𝒲𝒽𝑒𝓇𝑒 𝓇𝑒𝒶𝓁𝒾𝓉𝓎 𝒷𝑒𝑔𝒾𝓃𝓈

Дмитрий хватает её за руку чуть выше места, где запястья скреплены наручниками, — недостаточно крепко, чтобы причинить боль, но в самый раз для того, чтобы доходчиво донести свои мысли, — и тащит в один из кабинетов базы, который временно оборудовали кушетками для лечения и отдыха пострадавших во время нападений. Но сейчас он пуст. Лэйн успела только принять душ в еле нагревшейся воде и накинуть на себя первые выпавшие из шкафа вещи, прежде чем в маленькую комнату ворвался Генерал. Он молчал. Всё ещё молчит, и от этого молчания всё внутри неё скукоживается, словно иссыхая и одновременно набирая тяжесть. Её грудь приподнимается от глубоких вдохов, а кожа уже покрыта мурашками от холодного ветра, давно обосновавшегося в коридорах «Адама». Запястье отпускают — щелчок закрывающейся двери, и теперь она ощущает себя почти свободной, и всё же присутствие этого человека рядом привычно добавляет больше давления. Лэйн смотрит на него — нахмуренные брови, резкие движения, тяжёлый взгляд. Генерал едва ли не суетится, роясь в открытых металлических судочках и выдвижных ящиках стола, готовя набор для обработки ран. Цокающие сталью пинцеты, иглы, ватные тампоны и антисептик. Лэйн, кажется, впервые наблюдает за таким Дмитрием. — Со мной всё хорошо. — Это не работает. Лэйн повторяет ту же фразу ещё один, два, три раза. Он всё ещё чрезмерно сосредоточен. — Послушай… Теперь лязг раздаётся такой, что ещё несколько долгих секунд резонирует оглушительным звоном в ушах. А ей даже этот набор не нужен — с ней и правда всё в порядке, мелкие царапины не нуждаются в чрезмерном уходе. Но Дмитрий или Генерал — она уже и сама не понимает, кто сейчас перед ней, — упирается сжатыми кулаками в столешницу. Голова свешена вниз, плечи такие напряжённые, что, кажется, мышцы состоят на девяносто девять процентов из стали — металл застыл, навсегда принял несгибаемую форму. Лэйн смело поднимается и тянет ладонь к его спине, обтянутой чёрным хлопком футболки. Ткань мягкая, податливая — проскальзывает вместе с пальцами по горячей коже под ней. Дмитрий сквозь зубы терпит это прикосновение. Выдерживает так, будто вместе с кровью в сосудах не бурлит взрывоопасный коктейль из страха и злости. Лэйн чувствует себя в равной мере виноватой и уверенной в собственной правоте. Она привыкла к этой нелепой двойственности, привыкла её принимать и примиряться, но, кажется, именно сейчас наступает момент, когда всё это рванёт, оставив после себя выжженную землю. — Со мной всё хорошо, — повторяет, выводя ладонью длинные, медленные нажатия вдоль позвоночника и изредка направляя их к плечам. — Я больше никуда не уйду, об… — Обещаешь? Дмитрий разворачивается, вновь хватая запястья обеих рук, но теперь прислоняя ладони к своей груди. Ритм внутри сбивчивый, задыхающийся, кашляющий с надрывным хрипом, а её сердце в этот самый момент почти перестаёт стучать. В ней зреет совершенно неуместное осознание гордости за себя — что смогла, пусть даже таким глупым способом, заполучить желаемое. Эмоции. Страх, ненависть — всё лучше равнодушия, которым Дмитрий кормил её столько недель, изредка позволяя себе задержавшийся взгляд или лёгкое прикосновение, уверенно скрытое под заботой. Радость от встречи сегодня — впервые такая искрящаяся, что ощущается на коже словно взрывающиеся пузырьки шампанского. — Думаешь, я буду довольствоваться твоими обещаниями, Лэйн? «Имя — уже хорошо, так ведь?» — Я был уверен, что мы прошли этот этап. Где ты врёшь и изворачиваешься, лишь бы защитить себя всеми возможными способами. — Дмитрий отпускает её руки и заводит свои пальцы в волосы у висков, крепко, но нежно сжимая её лицо. — Я заслужил твоё доверие, Лэйн. Ты не сможешь с этим поспорить, даже если сильно постараешься. Сказано безапелляционно. Это могло звучать дерзко, чересчур самоуверенно, если бы не было правдой. На неё накатывает стыд. За поспешность принятых решений, за молчание, за