Бельмо

Для него огрубевшая ива — малахитово-изумрудное бедствие, вырывающее здание и деревья, разрушающее плотины и сотни жизней. Для неё тусклый лучик — чёрно-тобачное изделие, намокшее и прокисшее, утопленное не то ради забавы, не то по простой прихоти. Для комнатной берёзы и прогнившего дуба собственное семя кажется злобной шуткой вырвиглазно-оранжевого цвета, надоедливой пилой и бесполезной проклятой вещью. Для разодранного кардигана и треснувших, давно мёртвых, раздавленных очков чужой подарок не более, чем бесцветное разочарование, наполненное ненужным хламом и опилками. Для рассадника клопов ложная лилия цвета белого-белого только снаружи, но вот внизу — просто непременно! — всё черным-черно, гнильём пропахло и плесенью разъедено. Для махаоновых бабочек и тарантулов змея переливается красным металлом, жалит жёлтым языком и смотрит глазами яростно-синими. Для самой лилии, он — измученная кукла, манекен, робот и поникший труп, тщательно орашённый кальцием. Для самой змеи, она — сломанный револьвер с облупившейся краской, пустым магазином и повреждённым дулом. Для неизвестных они — показные статуэтки, тщательно закалённые ружья без пороха, остатки воли и ложных портретов. Для конкретного — вымученный инструмент ума, перемолотые фигуры, встречные люди и необратимая реальность. Оба — разноцветные многогранники. Да и не только они. Просто нужно людям глядеть дальше собственного спектра; быть не столь прямой, сколь бесконечной кривой и забыть про «невозможность» деления на ноль.