6. You Shook Me All Night Long

      За пределами знания       о злодеянии и добродетели       есть поле.       Я жду тебя там. Джалаладдин Руми Полиция кармы остановила меня посреди дороги, пересчитала все кости, а потом тихо спросила: «О чем твои печали? Я уже здесь, тебе не о чем беспокоиться. Расскажи мне все, что у тебя на уме». И только я собрался с мыслями, рука дрогнула, чтобы начать жестикулировать, но внезапное осознание ситуации вынудило меня молчать. Она пришла за мной, да?.. На протяжении этих десяти дней я часто ловил себя на мысли: а правильно ли я оцениваю текущую ситуацию в своей жизни? У меня есть хорошая, действительно интересная работа, на которую сложно попасть, сложное задание, за которое платят на двадцать процентов больше от изначальной ставки… но у меня совершенно нет четко сформированных позиций и реакций на все происходящее. Итачи с его огромной узкоглазой семейкой, Кисаме, другие коллеги по работе определенно осознают, что они делают и как к этому нужно относиться. Они открыто демонстрируют то, с какой степенью ненависти и неприязни относятся к организованным преступникам, к тем, кто целенаправленно грабит, убивает, насилует и всячески демонизирует американское общество, и я, будучи формально и по бумагам привязанным к их философии, должен это разделять, иначе бы меня здесь попросту не было. Но я не могу. Я чувствую, буквально каждой клеткой тела, что мне это нравится с другой стороны. Не со стороны доброго порядочного гражданина, который несет ответственность за сохранность общества, а со стороны пропитого наркомана и бездельника, которого я всеми силами пытался вытравить из себя все эти прошедшие годы. Мне искренне симпатизирует тот образ жизни, который я наблюдаю среди этих отморозков, и где-то в подсознании мне хочется не просто наблюдать, а быть полноценной частью этого беззакония и блядокошмара. Черт. — Ты говоришь, что заносишь долю некоторым сотрудникам ФБР. Как давно это продолжается и на каких условиях? Чем подробнее, тем лучше. Вот взять Какузу. Очевидно, этот мудак совершил немыслимое количество преступлений за свои сорок с лишним лет без какого-либо укора совести, но, блять, с какого перепуга он разговаривает так? Я не могу похвастаться высоким интеллектом, при трудоустройстве в ФБР мне давали огромное количество тестов, с половиной из которых я справился если и не откровенно плохо, то как минимум на твердую «D». Но даже я могу с уверенностью сказать, что этот тип гораздо умнее того же Итачи, которого я знаю достаточно хорошо, чтобы судить о его интеллектуальных способностях. Как это все может быть в одном человеке, при этом никак не конкурируя между собой? Мне не хочется курить фимиам преступникам, но с этим человеком мне действительно интересно разговаривать. Не то, чтобы у меня нет друзей и мне не с кем потрепаться (ой, да кому я заливаю), но здесь я испытываю какую-то потребность в общении, которая отзывается легким покалыванием в сердце. Ощущение, словно этот человек может дать мне то, чего мне не хватает в повседневной жизни. Блядство, Итачи бы меня просто убил за подобные мысли. Но сейчас, конкретно этой ночью и конкретно в этой машине его нет, верно? — Думаю, тебе известно, что так делают многие по разным штатам, а именно выискивают выблядков среди сотрудников ФБР, к которым можно легонько присесть на шею. Итог — за небольшую долю они согласны тебя прикрывать по многим грязным делам, — я нехотя выполз из кокона своих мыслей и стал отвечать на поставленный вопрос, — продолжается это около года, может, чуть больше. Больше сказать не могу. — Что за «грязные дела»? Ты же не шлюх спонсируешь, или я чего-то не знаю? — Какузу на секунду отвлекся от дороги и сверкнул глазами в темноте, поворачиваясь в мою сторону.       