чрезмерную осторожность даже там, где она не требуется. Вряд ли кожа её щёк краснеет — прошедшие три дня, скорее всего, приостановили циркуляцию крови, — но всё же Лэйн явно ощущает, как заметно её смущение. — Никогда не делай так больше, — яростно шепчет Дмитрий, касается сухими губами её лба. — Ставь меня в известность, будь всегда рядом. И уж тем более не ври и не исчезай. Что, если бы так поступил я? Лэйн хмурится, замирает, но отступает на шаг. Её руки безвольно повисают, добавляя груза плечам; стопы и ноги ноют, а голова раскалывается от назойливой боли, которая по обыкновению накатывает от усталости и недосыпа. — Тебе стоит перестать отчитывать меня как маленькую девочку. — Лэйн вздыхает и искусственно придаёт лицу безучастное выражение. — Я осознаю, что поступила глупо, поверь, времени подумать об этом было предостаточно. И не только об этом. Там, в заброшенном здании не было большого разнообразия — лишь пытаться не замёрзнуть и не попасться на глаза надзорным из «Адама». Ей нужно было время вдали от всех, чтобы подумать; чтобы расставить всё по полочкам в хаосе своих мыслей. Она привыкла так, неужели Дмитрий не понимает? — Я оставила записку, и это всё, что было возможно сделать в тот момент, — размеренно произносит Лэйн. — Извини, что не остановилась поболтать, когда убегала. Не станет она сообщать, что в те короткие часы, когда удавалось задремать, ей виделся его взгляд — холодный, пронзающий, осуждающий. Нежный. Полный ужаса и переживаний. Встретить Авеля — везение, если бы не он — вернуться сюда стало бы практически невозможным. Сковывающие её наручники видятся едва ли не подарком после того, как она сбежала от Донован. Лэйн это тревожит — слишком легко отделалась, слишком быстро её приняли назад. Мысли бьются о черепную коробку, их чересчур много. — Отведи меня обратно. — Куда? — Дмитрий хмурится и склоняет голову вбок; отталкиваясь от стола, на который опирался бёдрами, делает несколько коротких и чрезмерно громких шагов вперёд, тесня Лэйн к кушетке. — М? Ей приходится сесть, но координация подводит, и Лэйн едва не заваливается вбок. Дмитрий — как всегда, движимый инстинктами и только — протягивает руку, чтобы удержать. А у неё от этого жеста начинает жечь глаза. Больно, непривычно. А ещё снова в присутствии Генерала. Или Дмитрия, чёрт его разберёт. — Я хочу в свою комнату. Мне нужно поспать, — а ещё поесть, но такой привилегии её точно лишат. — В свою комнату? — Его фигура пугающе возвышается над ней; мышцы на руках бугрятся, ноги стоят на ширине крепких плеч. — Я должен отвести тебя в отдельный фургон. Представь себе фургон для перевозки заключённых. С клеткой и стальной койкой, Лэйн. Донован не глупа. Ты нужна ей, она сделает всё, чтобы показать благосклонность к твоей исключительности и незаменимости, но даже так не станет перебарщивать и игнорировать всё перед твоей способностью к переводу. Лэйн молчит. Она это знает. Знает, потому что Донован не стала скрывать своих мыслей — или хотя бы их части — при их последнем разговоре. По крайней мере так ей показалось. Она должна была… — Ты должна была сказать мне. — Да, ты прав. — Её взгляд стремится к нему. — А ты поверил бы? Её ты знаешь дольше, а ещё… — И накануне перед твоим бегством дал понять, что не разделяю всех её стремлений. Его руки падают с груди вниз, а голова запрокидывается к потолку. Лэйн наблюдает за движением кадыка, за тем, как плечи расслабляются и опускаются на самую значимую долю дюйма. — Ты не можешь быть уверен во мне, Дмитрий, хотя бы потому… — медленно произносит она, — …что я и сама в себе не уверена. Тишина снова взрывается в её голове. Это признание может положить конец всему, что только успело начаться. Ей пора признать то, что давно зрело — то, что давно накатывало время от времени, стараясь застопорить только начавшую развиваться веру в несбыточное: в то, что у них может получиться. Она впервые перестаёт бороться