Часть 10. Воспоминания и сыр.

      Вика лежала в кровати и смотрела в темный ночной потолок, казавшийся скорее бесконечным продолжением нависшей над ней бездны неизвестности, чем вполне осязаемым ограничением комнаты сверху. В ушах играла грустная музыка — что-то медленное, тянущее, с женским голосом и фортепиано сочеталось с внутренними эмоциями и перекрывало все прочие звуки окружающей реальности, отчего еще больше подчеркивалось ощущение падения в черную дыру над головой.       Мир сузился до кровати, темного потолка и музыки. И именно этот закрашенный воображаемой черной краской холст стал прекрасным фоном, на котором сознание раз за разом вырисовывало произошедший ком событий. Снова больницу. Снова маму. Снова хирурга, спокойно и устало объясняющего то, от чего у Вики сжималось все внутри. Снова поездку туда-обратно, чужие коридоры, запах антисептика, одноразовые бахилы, мокрую от снега куртку в руках. Оксану — мамину подругу, ее круглое тревожное лицо и обеспокоенный взгляд. Максима — мужа Оксаны, который много что-то говорил, но Вика не слышала и половины.       И среди всех этих лиц — его. Андрея.       Вика закрыла глаза, но стало только хуже: темнота под веками оказалась еще глубже, и в сознании мгновенно всплыло одно конкретное воспоминание.

***

      Вечером через несколько дней после бессонной ночи к Вике, весь день растерянно тыкающей в телефон, только чтобы убить время, они приехали втроем — Оксана, Максим и Андрей. Поддержать, помочь, поговорить, побыть рядом. Слова поддержки, которые звучали еще в стенах больницы, теперь материализовались в виде трех фигур на пороге маленькой квартирки.       Оксана долго сидела с Викой на большом жестком диване, приобняв ее за плечи, и что-то говорила. Что-то обнадеживающее, правильное, взрослое. Что сейчас главное — не паниковать. Что операция прошла успешно. Что врачи знают, что делают. Что восстановление бывает долгим, но люди восстанавливаются. Что Марина сильная. Что Вика не одна.       Девушка же слушала в полуха, временами кивала, соглашаясь больше из вежливости, чем действительно осознавая высказываемое: слова проходили мимо нее мягким шумом, как вода за стенкой. От женщины веяло тяжелыми сладкими духами, и значительную часть времени вялотекущие мысли Вики были заняты скорее попыткой определить, какому именно цветку принадлежит этот аромат.       Жасмин? Нет, наверное, слишком густо.       Лилия? Может быть, лилия. Такая белая, крупная, тяжелая, от которой в закрытой комнате через полчаса начинает болеть голова.       Оксана была женщиной из тех, кого взрослые называли "душевная". Мягкая, полная, с короткой стрижкой, с большими руками, которые умели и погладить по плечу, и поправить подушку, и по-хозяйски собрать со стола чашки даже в чужом доме. Вика помнила ее с детства: вместе с мужем женщина часто приходила к ним на праздники, громко смеялась на кухне, непременно приносила пару салатов в стеклянных мисках и называла Вику "Викуськой", даже когда та уже выросла.       