𝒲𝒽𝒶𝓉 𝒟𝓇𝑒𝒶𝓂𝓈 𝑀𝒶𝓎 𝒞𝑜𝓂𝑒

Всю жизнь ему твердили, что будущее зависит только от него; требовали принять решение, принуждали отвечать за слова и поступки. Когда вся эта чертовщина только начала набирать обороты, Дмитрий переосмыслил всё, во что когда-то верил. На самом деле нет. Будущее слишком самостоятельно и независимо. Долгосрочная перспектива — полная хрень, ведь никто и представить не может, как развернётся жизнь завтра или даже через десять минут. В силу своей деятельности ему планировать приходится, но все решения принимаются едва ли не одномоментно и они ни разу не гарантируют положительного исхода. Мечты туда же. Мечтать для человечества тот же непостижимый навык, что и искусство рассекать в небе без помощи авиации. Этим занимаются только самые отчаянные и неизбежно разбиваются о скалы реальности. Буквально. Их кровь окропляет каменные выступы, а мозги выедаются падальщиками и отродьями, превращая остатки тел в себе подобных. Мечтать — вредно. И даже опасно. Дмитрий таким давно не занимается. С самого детства. Реальность ударила его по голове слишком рано — смертью матери, что сгорела от рака меньше чем за полгода; потерявшим всякую связь с разумом отцом, что напрочь игнорировал свою роль в семье, решив сосредоточиться на карьере. И потому сейчас спокойствие четырёх стен ощущается сновидением, оплетающим сознание шёлковыми лентами. Они крепкие, надёжные, но никогда не сумеют скрыть всего. Сквозь материю проглядывает грязь прошлого, смешанная с кровью, и сложно разобрать то, что может стать будущим. Оно эфемерно, его не существует — будущее сплетается чередой чьих-то правильных и неправильных выборов. Дмитрий уверен: в этом исходе он ни за что не разочаруется, сколько бы лет не прошло. Сколько бы лишений не пришлось пережить вновь, он без сомнений примет их, если все они приведут к ней. Этот исход — Лэйн. Всё, чем пришлось пожертвовать, меркнет и теряет значимость, если он может вести огрубевшими ладонями вверх по бёдрам в попытке нащупать шероховатости и неровности. Но всё имеющееся — неглубокая линия над тазовыми косточками от резинки белья, что он снял с неё несколькими секундами ранее, прежде чем усадить на себя сверху. Белоснежная ткань платья почти не оставляет простора воображению — глубокий вырез открывает ложбинку между грудей, драпировка шёлка только подчёркивает их объём. Лэйн хватает собравшийся у бёдер подол и медленным движением снимает с себя платье. Гладкая кожа безбожно ярко сияет в лучах утреннего солнца, делая Лэйн неземной, нереальной — видением, подслащивающим неизбежно горькую смерть. Чернота волос спадает длинной, слегка волнистой занавесью, укрывая голые плечи. Ровная осанка, холодные руки, скользящие по его торсу, вынуждают бугрящиеся под кожей мышцы сокращаться и перекатываться. Они разные — кипящая кровь и спрятанные в глубине льдистых радужек эмоции; вечные заморозки и тайны чувств, почти никогда не показывающихся даже ему. Это должно настораживать и пугать, но, кажется, Дмитрий отпустил желание разгадать все тайны мира. Его мира. Лэйн со своими острыми гранями и множеством неизвестностей — персональный ящик Пандоры. Вскрыть его — означает выпустить наружу то, к чему он вряд ли когда-то будет готов снова. Дмитрием были проигнорированы все предупреждения — высказанные и невысказанные, — отвергнуты те варианты развития событий, при которых её не будет рядом. Если в сознании Лэйн есть пресловутая стена, он постарается укрепить её всеми возможными способами. Только бы удержать. Он будет нежным — научится этому, вновь разрешит утопленной части себя показаться близко к поверхности чёрных вод. Его прикосновения — еле заметные; поглаживания и слова — невесомые. Лэйн — самый хрупкий, пропустивший этап глазуровки фарфор; вся словно с лёгкостью промнётся и изменит форму, стоит ему приложить чуть больше усилий, а то и вовсе раскрошится сотней острых осколков. Поэтому, нет, делать он этого не будет. Её рука останавливается у самого горла, большой палец утыкается в яремную ямку; Лэйн при всём желании не сумеет перекрыть кислород — да и с чего бы ей это делать? — но дыхание всё равно сбивается, и пульс на мгновение замирает, стоит подушечке провести выше, по кадыку. Она склоняет голову вбок, будто впервые разглядывает его, стремится изменить ракурс и заглянуть глубже. «Я для тебя прозрачнее некуда», — сказал бы он. Но слова застревают в горле, когда она склоняется ниже и проводит языком по