с неизбежностью и опускает взгляд на сцепленные сталью запястья. Хорошая метафора, отличный символизм. Но погрузиться в смирение Лэйн не успевает — оно исчезает с лёгким движением, которое она отмечает боковым зрением. Дмитрий тянется к ней и поднимает с кушетки, удерживая за талию. Её руки поднимаются, благодаря чужому усилию, и забрасываются кольцом за шею — это вынуждает приподняться на носочках и приблизиться настолько, что тепло чужого тела даже через два слоя одежды проникает к её похолодевшей коже. И согревает, согревает, согревает. Жаркое дыхание на её губах, первое движение его языка — сильное, стремительное, лишённое всякой неторопливости и даже капли сомнений. Горячие ладони на пояснице, они забираются под тонкую майку и прижимают, надавливают, обжигают и словно просачиваются сквозь броню, в которую заковано всё её тело. Но сейчас ей никак не закрыться — не сбежать за ширму, не попытаться отойти. Её страхи возвращаются — они не имеют ничего общего с кошмарами, тем странным лабиринтом с дверями в её больном, изломанном подсознании. Всё это — реальность. Голая, уродливая реальность с человеческими страхами, неуверенностью в себе и прочими глупостями. Действительно глупостями. Ею почти овладевает истерика, та громкая, неудобная, смущающая, и Лэйн с трудом заталкивает её в себя, запрещая показываться кому-то ещё. Всех этих чувств так много, что они сливаются во что-то невнятное, заставляющее её дрожать от каждого прикосновения. Дмитрий, конечно, замечает это. Сильные пальцы путаются в её волосах на затылке и слегка натягивают их у самых корней — не до дискомфортной рези в ощущениях, а в грань с необходимой сейчас болью. Не до мелкой и жалящей — обширной, приятно сдавливающей. Это приводит её в чувства. Снова становится легко дышать, контакт глаза в глаза остужает. Волосы натягиваются ещё сильнее — Дмитрий отводит её лицо от своего ровно настолько, чтобы произнести: — Я так зол на тебя… «Ты боишься. Боишься так же, как я. Даже сильнее. Бездействие и отсутствие возможности повлиять на исход событий выводят тебя из себя». — …и даже не знаю, что с этим делать. — Нет, знаешь. В ней что-то сдвигается, тектонические плиты сталкиваются, по необъяснимой причине хоронят грядущее землетрясение под собой. Переключатель срабатывает сам собой, пробуждая каждое из тех нервных окончаний, что крепко спали в ней. По телу проходит крупная дрожь, разумеется, ничего общего не имеющая с реакцией на холод. Он всё ещё удерживает её крепко — прижатой к себе, вжатой в себя от груди до пальцев ног. И это совершенно не меняется, когда Дмитрий чуть приседает и поднимает её вместе с собой, чтобы перенести на кушетку. Лэйн снова вздрагивает, опускаясь на его колени. Мышцы под ней твёрдые, смертоносные, когда контролируются знающим своё дело человеком. Эта сила в нём — завораживает, а каждое движение — вынуждает замереть и наблюдать. Глядя ей в глаза, Дмитрий переносит из-за шеи сцепленные запястья вперёд, рассматривает теперь их — поглаживает кончиком пальца покрасневшую плоть под браслетом, накручивает соединяющие звенья на фалангу, удерживает её руки внизу. Свободная ладонь скользит от ключицы выше по шее, к коже за ухом, прочёсывает пальцами волосы, заводя их назад. Лэйн хочется взбрыкнуть — поднять руки, дать им волю, чтобы загладить всё доступное пространство, закрепить в памяти каждую вмятину, сухожилие и шрам. — Ты права. — Он усмехается, чем сводит её с ума: желанная эмоция, редкая, индивидуальная. — Я знаю. И мне нравится твоя неподвижность. Прямо сейчас все существующие барьеры испаряются без следа. Ткань стягивается чужой рукой под грудь — она цепляется о напрягшиеся соски, бретельки впиваются в плечи, жгуче прокатываясь вниз. Майка сползает, блокируя теперь движения рук самостоятельно. Большая ладонь ложится на голую кожу, шершавая подушечка обводит круг на чувствительной плоти, прежде чем зажать горошину соска между пальцев — Лэйн дёргается, сдавленно стонет, а вторая ладонь тем временем тянет накрученные на запястье волосы вниз. Она прогибается в позвоночнике, пахом вжимаясь в твёрдый бугор под ним, преподносит себя так открыто — делает только то, что может: на ощупь подтягивает ткань его футболки вверх, чтобы хоть кончиками пальцев коснуться. И получается — Дмитрий занят, втягивая её сосок в рот, легко проводя языком, смыкая зубы вокруг ровно так, чтобы Лэйн вновь дёрнулась, растеряв концентрацию. — Это только твоя особенность, Лэйн, — произносит, опаляя дыханием кожу, покрывшуюся мурашками. — Исчезать, когда тебя просят остаться. Идти наперекор всем, когда был отдан чёткий приказ. Может, стоит заиметь и мне такие железки, как думаешь? Он тянет её волосы, накрывает одну грудь рукой, зажимая твёрдость соска между костяшками, ртом пробует второй — сначала нежно, едва касаясь губами и языком, потом всё интенсивнее, грубее. У неё глаза закатываются, как только видят блеск набравших насыщенность голубых радужек. Ощущений. Их снова слишком много. Напряжение так велико, что делает из неё абсолютно податливую субстанцию — содрогающуюся, пульсирующую, кипящую и исходящую жаром. Лэйн почти чувствует себя способной разорвать эти ужасные, прекрасные украшения на её запястьях. Туго сплетённый узел внизу её живота ищет возможность распутаться. Ищет и почти находит, когда Лэйн двигает бёдрами по шву его ширинки. Но Дмитрий ей этого не позволяет. Он убирает ладонь, лишая её стимуляции, и сдвигает её ягодицы ближе к середине бёдер. Забирает долгожданную развязку. Ей хочется закричать. Громко. Так, чтобы всей чёртовой базе сообщить о своём недовольстве. Но Лэйн вдруг смеётся — сначала тихо, потом всё громче. Так смеются те, кто разгадал самую лёгкую в мире загадку, поданную под соусом сложной. — Я знаю, что ты делаешь, — сообщает она, щурясь; пот солёной каплей скользит от линии роста волос по лбу. Лэйн изворачивается, упирается ладонью в твёрдый пресс, вновь скрывающийся под футболкой. — Это не смешно. — Мне тоже не было. — Теперь его рука перемещается на её поясницу и вновь давит, заставляя заскользить по бёдрам к паху. — Отвратительное ощущение: потеря контроля. Ты едва не выпрыгиваешь из тела спустя три минуты, а я провёл в таком состоянии три грёбаных дня. Теперь понимаешь? Дмитрий склоняет голову, проводит языком уже по другому соску — легко дует, пуская тонкой струёй прохладный воздух, после чего накрывает губами, погружая в тепло. Лэйн содрогается. Это чувство вновь накатывает — так быстро, что это вообще не должно быть возможным, но это правда. И всё же этого недостаточно. — Я предупреждал, что отыграюсь. — Его губы двигаются вверх, к шее, отмечают касаниями линию челюсти, подбородок. Язык скользит к её, сплетаясь с ним, кружа и играясь. — Это продолжалось бы долго, но время — не тот ресурс, которым я располагаю. Прикоснись к себе. Сейчас. Он ей даже не помогает — резинка штанов вполне легко поддаётся. Наручники холодят кожу нижней части живота. Ей неудобно — движется ломаные, скованные, но ради этой победы Лэйн постарается. Бельё не ощущается сухим, и это доставляет определённый дискомфорт, но она всё не сдаётся — поддевает ногтем тонкую кружевную резинку и продвигается вниз, к напряжённому, набухшему комку нервов. — Не заставляй себя ждать. Сказав это, Дмитрий оттягивает её волосы назад, а сам вновь принимается терзать торчащие вверх соски. Это ощущается слишком приятно, слишком неожиданно и контрастно. Как оба они. Обжигающее и леденящее, выдержка и нетерпение, скорость и замедление. Лэйн достаточно пары лёгких движений, чтобы леска, натянутая внутри неё, с хлёстким звуком разорвалась. Словно задетая растяжка, что знаменует колоссальное уничтожение. Словно то самое запоздалое землетрясение, разрушающие штаты до основания. Апокалипсис. Он наступает только сейчас. Заставляет её сломаться. Вынуждает умирать тысячью маленьких смертей.