Максим сидел на кресле сбоку, почему-то сегодня в пиджаке и отутюженной женой рубашке. Пару раз уходил на кухню, чтобы куда-то позвонить, и в этот раз не пытался перетянуть все внимание на себя, как часто любил это делать, а только временами поддакивал жене и заполнял паузы, когда женщине уже не шли в голову идеи, как еще обнадежить временную подопечную.       Андрей же казался в этой квартире самым странным гостем. Не потому, что был чужим, — наоборот, после последних дней он казался наиболее близким. Но он молчал. За весь вечер сказал разве что пару слов. Пил много чая, который успела заварить Оксана, и поглядывал на присутствующих немного рассеянным взглядом, словно смотрел скучный фильм.       Когда же мужчины вышли на лоджию, а женщина ушла снова заваривать чай, в комнате стало тише. На кухне шумела вода, звякали кружки, Оксана что-то искала в шкафчике. За окном временами бибикали машины и изредка на стекло прилетал особенно большой хлопушек мокрого снега, тихим "так" разбиваясь во влажную кляксу, но все это оказалось вне вакуумного кокона, в котором оказалась девушка.       Она сидела на диване, обхватив ноги руками поверх старых спортивных штанов с парой желтых полосок по бокам и положив подбородок на колени. Смотрела в одну точку на ковре — старом, пестром, зачем-то с трудом привезенном когда-то с родины вместо протершегося до дыр синего ковролина. Про ковер Мама говорила, что такие вещи нельзя выбрасывать, потому что это — память и уют. Вика не видела в старом ковре ничего, кроме старого ковра, и всегда фыркала на эти слова. Сейчас же ей вдруг стало от них больно — подобные воспоминания приносили в ее жизнь прежнюю маму, и девушка только сильнее обняла себя и уткнулась лицом в колени.       Из-за уха высвободилась прядь волос, растрепанных — последние дни в зеркало смотреть не хотелось совсем — и свесилась перед глазами. Девушка приподняла голову и дунула вверх, подкидывая тонкие линии и ощущая, как они снова ложатся ей на лицо.       В этом локальном одиночестве она вдруг невольно услышала приглушенный голос Максима с приоткрытой лоджии:       — За месяц после такого вряд ли восстановится, — сказал он, очевидно описывая состояние мамы Вики, отчего девушка внутренне сжалась и невольно начала обкусывать кожицу вокруг трещинки на губе. — Два-три как минимум. И то, если без осложнений.       Андрей молчал. Вероятно, снова курил: из полуторасантиметровой щели, приоткрываемой дверью, тянуло зимней прохладой и табаком.       — Девочка сама не потянет за ней следить, — продолжил Максим, и Вика бросила взгляд на арку, ведущую в кухню, надеясь, что сможет дослушать чужой диалог, прежде чем вернется Оксана. Звякнула ложка, зашуршал пакет с заваркой — значит, женщина подзадержится там еще, пока ее муж размышлял вслух дальше: — Она сейчас сама на ногах еле стоит. Так что мы с Оксаной обсудили, она хочет помочь. Подруга все-таки. Первые месяц-полтора реабилитации оплатим, а потом... — он не договорил.       Пауза получилась тяжелой, и Вика почувствовала, как холод с лоджии тянется по ее щиколоткам и, кажется, пробирается по позвоночнику вверх, хотя она сидела далеко от двери.       — Я закрою все "потом", — сказал тогда знакомый голос, и дыхание в груди Вики перекрылось подступившим к горлу комом.       Стало трудно дышать.