Черт, промахнулся со словом. — Ну, я выразился на языке копов, только и всего. Не надо меня ловить, как Сасори, на каждом полуслове. Если бы я был стукачом, я бы уже давно вас всех сдал, как котят. — Сасори во многом прав, и я с ним полностью солидарен касательно твоего поведения. Не в твоих интересах учить меня жизни. Если не хочешь выковыривать пулю из потрохов, то тебе придется терпеть подобное недоверие, раз уж хочешь вписаться к нам на постоянную основу, — с каждым словом его голос понижался, переходя уже в какое-то заклинание на латыни. Я не нашелся, что ответить, поэтому принялся вновь разглядывать его профиль. Какузу, человек с воровской рожей и с кровавым прошлым, на удивление имел в арсенале тысячи крылатых фразочек, половину из которых я пропускаю мимо ушей просто потому, что я даже примерный их смысл угадать не могу. Большая часть из них отсылает, скорее всего, на классическую и зарубежную литературу. О, был даже эпизод в тему: когда я каким-то чудом вспомнил небольшой отрывок из Гамлета и решил его процитировать, мол, я такой умный и начитанный, он даже бровью не повел и ответил что-то вроде «да-да, заезженные датские анекдоты». Во всем остальном он был… достаточно привлекательным для своих лет. Свои предпочтения я выяснил давно, поэтому полностью отдавал себе отчет касательно оценки чьей-то внешности. Что ж, наблюдать за ним мне было, как я уже сказал, интересно. Мы припарковались возле фристоунского парка, но долго не выходили из машины, так как продолжали обсуждать мои выдуманные взаимоотношения с ФБР. Когда уже диалог был высосан из пальца, Какузу первым выполз из доджа и жестом позвал меня следовать за ним. Спустя некоторое время мы остановились возле озера (вероятно, оно было искусственным), и в этот момент я ощутил некоторую растерянность, поэтому сложил руки на груди и принялся рассматривать ночное небо, усыпанное мелкими звездами, которые больше напоминали пылинки на черной глянцевой плитке. — Стоит признать, ты достаточно сильно выделяешься среди своих ровесников, хотя в придурковатом характере ты им по-прежнему не уступаешь, — Какузу первый прервал нависшую тишину. Я только пожал плечами и задумчиво хмыкнул, переводя взгляд с звезд на блики, которые слегка раскачивались на воде под действием ветра. — Мои ровесники, как спички — зажглись и тут же сгорели. Я не для того жрал говно лопатами, чтобы жить, как они. Я хочу быть вечным огнем. — Вечным? — Если мы все смертны, то нужно ставить все карты ва-банк, чтобы не было сожалений. Но я ни о чем не сожалею, мне похуй. Понятия не имею, что сейчас сказал, уже голова не соображает, — в какой-то момент я перестал замечать, как начал выходить из образа, который кубиками сложил себе в самом начале работы. Но на тот момент меня это почему-то не волновало, удручающие мысли полностью поглотили в тот день. — До войны во Вьетнаме я придерживался похожих мыслей, после войны я поставил на них крест, а в тюрьме вернулся к ним вновь. Цикличность человеческой жизни, что уж поделать…       Тут рациональность ударила мне в мозг, и я непроизвольно дернулся. Тюрьма? Итачи с Кисаме пробивали его по другим базам, помимо военной? Вот же дерьмо… нужно будет плотно заняться этим вопросом в штабе. — И за что тебя посадили? Вернее, как давно ты на свободе, — я не знал, какой вопрос будет уместнее задать, поэтому получилась каша из случайных мыслей. Давай, мозг, работай, не сбивайся на всякой херне. — Это тебе необязательно знать, — отрезал Какузу, — глядишь, сам там окажешься, если твои фбровские шавки перестанут быть милыми и приложат твою голову к плинтусу. Тогда необходимость задавать идиотские вопросы тут же отпадет.       Сначала я хотел по-черному быкануть на этот внезапно поднявшийся градус, но вовремя осекся. В конце концов, вопросы действительно идиотские, и задал я их не потому, что мне было интересно, а потому, что я должен их время от времени задавать. Какое же отвратительное чувство. — Блять, уже и спросить нельзя, — я отошел в сторону кактусов, которые росли здесь по всей территории, чтобы хоть как-то замять свое напряжение.

Утро этого же дня.