ключице, прежде чем легонько зажимает кожу между зубов. Секундное покалывание, запускающее электричество. Его ладони поднимаются от ягодиц к пояснице крутым скольжением, и Дмитрий резче надавливает, полностью прислоняя её торс к своему, тут же сетуя на собственную неосторожность. Голубые глаза находят её, и ему вдруг видятся в серо-зелёных радужках золотые прожилки. Они сверкают металлом, блеск которого знаменует нетерпение. — Хватит, — шепчет она. — Я не стеклянная, Дмитрий, ты ведь знаешь. Справлялась и с бóльшим. Не слишком он и сопротивляется, фиксирует её шею и целует — влажно, глубоко, страстно. Её губы пластичны, сминаются под жёстким, и всё же аккуратным напором; язык с нетерпением исследует рот. Жар прикосновений плавит, тела нагреваются, и всё сопротивление исчезает. Его и не было между ними. Он никогда не причинит ей вреда или боли — укусы чувствительной кожи медленные, пальцы путают волосы и наверняка излишне тянут, но Лэйн невосприимчива. Её тихие звуки отражаются от стен и только проникают глубже, будто резонируя в пространстве. Когда их лёгкие почти полностью пустеют, Лэйн отодвигается, тяжело дыша. Её руки на его лице — гладят со свирепостью, как если бы ей важна была каждая морщинка и впадинка от шрама; как если бы подушечки пальцев были единственным способом, дающим ей возможность видеть. Она с усилием сглатывает, прежде чем оставить на его челюсти и подбородке десятки маленьких, яростных поцелуев. Прикосновения губ почти лихорадочные — в них смешалась жажда и ожидание, желание и тоска. Если бы Дмитрий мог сейчас замедлить биение сердца, заглушающее рассудок, и обдумать всё холодной головой, его бы такое несомненно встревожило. Но в том, что между ними, нет места логике. Они невозможны. И всё же существуют. Всё происходит так, как множество раз прежде. Нет такой вселенной, где их поцелуй навязчив и холоден; не существует вероятности, в которой они двое не оказались бы здесь. Точка схода на горизонте их жизней — место, где прежде не пересекающиеся прямые образуют собственную систему координат. В этой системе возможно всё. Каждая из списка самых невообразимых мечт способна осуществиться. У него нет объяснения тому, что это ощущается таким незнакомым. Они точно были близки, но чувства этим утром словно обнулились. Будто впервые Лэйн выпрямляется, забирая слившийся с ней аромат — жасмин, жжёный сахар, что-то мягко древесное, — и слегка ёрзает бёдрами из стороны в сторону. Воздух выходит сквозь сжатые зубы, терпение на исходе. Дмитрий словно знает — она примется спускаться ниже, нетерпеливо сдёрнет резинку боксеров, захочет поторопиться. Но в этом нет необходимости. Желая поступить ровно так, Лэйн привстаёт на колени, но он успевает сжать её талию ладонями и с силой потянуть на себя. Кожа на её щеках слегка покрывается румянцем, но всё дальнейшее происходит удивительно слаженно. Их конечности не путаются, движения скоординированы, как у тех, кто долго и упорно нарабатывал столь точные взаимодействия, — Лэйн хватается за кованое изголовье, а он успевает приподняться и провести языком по напрягшемуся соску, вызвав очередной сладкий стон. Едва улыбнувшись реакции, Дмитрий без труда сдвигается вниз, оказываясь между сильных, напряжённых бёдер. Языком собирает излишки влаги с бледной кожи, оборачивая руку вокруг одной ноги и заставляя Лэйн расслабиться, надавливая сильнее, пока она не сдаётся. Чувствительная, нежная кожа подвергается резким касаниям языка — её чистый вкус взрывается на языке чуть солёными нотами. Пальцы проскальзывают в тесное лоно, и мышцы тут же неровно спазмируют, а всё тело будто оказывается на стыке тектонических плит и содрогается. Дмитрий почти может видеть — ему и смотреть не нужно, — как её руки выжимают жизнь из металла, добавляя новые витки к изгибам изголовья. Он посасывает набухший клитор после небольшой паузы, что лишь сильнее распаляет. Ему жизненно необходимо довести её нетерпимость до нового уровня, почувствовать её несдержанность, заставить сдаться под её напором. Свободной ладонью, вытянув руку, обхватывает грудь; сжимает сосок, перекатывая между пальцев, и только после этого Лэйн отпускает себя целиком, позволяя ему ощутить вес тела. Её руки резко ухватываются за корни волос, а ноги напрягаются. Он вновь толкает пальцы внутрь, но напрочь перестаёт работать языком — и Лэйн, чувствуя предоставленную возможность, двигается самостоятельно, старается настигнуть ускользнувшее