***

      — Боже... — Вика выдохнула в темный пустой потолок, возвращаясь из воспоминаний, и, как и тогда, почувствовала бьющееся о ребра сердце.       Отцовские бровки напряженно съехались к переносице от мешанины чувств внутри, и девушка снова открыла глаза. Рука поднялась над головой, осветив экраном девичье лицо в темноте.       "Сегодня задержусь" — два слова в сообщении. Пришло пять часов назад. Ни предисловий, ни подробностей, впрочем, в подобной ситуации даже это — сверх обычного. Потому что "обычное" никак не предполагает, что преподаватель будет писать сообщения студенткам.       Вика раз за разом перечитывала эти два слова, дату отправления, рассматривала аватарку — кажется, старая фотка, видимо, где-то в кафе с чашкой кофе и легкой улыбкой, неизменный свитер и закатанные рукава.       Девушка улыбнулась одним уголком губ и снова провалилась в воспоминания о том дне.

***

      Тем вечером Максим с Оксаной ушли часа через два. Вика проводила их до двери, чувствуя острое смущение от нехватки слова "спасибо" в качестве благодарности, зная, сколько они уже сделали и как сильно больше официально озвученного собираются сделать. Но она боялась выдать себя невольным свидетелем, и потому, пока гости одевались, только смущенно стояла на краю узкого тесного коридора, прижав ступню одной ноги к икре другой, и кусала губу, облокотившись на стену плечом. Она тогда решила решила, что благодарить будет потом, через пару дней, когда помощь станет очевидной и не нужно будет признаваться в не самых правильных, хоть и невольных, поступках.       Как только тяжелая дверь с внутренней мягкой обивкой закрылась за внезапными гостями, Вика облегченно выдохнула в тишину пустой прихожей и босиком прошагала на лоджию, где снова курил Андрей. Там она остановилась, неуверенная, желает ли вечерний посетитель пару минут одиночества или оставлять гостя одного невежливо.       Лоджия была маленькой, застекленной, но одно окно Андрей открыл настежь, и зябкий вечерний ветер наполнял пространство редкими мокрыми снежинками и зимним холодом. Сигарета тлела между пальцев, светилась на кончике оранжево-красным пятном, а после, сгорая, серела.       — Максим с Оксаной ушли, — сообщила девушка, вероятно, очевидный факт, просто чтобы начать с чего-то, и скользнула взглядом по его фигуре.       — Я знаю, — Андрей, не повернувшись, стряхнул пепел вниз, пару мгновений проследив за парящими хлопьями сожженой бумаги, и, выпрямившись, уперся свободной ладонью в раму окна. Мужские плечи едва заметно подались вперед от усталости, въевшейся в тело к концу дня, и он протяжно выдохнул через нос серый дым.       — Вы... — начала Вика, не зная, как спросить, и от холода обхватила голое предплечье на границе обрывающегося короткого рукава белой футболки с молодежным принтом.       Спрашивать напрямую "почему не уходите?" было сверх бесцеремонно, да она вовсе и не хотела, чтобы он уходил. Но время уже позднее, и то, что он остался, было странным.       — Хотел поговорить, — сообщил мужчина, вновь затягиваясь и слегка щурясь при этом в старой привычке.       Он бросил короткий недовольный взгляд на босые ноги девушки, балансирующей на холодном порожке между лоджией и квартирой, и едва заметно свел брови, но снова отвернулся к темным очертаниям двора внизу, видимо, решив не комментировать.       — О чем? — тихо спросила Вика, не совсем поняв направление диалога.       Он не сразу ответил. Секунду смотрел куда-то во двор, после вновь закатал немного съехавший к запястью рукав свитера и прочистил горло.       — О тебе, — выдыхая белые клубы дыма, пояснил Андрей. Он опять стряхнул пепел вниз и, прочистив горло, спросил: — Что делать думаешь?       Вика, вяло размышляя, что сказать, некоторое время рассматривала квадратики ледяного кафеля на полу: белые с серыми прожилками, в одном углу трещина, и пара потускневших пятен чего-то давно пролитого. Пустота в голове с трудом превращалась в осмысленные предложения — плана не было. Были только обрывки одной большой проблемы: больница, деньги, учеба, квартира, мама, реабилитация, работа, квартплата, еда, лекарства, сессия. Все это кружилось в ее голове, как снежная метель, в которую невозможно разглядеть дорогу — в итоге Вика только неуверенно дернула плечом, признавая, что не имеет ответа на этот вопрос, и, проведя пару раз пальцами через волосы, подошла к открытому окну, облокачиваясь на край рядом с мужчиной. Холод ударил по лицу.       — Не знаю, — призналась девушка, рассматривая знакомые очертания детской площадки внизу. Качели, песочница, горка, на которой она в детстве разбила коленку и потом три дня демонстративно хромала перед мамой. — Я подрабатывала летом, электронику всякую продавала, — начала она развивать мысль, надеясь, что, проговаривая какие-то обрывки фраз вслух, поможет сложить этот паззлик в более менее целостную картину. — Наверное, опять начну. За квартиру платить там... Ну, выживу, — она слегка нервно усмехнулась, пытаясь обесценить озвученную проблему, но вышло неубедительно.       Внизу подъехала белая Тайота, освещая желтым светом сугробы вдоль дороги, и припарковалась в ряду сородичей. Андрей проследил взглядом за семейной парой с пакетами из супермаркета, вышедшей из машины и скрывшейся в подъезде.       — Универ? — вдруг спросил он витающий в воздухе вопрос.       — Академ возьму, — легко выдав ответ, сразу нашлась девушка, словно речь шла о любимой марке конфет.       Но это был действительно максимально простой вопрос, если только над ним не задумываться. Нужно пропустить год? — бери академ, и не надо забивать голову мыслями, что это еще один целый год к и без того длительному обучению. Еще один год выпадения из потока. Еще один год, после которого возвращаться будет тяжелее. Еще один год, за который...       — Пропущу год — не страшно, — махнула она рукой, бросив в сторону собеседника короткую легкую улыбку, в надежде доказать ему искренность сказанных слов. — Маму отпустят, потом... — она оборвалась и вздохнула. — Потом вернусь.       Андрей едва заметно покачал головой и недовольно дернул уголком губ, снова затягиваясь и выпуская клубы дыма. План был так себе, и не нужно было иметь ученую степень, чтобы разобраться в этом.       — Иди в квартиру, — мужчина снова бросил взгляд на ее босые ноги и встретился глазами с девушкой. — Не мерзни.       Вика тогда послушалась. Она вернулась в комнату и, натянув на замерзшие ступни теплые шерстяные носки, связанные бабушкой в прошлом году и присланные по почте, упала на диван, снова бесцельно залипая в старенький самсунг. Экран перелистывался под пальцем сам собой: сообщения, новости, чаты группы, бессмысленные короткие видео, реклама доставки — ничего не задерживалось в голове. Просто свет, движение, иллюзия действия.       Через пару минут пришел Андрей, занося с собой запах прохлады и табака. Спрятав пальцы в карманах черных джинс, он на пару мгновений замер перед диваном, где лежала Вика, тем самым привлекая взгляд девушки к себе.       — Вик, — вдруг обратился он, вырывая короткое "мм?" в ответ из ее груди, но постоял еще пару секунд, глядя куда-то мимо дивана. Потом коротко провел ладонью по затылку, потер щетину и, наконец, решился: — Поехали ко мне.       Вика растерялась, снова укусила губу, окончательно содрав болячку с трещины, отчего на мягкой коже выступила кровь, и девушка пришлось смущенно прижать подушечку пальца к ране.       — В смысле? — тихо спросила она и, на мгновение встретившись взглядом с мужчиной, тут же посмотрела на время в телефоне: близится полночь. Куда она сейчас поедет-то?!       — В смысле, у меня тоже съемная. Двушка, но цены я представляю, — на пару секунд задержавшись взглядом на слегка облупленном голубом маникюре на ее пальцах у губы, Андрей посмотрел на компьютерный столик с ноутбуком и почесал затылок. — Зарплаты продавца тебе не хватит. Там и за два месяца, наверно, столько не платят. — Он вздохнул и взмахнул рукой, будто это действительно помогало донести мысль. — Слушай, я без каких-то сторонних целей. Просто... — он замялся, не желая обременять девушку словом "помощь", — поддержать. Поживешь у меня, сдашь экзамены, закончишь год. Потом, если надо, пойдешь работать на лето. Там и мама твоя на ноги встанет.       — Я не... — бессвязно вырвалось у Вики, и она поднялась, сев и подтянув под себя холодную ступню в носке. Взгляд снова упал на ковер под черными ботинками Андрея, и почему-то она вдруг представила, как вместе с ним скатывает этот ковер в рулон... чтобы что? Перевезти его на временное место жительства к Андрею?       — Боже, — внезапно вскинула Вика взгляд на мужчину рядом, — вы же и так очень нам помогли. Я не могу... — она замотала головой для убедительности.       И это даже было не столько "не могу жить у вас" — сейчас уже она понимала всю величину проблемы и внутренне готова была согласиться практически на все, чтобы как-то спастись из бездны подступающего отчаяния, — сколько "не готова принять такое решение": оставить эту квартиру позади, перевезти все вещи — свои, мамины — в чужой дом. Даже не сообщив об этом маме. Принять помощь такого масштаба, даже не посоветовавшись с кем-то — хотелось спрятаться в раковину и не высовываться, пока "опасность" не минует.       — Можешь, — прировал Андрей. — Это ненадолго. У меня все равно полквартиры пустует...