И воскресать.

Её поглощает мрак. Обрывки воспоминаний тускнеют, исчезая с фотографий жизни. А что было после того взрыва?

Разлом. Вой и клёкот отродий, их кожаные крылья, рассекающие бордовые небеса.

Бесконечная ночь, истекающая кровью на обязанный быть белым снег.

Крики солдат, давка. Спасение, что приведёт к гибели.

Её палец взводит курок.

Выстрел. Оглушительный. Звон в ушах.

Анна.

Самолёт. Дмитрий укрывает её пледом и остаётся рядом, пока она спит. Он шепчет ей на ухо, пока никто не слышит: «Впереди ещё целая жизнь».

А потом всё меняется. Резко.

Целое скопище заражённых в иллюминаторе.

Очаг, двигающийся к Роткову.

Ханс, кричащий на немецком, и безжизненный голос Яна, повторяющий единственную фразу:

«Двигатели вышли из строя».

Она поднимается на дрожащие ноги. Вокруг темнота. Её ладони расцарапаны, но Лэйн всё же пытается на ощупь определить местоположение. Хотя бы примерно. «Почему так темно?» С этой мыслью зрение словно проясняется — зато в ушах жутко звенит, шумит, мешает воспринимать. Будто нарочно путает. Лэйн чувствует себя слепым котёнком — только рождённым, вытолкнутым без просьбы в чудный мир, где заставляют стать хищником. Она ощущает запах гнили, впирающийся внутрь, нащупывает неровные каменные выступы. Всё ещё пытается вспомнить, как здесь оказалась. Помнит жёсткое приземление в непредназначенной для этого местности. Звук, что призвал отродий. Их попытка отбиться. Они спрятались? Лэйн кажется, кто-то придерживал её и вынуждал забежать сюда… Пещера? Туннель? Лэйн моргает и замечает слабый зелёный свет вдалеке, проваливающийся во впадины в стенах. Оттенок ХИС ощущается чем-то знакомым и почти исцеляющим. Она опирается о стены, придерживая ладонь у левого бока — ей не нужно смотреть, чтобы знать о наличии раны. Наверное, не столь серьёзной, как кажется на первый взгляд, — но всё же ладонь липкая, в тёплой крови. Металлический, солёный запах ударяет в нос. «Где остальные?» Кричать она не станет — в лучшем случае зов услышат не те, кто должен, а в худшем и предполагать страшно. Лэйн морщится и кряхтит, заваливаясь на стену, — бок отдаёт резью, но эта боль помогает удерживаться в сознании. Нужен всего-то один шаг за каменный выступ. Единственный шаг. И лучше бы она навсегда осталась в моменте «до». Люди не ценят незнание. Она не ценила — считала недостаточностью усердия, обвиняла себя, воспитывала и взращивала собственное стремление знать всё на свете. И оказалась самой большой идиоткой. А ведь оно, незнание, благосклонно, темнота — милосердна, когда укрывает своим мраком ужасы этого мира от взглядов людей. Лучше бы она не сдвигалась с места. Лучше бы застыла за поворотом соляным столбом, женой Лота, обернувшейся вместо того, чтобы бежать. Но Лэйн выбрала сделать шаг. И теперь пожинает последствия — видит мир в огне. С пробуждения у разлома чувства были ей неподвластны. Они были сложны для понимания — сложнее, чем страницы Книги Апокалипсиса, хотя бы по той причине, что расшифровать их ей придётся исключительно самой. Помощи ждать неоткуда. Спросить некого. Ей приходилось собирать себя по кусочкам. Страх там, веселье здесь, заинтересованность чем-то, несогласие. Ненависть стала константой. И было что-то ещё… Сейчас ровно как тогда, в первый день. Наступает оцепенение. Беспощадно нападает со спины, заставляя её упасть на колени. Боль эфемерна — существует в другом измерении, где ей не наплевать на разбитые колени. Боль проникает внутрь медленно. Она скользит через поры пылью и смрадом. Оседает в лёгких с каждым глотком спёртого, влажного воздуха, который