Часть 3

      Было страшно. Безумно страшно. Страшно не то, что мне придётся без какой-либо поддержки устранять клиента. И вовсе я не страшилась убивать. Я цепенела от страха из-за того, что, вполне возможно, меня предавал Мотоджиро-сан. Предавал своим бездействием. Я была ему обязана буквально всем — жизнью, обучением, сном, нормальной едой, одеждой и смутным ощущением безопасности, которое возникало каждый раз, когда в поле зрения появлялся безумный ученый. Господи, да даже миссии мне выдавались через Кадзии. У босса было итак слишком много дел, чтобы еще и на миссии людей назначать лично. Те же отчеты он слушал вполуха, наверное — сужу по одному единственному отчету о проваленной из-за детектива миссии, ага, да, очень смешно.       Сама знаю, что дура, и предположения у меня дурацкие, ни на чем не основанные.       Отметаю вариант с предательством меня любимой сразу же — предают равных. Или друзей. «Нерадивых учениц, от которых мало пользы» — прямая цитата — не предают. Думаю дальше. Наихудший вариант — второй. Кому выгодна война между якудза? Если бы Правительство хотело дестабилизации ситуации в теневом мире Японии, во что я никогда не поверю, оно не стало бы подставлять своего чиновника, которого еще можно использовать как денежный мешок, под удар. Самому Ямамото это не выгодно — Шинкай-гуми и их компании явно использовались им как один из способов отмывания денег. Взамен якудза требовали покрытия их дел — стандартная практика, в Йокогаме мы её используем на людях с иностранного квартала, Мотоджиро-сан об этом говорил. Другим способом «заработка» явно были мы. И думаю, раз уж это было так, Мори-сан получал с этого сотрудничества нехилую выгоду. Следовательно, убивать Ямамото мне нельзя. А это значит, здесь участвует третья сторона.       Итак. Еще раз. Если Ямамото умрёт, это нанесёт вред Портовой Мафии. Мне это невыгодно. Чиновнику тоже. Правительству тоже. Шинкай-гуми тоже. Кто пострадает больше всех в наихудшем случае? Портовая Мафия. Кому это нужно?       Думай, Аясегава, думай. Убивать нельзя; выгода Ямамото — обеление репутации в правительственном аппарате, её допустить нельзя; приоритет — зачистка Шинкай-гуми. Что за условия странные такие? Эта задача нерешаемая, а Мотоджиро-сан еще и самоустранился при этом.       Остаток поездки прошел в напряженном раздумывании над ситуацией. Вышла из поезда я загруженная до невозможности. Сдаваться и признаваться хотя бы самой себе, что мне нужен тот самый «крайний случай», в результате которого наставник вмешается и поможет, не хотелось категорически.       Усугубляла ситуацию Кёка. Мне было неприятно находиться на одной территории с человеком, который даже не потрудился скрыть своё намерение меня убить, если сделаю что-то не так. Из-за этого её поведения я сомневалась, что мы с ней вообще сможем сработаться, а ведь ей в моих планах отведено слишком много места для той, что с первого дня знакомства обозначила меня как врага. Сенсей на нас не оглядывался и шел напролом сквозь толпу таких же приезжих, как и мы.       Внезапно, меня попытались взять на буксир.       — Идзуми, не стоит думать, что я способна потерять в такой толпе Мотоджиро-сана, я не настолько нерасторопна, — огрызнулась на недонапарницу я. Ненавижу, когда меня хватают за рукава и тащат куда-то, куда я и сама могу дойти. Идзуми меня игнорирует, только её хватка на моей руке становится сильнее. Я тяжело вздыхаю. Похоже, рыпаться бесполезно.       Выбираемся из толпы мы быстро. Белый халат наставника — ориентир просто прекрасный, ни у кого из прохожих нет такого, так что потерять его из виду сложно. Мотоджиро-сан останавливается только тогда, когда мы отходим на приличное расстояние от вокзала. Кажется, это парк. Тут много растительности: кусты, деревья, трава. Красивое место. Наставник оборачивается, с полубезумной улыбкой — или это оскал? — смотрит на нас и достаёт свои «лимонки». Благо, что прохожих нет.       — А теперь, давайте поздороваемся с нашим клиентом, — …над внимательностью мне явно стоит работать. Но кто…?       Кусты рядом с нами взрываются. Из того, что раньше было объектом флоры, выпадает обгорелый труп. Точнее, останки трупа. Горелое мясо. Я с трудом оттаскиваю брюнетку оттуда, так как сама она явно в ступоре и пошевелиться не может. Да и у меня самой ситуация не очень — комок в горле мешает адекватно мыслить.       Полиция? Якудза Шинкай-гуми? Третий неизвестный? Сам Ямамото? Его конкуренты из чиновничьего аппарата наняли наемника, чтобы устранить нас — «наемников» Ямамото? Куча предположений пролетела в голове, пока я судорожно выискивала новую угрозу. Угроза пришла оттуда, откуда не ждали — внезапно на нас с Кёкой наставил пистолеты…       — Мотоджиро-сан, что…? — изначально этот вопрос должен был звучать более нецензурно, однако, увидев пистолеты, я тут же заткнулась. Мы с Идзуми переглянулись, и я слабо мотнула головой, на что она в ответ медленно моргнула. Я мысленно перевела дыхание — очень удачно, что «Снежный Демон» не станет сейчас буйствовать.       Люди в форме появляются ну очень неожиданно, окружая нас троих.       — Мотоджиро Кадзии, медленно положите оружие на землю! Вы обвиняетесь в убийстве полицейского, а также подозреваетесь в похищении и покушении на жизнь несовершеннолетних, — цензурных слов нет. Ну просто нет. Серьезно.       Теперь хотя бы понятно, почему Мотоджиро-сан сказал, что вмешается только в крайнем случае. Неужели он это предвидел? Он пожимает плечами и медленно, с ухмылкой на лице, кладет пистолеты на землю. К нашим ногам. Сто процентов — издевается. Потом также медленно встает и дает служивым его арестовать. При этом, он не сопротивляется, бомбы не летят во все стороны, и все вроде бы как живы. Хочется протереть глаза, как в детстве, и убедиться, что это не сон. Мне мешают это сделать, оттаскивая в толпу полицейских. Я передергиваю плечами, ощущая мороз по коже.       Интересно, как мы без наставника теперь будем с Ямамото-саном работать? И как теперь избежать участи свидетелей преступления? Как я буду отсюда выпутываться? Страшно. Мотоджиро-сана уводят, остальные полицейские уходят с ним. Еще несколько минут я слышу его возмущения по типу «властелин вселенной это так не оставит», а также переругивания с полицейскими по поводу неудобных наручников. С нами остается только два человека.       — Ямамото-сан сказал привести вас двоих к нему, — Кёка непонимающе и с испугом посмотрела на заговорившего с нами человека. Оба мужчины всё еще продолжали крепко держать нас, как будто опасались, что мы сейчас станем вырываться. Однако вырываться из лап людей Ямамото сейчас — означает сорвать сделку.       Однако когда это хоть что-то шло по плану, когда рядом была Кёка? Вот-вот.       Снежный Демон перерезает глотки мужчинам — девчонка всё же сумела трясущимися руками открыть свой долбанный телефон. Смотря на трупы, у меня возникает желание взорвать одну конкретную дуру — как мы теперь будем искать этого чинушу, я представляла слабо. Идзуми трясёт от испуга, а я сажусь на корточки, начиная осматривать трупы. Паранойя прогрессирует — почему-то кажется, что за нами наблюдают.       — Смотри по сторонам, пока я осматриваю их, — шиплю недонапарнице и погружаюсь полностью в процесс раздевания полицейских. Убить Кёку можно и попозже. Оба мужчин полностью одеты в форму обычных полицейских. На всякий случай проверяю у обоих пульс — может, повезёт, и они еще живы? Пульса нет. В парке мы теперь вдвоем, без наставника и источников информации. Ямамото явно не обрадуется, если узнает о смерти своих людей. Разделяться с Кёкой теперь для меня смерти подобно — Токио не моя территория. Лезу в карманы к тому, кто меня держал. Там пачка сигарет. Название марки стёрлось от времени — видимо, пачка принадлежала дорогому для него человеку. Осматриваю его руки и лезу в левый нагрудный карман, вполне ожидаемо находя там удостоверение.       «Лермонтов Михаил Юрьевич» на русском — это совершенно не то, что я ожидала там увидеть. Этого языка Аясегава не знала, однако знала я. Перевожу взгляд на лицо полицейского — типичный японец: узкие глаза, тонкие черты лица, черные волосы, ни капли европейских черт во внешности. Ещё раз проверяю пульс — в большинстве случаев способность перестает действовать после смерти носителя — однако пульса нет. Однозначно мертв. И однозначно японец.       Проверяю карманы второго полицейского — у него удостоверение обычное, Танака Таро, двадцать шесть лет, способность отсутствует. На всякий случай осматриваю и его на предмет русских черт лица — тоже глухо. Японец. Меня начинает трясти. В попытках придумать хоть какое-то обоснование появлению здесь русского удостоверения, решаю осматривать этих двоих дальше. Через несколько минут бесплодных поисков не пойми чего, моя паранойя достигает своего пика. Я хватаю удостоверение «Лермонтова», вскакиваю и, тяжело дыша, хмуро шепчу:       — Похоже, это единственный вариант. Черт.       В парке раздается пальба. Последнее, что успеваю сделать — оттолкнуть Идзуми с траектории полета пули. Дальше — всепоглощающая боль и тьма.

***

      Первое, что я почувствовала, когда очнулась — резкий запах нашатыря. Зрение расплывалось, мне никак не удавалось уловить четкую картинку окружающего мира. Бежевое пятно исчезло из моего поля зрения — видимо, кто-то заметил, что я очнулась.       «Чертово задание!..» — хотелось сдохнуть. Мало того, что я была довольно-таки бесполезна, так еще и крепка задним умом — подумать о стопроцентной вероятности того, что нас подловят при выходе из жд вокзала можно было и раньше.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — рядом раздался мужской голос. Отрицательно мотаю головой, — Жаль. Ну, спасибо хотя бы за то, что вернула мне моё удостоверение, маленькая преступница, — скриплю зубами, а потом усилием воли заставляю себя вернуть самообладание. Первая серьезная миссия вне Йокогамы, да еще и с напарницей — а я уже так расклеилась. Нехорошо это, — Откуда ты знаешь русский язык, мы тоже поговорим, не переживай.       …       У меня не нашлось слов. Если этот человек — враг, то я однозначно пляшу на его ладони.       Пока зрение приходило в норму, размышляла о ситуации, в которую угодила. Мужчина, хотя, если судить по голосу, он является подростком, знает русский язык. Мужчина — русский язык — «маленькая преступница» — удостоверение Лермонтова — нашатырь — незнакомая обстановка… У меня разболелась голова. Не было ни малейшего предположения, в какую передрягу я попала на этот раз. Единственное, что я знала точно — вляпалась я одна, без Кёки, иначе Лермонтов сказал бы не «маленькая преступница», а «маленькие преступницы». Хотелось домой, в Йокогаму, где единственными русскими людьми были — точнее, будут — Достоевский и Гоголь, а единственной настоящей опасностью — преждевременная смерть. А если уж совсем честно — хотелось к себе домой, в мир, где способности, эсперы и литературные гении — всего лишь выдумка мангаки.       Когда зрение восстановилось, я увидела перед собой подростка лет шестнадцати. Передо мной на стуле сидел синеглазый блондин. Он был одет в синюю покоцаную по краям майку, джинсы темно-синего цвета и черные кроссовки.       — Единственное удостоверение, которое у меня было — это удостоверение некого Лелмонтофа*, — попыталась скосить я за плохо знающего русский. Хрен там — русский русского не проведёт. Вот и меня перебили:       — Дурой не прикидывайся и меня дураком не выставляй, я по-русски с тобой говорю, и ты меня прекрасно понимаешь, — с раздражением помахал рукой он, как будто отмахиваясь от мухи, — Лермонтов Михаил Юрьевич, совершенно неприятно познакомиться. Я являюсь помощником в русском посольстве на территории Японии. И теперь ты либо помогаешь нам, либо мы сдаем тебя вашим властям.       Ну что я могу сказать на это, господа? Похоже, я влипла. Капитально. В очередной раз.