***

      Воспоминание, в седьмой раз развернувшееся перед глазами, вновь оборвалось. Музыка продолжала играть, но уже не попадала в ритм ее мыслей — внутри все было слишком спутанным.       Как она решилась? Почему он помог? Как вообще все так сложилось, что она теперь снова лежала в его квартире, в его кровати, под его одеялом, обнимая зайца, которого он же когда-то и подарил?       Вика повернулась на бок, скручиваясь калачиком, и посмотрела на игрушку — бежевый длинноухий с розовым бантом под шеей. Шкурка немного потемнела за последние годы, а лента на срезе подраспустилась тонкой ломанной нитью.       Тот самый заяц. Тоже Андрей.       Уголок губ дернулся в грустной улыбке от нелепого имени, данного уже лет семь назад, и тревожные недавние воспоминания внезапно перекрылись милыми, теплыми зарисовками из детства, как Андрей сидит перед ней на корточках и протягивает эту игрушку. Тогда он казался совсем другим: без текущей щетины, более мягким, что ли, располагающим к себе, или Вике только так казалось? Детская память странно выбирает детали: мягкая улыбка взрослого, серые глаза на уровне ее глаз, огромные взрослые руки с темным рукавом, заяц с длинными ушами, собственное смущение. Что он тогда вообще делал в их квартире?       Вика посмотрела на игрушку и тяжело вздохнула. Заяц, разумеется, не ответил.       В комнату вдруг проник свет. Тонкая желтоватая линия легла на темный паркет рядом с кроватью через приоткрытую внутреннюю дверь, вытянулась многоугольником до самого угла и полезла на стену.       Вика приподнялась, вынимая наушники и машинально прислушиваясь к звукам. Сначала — приглушенный звук закрывающейся входной двери, перерезающей доступ к тусклой лампочке на этаже. Потом — щелчок выключателя в прихожей и тихий шорох, легкий стук сумки о полку. Звякнули ключи.       Босые ноги опустились на мягкий ворсистый коврик, и девушка вышла из комнаты, остановившись в проеме двери. Андрей снимал кожаные черные ботинки. Шарф сполз на пол — мужчина проводил его взглядом и, только закончив с обувью, подцепил и повесил поверх пальто.       — Ты не спишь, — наконец выдохнул он, выпрямившись.       Лицо — уставшее, с парой врезавшихся в лоб морщин — от него пахло сигаретами и уличной свежестью. Отчего вдруг захотелось уткнуться носом в его грудь не с какой то задней мыслью, а только чтобы, вдыхая, набрать побольше запаха в легкие, чтобы насладиться этой смесью. Уголки губ девушки невольно расползлись от этой мысли, когда Вика собиралась уже что-то ответить, подбирая слова, но только дернула плечом.       Как сказать, что она ждала, просто потому что... ждала? Просто потому что ей не все равно? Что все произошедшее просто не позволяло сделать вид, что они только территориально живут вместе, и их жизни никак не пересекаются по смыслу?       Находясь здесь, Вика, даже и не намереваясь, становилась частью его существования, невольно вынуждая мужчину в перерыве между операциями вспоминать о девушке и печатать короткое "Буду поздно". А Андрей, может, и не стремясь, становился частью ее, невольно врываясь в девичьи мысли больше обычного, вынуждая снова и снова вчитываться в простые, но ценные вниманием слова на экране горящего в темноте телефона.       — Не могу уснуть, — упала с ее губ полуправда-полуложь, но скорее недосказанность.       Неловкое молчание растеклось по телу плотной теплой субстанцией, пока они просто смотрели друг на друга.       Вика скользила взглядом по его широким бровям, глазам — усталым, с новой линией морщинки в добавок к предыдущим с левой стороны, по налету недельной щетины на скулах с едва заметным поперечным шрамом на верхней губе, который Вика разглядела только сейчас, соскальзывала вниз на высокий вязанный ворот кремового цвета и далее — на широкую грудь.       А Андей, устало прислонившись спиной к входной двери, смотрел на девушку, выводя уже давно знакомые черты ее глаз.       — Чего? — Вика не выдержала и отвела взгляд на отражение в зеркале у шкафа прихожей, посмотрев на свои голые коленки, и смущенная улыбка расползлась по губам.       — Я есть хочу, — просто ответил он и стянул свитер через голову, оставшись в дурацкой полосатой футболке — простой, домашней, совершенно не сочетающейся с его образом. Полоски были какого-то блеклого цвета, между серым, синим и давно выцветшим зеленым, и Вика вдруг жадно стала поглощать глазами натянутую на его теле ткань, внезапно осознав, что никогда раньше не видела его таким. В рубашках, в свитерах, в белом рабочем халате — да, но не в старой футболке.       — Копченый сыр вот купил... — сдерживая проступающую неловкость от нелепости заявления, Андрей потер пальцами небритость на скуле. — Внизу магазин еще работал. Будешь? — добавил мужчина, отбрасывая свитер на обувницу поверх сумки, но тот не удержался и упал на пол. Никто не обратил на это внимания.       Несмотря на всю бурлящую внутри мешанину, Вика прыснула легкой усмешкой на это заявление и чуть ли не покачала головой. Андрей усмехнулся в ответ.       — Боже, — вырвалось у девушки, и она засияла внезапной улыбкой на всю прихожую. — Буду, — легко ответила Вика и пошла на кухню ставить чай: не в сухую же есть сыр!       Через пару минут они сидели в тишине кухни. Пальцы Вики со свежим нежно розовым лаком грелись о теплую чашку с лисенком, его — о большую, серую, чуть-чуть сколотую у края с подстершейся надписью "Реанимация".       Вокруг был полумрак — свет горел только в прихожей — окно отражало размытые силуэты мужчины и девушки в маленькой кухне. Они рвали нитки сплетенного пересоленого сыра, запивая это горячим чаем с сахаром: одна ложка — ей, две — ему. Кто бы мог подумать, что он любит сладкое...       Вика спрятала усмешку от этой мысли и отправила в рот еще одну тонкую нитку сыра, сливочно копченым вкусом расползшуюся по языку, и запила это обычным чуть сладковатым чаем — Андрей не был чаевым гурманом и покупал первую попавшуюся под руку пачку с пакетиками. Потом снова сыр и снова пару глотков — странное сочетание.       Но, кажется, именно этот соленый врывающийся в рецепторы языка вкус, полумрак, вяжущий привкус густого чая и легкий запах табака, вплетенный в уличную свежесть, прочно останется в памяти Вики связанным со взрослым мужчиной в дурацкой футболке и серыми уставшими глазами.