы Одиссея, его лицо, шею, и только тогда увидела тяжело дышащего Телемаха. Воссоединенная пара отстранилась. Пенелопа посмотрела на сына и заметила его избитый и потрепанный вид. Она нахмурилась, только сейчас заметив кровь на обоих мужчинах. — Не волнуйся, моя любовь. — О, как Одиссей скучал по ней. — Она по большей части не наша. Пенелопа слабо улыбнулась. Ее лицо смыло любую усталость с Одиссея. Они втроем обнялись, и Телемах стоял посреди родителей, крепко обнимающих его. В конце концов заботливые няни увели Телемаха, и Одиссей узнал их и вновь заплакал — хотя уже не был уверен, прекращал ли он. Зная, что Телемах в безопасности, Одиссей и Пенелопа направились к своему брачному ложу, стоящему там, где и было построено. Влюбленные лежали на постели и крепко обнимали друг друга. Может, Пенелопа чувствовала его нерешительность, а может, просто была рада обнимать его. В любом случае, Одиссей был рад тому, что ничего не происходило. Он подумал, что спустя время сможет зайти в прикосновениях чуть дальше, но пока не время. Пара долго держалась за руки, шепталась и плакала в объятиях друг друга, даже когда солнце высоко взошло в небе. Наконец-то вместе. * Дверь в спальню Телемаха была открыта, так что Одиссей мог видеть сына, наклонившегося над перилами балкона. Одиссей постучал в дверной проем, и Телемах вздрогнул от стука. Он расслабился, увидев отца. Был ли Телемах таким нервным, или его испортили женихи?.. Телемах мягко повел рукою, и Одиссей зашел в покои. — Доброе утро, Телемах. — Утра, отец. — Голос Телемаха был хриплым, но из него ушло вчерашнее напряжение. Вчерашний вечер… Казалось, что прошло целых сто лет, и в то же время это будто произошло только что. Кажется, восприятие времени навсегда исказилось в сознании Одиссея. Но он не мог беспокоиться — рядом была его семья. — Пенелопа ждет в наших покоях с завтраком. Мы надеемся, что ты присоединишься, — пригласил Одиссей. Он пока не стал говорить о том, что после завтрака они планировали похоронить Аргоса. Телемах кивнул, и на его лице появилась легкая улыбка. — Не откажусь. — Что ты делал на балконе? — Ужас грыз живот Одиссея. Он вспоминал похожий выступ на скале. — Прощался с твоей высокой подругой, — ответил Телемах, и по телу Одиссея разлилось облегчение. — С Афиной? — Да, она довольно милая. Когда хотела такой казаться. Одиссей едва не закатил глаза. — Она даже пообещала, что обучит меня! Сказала, что хочет успеть, прежде чем ты запятнаешь меня своим «неумелым мастерством», — Телемах усмехнулся. — Думаю, она просто дурачилась. Она очень забавная. Одиссей мог описать ее многими словами, но такой эпитет даже не приходил ему в голову. Он скрестил руки на груди. Когда она вновь навестит их дом, у Одиссея будет несколько слов к ней. Его раздражение рассеялось, когда он взглянул на Телемаха. Ему определенно было лучше. Глаз все еще был припухшим, синяк наливался некрасивым желтым цветом, но выглядел не так плохо, как вчера вечером. И перевязь на ребрах отлично справлялась с тем, чтобы удерживать сломанные кости вместе. — Как ты себя чувствуешь? Улыбка Телемаха замерла. — … лучше. Все еще б-больно. Я не… Я не знаю, пройдет ли эта боль когда-нибудь… Одиссей утешающе накрыл рукой плечо Телемаха. — Обязательно пройдет, просто нужно время. Мы с твоей матерью дадим тебе столько времени, сколько нужно. Глаза Телемаха распахнулись. — Ты же… ты… не рассказал ей, да? — Нет, конечно, — мягко произнес Одиссей. Он бы никогда не предал доверие сына таким образом. Это была история Телемаха. — Но, может, тебе станет легче, когда ты признаешься. — Сейчас? — В голосе Телемаха слышалась легкая паника, и он обернулся, оглядываясь. Одиссей покачал головой. — Нет. Если ты не готов, то нет. Но нам обоим будет лучше, если она что-нибудь узнает. — Я не хочу… — Телемах оперся о перила и положил голову на руки. — Знаю. — Она меня возненавидит, — проскулил Телемах. — Я даже не смог защитить ее честь! Одиссей убрал волосы с лица сына и наклонился. — Она не будет ненавидеть тебя больше, чем ненавидела меня, когда я ей рассказал. Телемах резко вскинул голову. — Ты сказал, что ничего не говорил ей! — И я не сказал. Сейчас я говорю о себе. — Что?.. Одиссей глубоко вздохнул. — До того, как вернуться домой, я был на одном острове. Я был заперт там с… богиней. — Он сглотнул. — Она… касалась меня так же, как тот монстр касался тебя. Телемах встретился взглядом с Одиссеем. — Телемах, я точно знаю, что ты чувствовал и чувствуешь. Ты не одинок. Пенелопа не будет держать на тебя зла. Она твоя мать, а я — твой отец. — Одиссей мягко взял лицо сына в ладони. — Мы любим и принимаем тебя, несмотря ни на что. Что бы с тобой ни случилось. Ты наш сын, и в наших объятьях всегда будет место для тебя. Снова слезы затопили глаза Одиссея, и глаза Телемаха отражали их. Телемах бросился в объятья. Одиссей крепко держал его. Океан плескался о берег, и ветер разносил запах соли, но Одиссей не смотрел в сторону воды. Море могло позвать другого человека.