она должна делить пополам. С кем-то. С ним. Морок с неё спадает. Лэйн на четвереньках преодолевает ничтожное расстояние, шипит от боли, но останавливаться не собирается. У неё дрожат руки. Она подбирается близко, хватает ХИС, закатившийся в желоб в земле, медленно тянет его на себя. Со вздохом, приподнимающим его массивную грудь, её сердце заводится. Потому что она не дышала, не чувствовала, не жила. До этого спасительного момента. Его тело прислоняется к стене пещеры, оно почти неподвижно. Но внезапно Дмитрий смотрит на неё. Радужки из-под медленно поднимающихся век расцветают голубым цветом. Ярким, насыщенным, неземным, свежим. Лэйн всматривается и, может поклясться, замечает огонь решимости в центре чёрных зрачков. Совсем блёклую вспышку. Крохотную. Она не слышит, но видит, как его губы двигаются со словами. — Я… Я не понимаю, Генерал. Тогда его зрачки совершают маленькое вращение. Лёгкое виляние вниз, словно просят посмотреть. «Ну же, смотри». Зелёный цвет. Она ненавидит зелёный цвет. Он всё делает страшным, странным, кинематографично ярким. Ядовитым. Отравленным. Согласно теории, оттенки, находящиеся друг напротив друга в кругу Иттена, не только идеально совмещаются, но и умеют поглощать. Жёлтый маскирует фиолетовый. Оранжевый скрывает синий. А зелёный должен стирать красный. Должен ведь? Но здесь рушатся теории, ломаются жизни. Крови — красной, вязкой, покрывающей столько места на его теле — ужасно много. Цвет тысячи самых зелёных источников света не скрыл бы такое. Лэйн мгновенно осматривается. Словно переключатель в голове срабатывает, вынуждая её делать хоть что-то. Жаль Анны нет, она бы точно сообразила быстрее… Нет. И хорошо, что её нет. Она хочет ударить себя за эти мысли, но те уже несутся вперёд. Они не ждут — стремятся определить будущее. И оно не туманно — оно вполне предсказуемо. Лэйн на ощупь отдирает от своей кофты кусок ослабевшими руками. Рвёт и рвёт, пока не получает небольшую тряпку. Но тут её глаза случайно находят раны. Его. Три глубоких царапины, полосующие тело. Уродующих, уродливых. Настолько отвратительных, что ей хочется выть. Её глаза совсем перестают видеть, мутнеют и мутнеют. Силуэт перед ней расплывается, будто грозит исчезнуть, но всё прекращается, когда с ресницы соскальзывает слеза. И вот, уже видно лучше. Лэйн прижимает бесполезную тряпку к ране, словно та сможет сдержать этот поток. У неё нет ничего — ни сумки с необходимым, ни знаний, ни возможности исправить. Только ладони — дрожащие, грязные, чужие. Она откидывает пропитанную кровью ткань и давит сильнее, подтягивая край надетой на нём же футболки, хотя знает, что не должна. Рана пульсирует под пальцами, выталкивая кровь, такая же напористая, как… — Прости… — вырывается у Лэйн хрипло в тишину, прерываемую только её дыханием. И его. Слишком редким. Он не отвечает. Может, не слышит? — Дмитрий… — шепчет она странно сухо; а голос будто ей не принадлежит, украден у кого-то другого. Ей почему-то так сложно дышать. Глоток воздуха встаёт комом в горле, на секунду темнеет в глазах, пальцы дрожат и проваливаются под кожу. Ей отвратительно. От всего. — Кто-то ведь должен прийти, так? — Касается пальцем его кожи; холодной, твёрдой. — Мы подождём. Лэйн подаётся вперёд, касается своим лбом его, поворачивается, приближает щеку ко рту, словно стараясь уловить дыхание. — Ты не имеешь права умирать… — выдыхает она. — Ещё нет. Не сейчас. Никогда. Словно в ответ — дрожь под пальцами. Мышечный спазм. Лэйн цепляется за этот лёгкий трепет как за спасение, и слышит стук сердца в ответ на все не произнесённые