удовольствие. Она что-то шепчет себе под нос, хнычет, хочет с силой вырваться, будто каждый из стимулов сплетается с другим, и вместе они превращаются в неразборчивый ком ощущений. Лэйн запутывается в нём, громче выражает несогласие; борясь с накатывающим оргазмом, лишь сильнее в него погружается — напряжение не даёт прийти к желаемому, но и усиливает неизбежное. Пока его язык двигается вверх и вниз по скользким складкам; пока запястье выгибается под совершенно неудобным углом, чтобы подушечки пальцев прижались к передней стенке, у Лэйн не остаётся выбора. Она сдаётся, в момент расслабляясь и милостиво разрешая себе прочувствовать каждое из движений; не сдерживая громкого, рассекающего их вакуум стона, Лэйн взрывается дюжиной фейерверков. Спазмирует; мелко дрожит, разжимая ладони, и мышцы всего тела обмякают, едва не вынуждая её упасть. Финальное, призванное быть успокаивающим прикосновение шершавого языка к набухшей плоти между ног делает только хуже, будто становится финальной точкой эмоционального перегруза. Дмитрий вовремя успевает извернуться и подхватить её тело, чтобы плавно уложить на кровать. Её руки раскинуты ладонями вверх, глаза закрыты. Грудь поднимается и опускается так быстро, словно Лэйн только завершила полумарафон. Он игнорирует собственное желание, настойчиво пульсирующее в паху, наблюдая за ней — прекрасной, разомлевшей и невинной. Румянец на щеках делает её такой юной, что и груз прожитых лет на его плечах постепенно теряет вес. Когда-то давно Дмитрий сказал ей, что она молода; что в параллельной, правильной реальности у неё был бы парень, тёплый дом и счастье. Сейчас, глядя на неё, он даже не чувствует вину за идиотскую радость, что той, другой реальности не существует. Эгоизм, которого, казалось, он почти лишился, периодически напоминает о себе. Чаще всего именно в такие моменты: когда Дмитрий видит её. Свою. Он кладёт ладонь на изгиб её талии. Лэйн даже не дёргается от внезапного прикосновения — не открывает глаза, не хватает его руку, — а только медленно тянет уголки губ вверх в небольшой улыбке. Дмитрий склоняется над ней, оставляет в центре солнечного сплетения поцелуй и слегка проводит скулой в сторону, отчего Лэйн тихо и коротко хохочет. Поцелуй на рёбрах, на нижнем полушарии одной груди и второй; ощущение того, как её тонкие пальцы путаются в его волосах, царапают и давят на кожу головы. К чёрту всё, что могло встать между ним и этим днём — одним из множества. Он зажимает губами мягкую вершину соска, проводит языком и легко прикусывает, прежде чем повторяет манипуляции вновь. Лэйн медленно моргает, показывая помутневшие радужки; её углы обрели плавность — в выражении лица, во взгляде и улыбке. Но это лишь иллюзия — спустя секунду зрачки озаряются хитростью, вспыхивают желанием. Снова. Она протягивает одну руку вниз, ладонью накрывает твёрдый член, заставляя Дмитрия глухо зашипеть. Это почти болезненно, когда вся кровь сосредотачивается между ног, лишая способности здраво мыслить. Взмокшим лбом он упирается в острое плечо — Лэйн, поворачивая голову, целует его в скулу и ближе к уху, отчего в его голове почти звенит. Только частью пока функционирующего сознания отслеживает, как она пальцем размазывает выступившую влагу по головке, прежде чем направить ту к себе. Жар влаги приятно обжигает, вызывает дрожь и слабость в мышцах. Одно движение бёдер, лёгкий толчок, и сладкая теснота охватывает целиком. Их тела соединяются плавно, медленно, и в этом мире нет ничего правильнее. Её руки на его бицепсах, плечах, спине; проснувшаяся в Лэйн сила тянет вниз, делая невозможным разъединиться даже на дюйм. Скольжение наружу и внутрь, упругая пульсация, жар в мышцах. Частое дыхание создаёт почти неуютное тепло в воздухе, но им дела нет — они дышат друг другом. Выдыхают в губы напротив, языками вторгаются глубже. Поцелуи, секс — вызывающая выброс эндорфина в кровь тренировка. Никакая не борьба — не существует в их близости проигравших и выигравших, — но и не бессмысленный спарринг. Это развлечение, несущее с собой осознание важности происходящего — оно наступит после, когда утренний туман перестанет мешать видеть окружающее чётко и ясно, выведет угловатым почерком давно известные истины. А пока они молчат и смотрят друг другу в глаза. Видят там каждый своё и, несомненно, одно и то же. Странно, но Дмитрий не ждёт подтверждение, высказанное вслух, потому что видит удивительно громкое согласие в