вслух молитвы. Он с ней. Пока ещё. Лэйн осматривается, не замечает выходов из этого места. Ей нужен кто-то, кто сможет их отсюда вытащить. — За… Громкий, влажный кашель, и её глаза расширяются от вида, как между его губ разливается густая кровь. Схватившись рукой за ворот чёрной футболки, она тянет тело Дмитрия на себя. Он слишком тяжёлый. Голова откидывается назад, едва не подпирает макушкой стену. Ладонью она стирает кровь, а второй поддерживает затылок, чтобы та стекала вниз. И это выглядит так грязно, так ужасно, что она заставляет себя смотреть. Отвести взгляд было бы ещё грязнее и недостойнее. — Завалило… проход, — наконец произносится вслух; губы еле двигаются, ей приходится задерживать дыхание, чтобы разобрать слова. — Тебя… н-найдут. — Нас найдут, обязательно. Она вглядывается в каждое движение ресниц, в каждый неглубокий вдох. Каждый шорох в окружении отражающих звуки камней становится чрезмерно громким, а оттого жутким. Как набат, как взрыв. Его губы изредка шевелятся. И каждый раз Лэйн жаждет услышать хоть что-то. Когда тишина становится невыносимой, она принимается говорить сама. Рассказывает глупости, сотню раз извиняется. Время длится и длится — всё никак не истечёт. Кто-то ведь должен прийти. Она бы попыталась узнать, что стряслось, но тогда он решит потратить все силы на объяснения. Лэйн выбирает незнание. — Ты делаешь невообразимые вещи, Дмитрий. — Её голос такой глухой. Он схож с порывом ветра в пустыне; тёмный и хриплый, как дыхание самой смерти. — Неужели так легко сдашься, Генерал? Это самое сложное, что ей когда-либо приходилось спрашивать. Слёзы свободно струятся по лицу, надолго не задерживаясь, а тут же освобождая дорогу новым. А Лэйн каменеет. Точнее её сердце. Не по своей воле, конечно, лишь перенимает свойства тела рядом — неподвижность заражает быстрее любого вируса. Когда последний вздох сотрясает его тело, она этого даже не осознаёт. Реально всё сидит, уложив его голову на свои бёдра. Проводит покрытыми иссохшей кровью пальцами по густым волосам, что-то неразборчиво шепчет, прожигая пустым взглядом стену напротив. — Я ненавижу лжецов, — тихо рассказывает она; большего не нужно, ведь эхо разлетается по камням, сообщая новости и их неподвижным тельцам. Краем глаза Лэйн отмечает появляющийся и вновь исчезающий луч света. Затем ветер такой силы, что начинает трепать волосы, всё ещё наглаживаемые её неспокойными руками. — Ты ведь сам сказал, что у нас впереди вся жизнь, помнишь? Это ложь, и ты не имел права… Но я услышала, поверила, а теперь? Говорит ещё. Что-то о шутливом желании отыграться. Что-то об океане чувств, в которых теперь нет никакой необходимости. Что-то о том, как те отмирают за ненадобностью. По частичке — крохотной, полупрозрачной каждое из с трудом добытых воспоминаний отваливаются от стен души, делая её снова прозрачной, хрупкой. Гаснет тот самый огонь в её сердце, которому она даже не успела дать названия. Их стеклянный купол разрушился — не пал с громким грохотом, разбросав осколки на футы вокруг. Он испарился. И так жестоко оставил её сидеть посреди этого тумана, сотканного из пустоты. Она сама пустота — с полым телом, чистым разумом. Кажется, все обязанные быть выплеснутыми переживания исчезли вместе со слезами, течение которых наконец останавливается. Одно Лэйн теперь знает точно. «Мир спасения не заслуживает». А если так, ей стоит сгореть вместе с ним. Или, быть может, стать той, кто польёт его бензином и бросит зажжённую спичку? Кто знает. Будущее слишком самостоятельно и независимо, но… она точно сможет это изменить.