серо-зелёных глазах. Молчание — не наказание, а необходимость. Им не нужны слова, чтобы передать самое важное. Они имеют способность разрушать, рассеивать иллюзорную дымку, но жизнь достаточно планов сломала, чтобы здесь и сейчас благоразумно отступить, оставив их наедине. У него в голове тотальный разлом с затаившимися ощущениями, стремящихся вырваться наружу. И за секунду до взрыва вечно холодные ладони касаются разгорячённого лица, а лодыжки складываются за поясницей, вынуждая ровно такие же застывшие ступни упереться в горящие мышцы. Он тихо стонет от облегчения в тонкие приоткрытые губы, продолжая двигаться, не замечая изменений в ровном ритме толкающихся в неё бёдер. Лихорадка вновь накатывает несдерживаемой волной. Лэйн облизывает губы и целует его лицо снова — один раз, пять, десять. Рукой она проскальзывает вниз, позволяя остаткам воздуха проноситься между влажными телами, остужая их, и слегка касается основания члена, собирая смазку подушечками пальцев. Она вздрагивает и распахивает рот в немом крике, как только прижимает их к клитору, но начиная водить по кругу и рядом. Дмитрию приходится отклониться, разъединиться с ней; он отталкивается и теперь удерживает себя ладонью, второй нежно массируя её груди с торчащими вверх тёмно-розовыми сосками. Она невероятная. С разметавшимися по бирюзовому постельному волосами. С раскрасневшимися щеками. С собирающимися в уголках глаз слезами от этой приятной перегрузки. С чёртовыми холодными руками и ногами в самый жаркий день. По его позвоночнику спускается электрический разряд, попадает ровно в поясницу. В момент, когда её пальцы почти перестают двигаться, он легко отодвигает их и, не переставая подаваться вперёд бёдрами, делает финальные пару круговых движений по набухшему бугорку. Всё происходит одновременно. Она и он. Это удивительное слияние, поразительная синхронность. На секунду или две их сердца перестают биться, и всё вокруг замирает. Пылинки, планирующие в воздухе, выдерживают заданную паузу; солнце прячет лучи на стенах, и вокруг них образуется нерушимый купол — он страшно хрупкий, прозрачный, и в самом его центре появляется крохотная трещина. «Скоро он рухнет». Дмитрий смотрит в её глаза. Они дикие, влажные, сияющие миллиардом эмоций. Ладонь левой руки перемещается с плеча на скулу, но на этот раз холод не чувствуется. Он не успевает подумать, почему, да и не хочет вовсе. Стеклянный купол опадает стремительно. Абсолютно бесшумно. Возможно, осколки застывают в паре дюймов от пола, но ни он, ни она не задают вопросов. Они сливаются последним, почти резким движением, и на этот раз крик Лэйн раздаётся с поразительной громкостью, запускает его сердце. Вместе с этим Дмитрий, кажется, слышит тысячи полутонов разных звуков. Они неразборчивые, походят на надоедливый шум. Он опускается на неё, не переживая о том, что Лэйн может быть тяжело. Этот момент никогда не длится долго — заканчивается с той же скоростью, что и наступает. Трясущимися пальцами он стирает дорожки слёз, прочерченные к вискам из её глаз. Лэйн смотрит на него внимательно, даже слишком — её зрачки прослеживают каждое, самое незначительное движение. Он смазано, успокаивающе целует её и опрокидывается на спину; вдыхает, игнорируя болезненный спазм в груди. Стук за рёбрами приходит в норму. Медленно, но приходит. Дмитрий находит ладонь Лэйн и соединяет их руки. Находит силы согнуть свою в локте, потянуть на себя, сжать костяшки крепче и оставить короткий поцелуй на тыльной стороне. — С каких это пор ты стала теплокровной? — хрипло усмехается, поворачивая голову. Кристальные слёзы всё ещё катятся и исчезают в черноте волос, но Лэйн неожиданно ярко улыбается и тихо посмеивается, прикрывая глаза. — Ты делаешь невообразимые вещи, Дмитрий. — Её голос такой мелодичный. Он схож с переливами весенних вод; яркий, как первая песня птиц. — Предстоит ещё разобраться, что ты в себе прячешь. Она снова смотрит на него. Радужки расцветают зелёным цветом. Ярким, насыщенным, неземным, свежим. Дмитрий всматривается, и, может поклясться, замечает ярко-красный огонёк в центре чёрных зрачков. «Ты тоже», — мелькает мысль в его уставшем сознании. Он не слышит, но видит, как её губы двигаются с тремя словами. Слова короткие, ёмкие, несущие в себе смысл существования человечества, если размышлять глубже. Дмитрий не уверен, что отвечает взаимностью, но… «Я успею сказать, как сильно люблю тебя, ещё не раз. Впереди целая жизнь».