Очевидно, когда я под утро вернулся домой, ни о каком сне уже речи идти не могло, поэтому я тут же заварил себе остатки дерьмового кофе и принялся писать отчеты, которые должен был отвезти днем в главный офис. Мысли хоть и были хаотичными, но гораздо больше меня беспокоила моя рука, которая запредельно медленно выводила все эти буквы на бумаге. Отвратительное липкое чувство разливалось где-то от груди до самого низа живота, и я с трудом сдерживал позывы просто пойти, проблеваться и завалиться спать, выбрав за место этого работу. Я, конечно, склонен нервничать по поводу и без, но не до такой же степени. В самом деле, ничего такого этой ночью не произошло, все эти разговоры мало чем отличались от тех, которые я вел с другими парнями из группировки, но… рука-таки дрогнула на моменте, когда я должен был расписать подробности, выходящие за пределы обсуждения планируемого криминала. Я расписал про Конан, запланированное ограбление, тюрьму, свои доводы по этому поводу и возможные варианты событий, но я просто не мог себя заставить написать что-то больше этого. Я всеми клеточками тела ощущал, что все остальное было личным. Никаких личных аспектов между сотрудниками ФБР и организованной преступностью быть не может. Нельзя с ними дружить, бухать, чересчур много общаться на отдаленные от основной сути темы, погружаться в их личные проблемы и высказывать то, что тебя действительно беспокоит. Если все перечисленное или хотя бы одно будет превышать норму, то нам придется с тобой распрощаться после выполнения задания. Эти поступки будут говорить только о твоей чрезмерной эмоциональности и некомпетентности, которые не должны быть присущи преданному сотруднику ФБР.       Да, Итачи, ты абсолютно прав. Но что мне с этим делать теперь? Выжав из себя все, что смог, я поехал прямиком в штаб с настроением просто швырнуть эти отчеты на стол, плюнуть на все и уехать либо в бар, чтобы упороться в зюзю, либо домой, чтобы не вставать с кровати до завтрашнего дня. Так говорю, будто мне что-то из этого позволят сделать… — Ну и видок у тебя, Хидан, — Итачи похлопал меня по плечу, а после предложил присесть, — вечер, смотрю, тяжелым выдался. Ну давай, показывай, что ты там принес. — Не вечер, а ночь… я всю ночь не спал, — говорить было даже тяжелее, чем просто думать о всяком дерьме. Итачи принялся читать отчеты, и складка между его черных бровей во время процесса то сужалась, то разглаживалась, словно бесята прыгали у него по лицу, несмотря на хладнокровную тишину, которая застыла в помещении на неопределенный срок. Спустя несколько минут он вызвал Кисаме, передал ему бумаги и жестом позвал меня на третий этаж, чтобы мы, скорее всего, попробовали пробить по тюремной базе Какузу. — Так-так, что у нас здесь, — теперь уже отец Итачи принялся читать отчеты, а я, не в состоянии найти себе место в этом и без того большом помещении, оперся на стенку и скрестил руки, не имея ни малейшего желания смотреть в монитор вместе со всеми, — меня больше забавляет тот факт, почему вы не пробили его по тюремной базе в первый же день, когда обнаружили, что он служил во Вьетнаме. — Не было необходимости, — сухо ответил Итачи, переводя взгляд на Кисаме, который начал копошиться в ящиках. Рядом стояла небольшая маркерная доска, на которой были магнитиками закреплены десятки фотографий и огрызков с текстами, посвященные прошлогодним расследованиям по делам арийского братства. Что примечательно, именно из этой недавней истории я почерпнул вдохновение, когда распинался перед шайкой о своих выдуманных героиновых делах, ведь, как известно, «родня» сотрудничала с азиатскими бандами ради импорта героина из Таиланда, отсюда и шутки про фарфоровых девиц. Интересно, кто-то из ублюдков догадался, что я, в теории, могу быть частью этого арийского братства, с учетом того, как много эпизодов я брал на вооружение? Может, для них это не так уж и важно. По крайней мере, я не заметил ничего примечательного, что могло бы указывать на их какую-либо принадлежность к мафии в прошлом. Мы все прекрасно знаем, что делает «семья», когда ее предают. — Ну, на вашу удачу, — отец Итачи продемонстрировал открывшуюся страницу, — Какузу Тласк отмотал в Атланте семь лет по ограблению третьей степени с 1977 по 1984 гг., из примечаний только «взятие имущества посредством силы или запугивания». Также было оспорено в суде две предыдущие степени — опасное ограбление (до 15 лет) и наиболее опасное ограбление (до 25 лет). — Атланта, это ж ебануться можно, — воскликнул Кисаме, — как оттуда вообще люди живыми выходят… если выходят вообще. Основной процент определения в Атланту составляют люди с пожизненными сроками. — Может, на тот момент в других тюрьмах было мало мест, — отвечал Итачи, — ты же знаешь, как у нас в штатах с этим плохо. Да и на тот момент количество преступлений было просто немыслимым, нашим коллегам приходилось сутками не спать, чтобы со всем этим говном разобраться, не говоря уже о всей тюремной системе в целом. — И что эта информация дает? — поинтересовался я. — А это уже твое дело, Хидан. Тебе нужно будет всячески подбивать его на разговоры о тюрьме. Очевидно, из его слов можно многое выцепить. После этого мы с Итачи отправились обратно в офис, и я внезапно осознал, что давно не курил. Может, у меня от этого такая ломка во всем теле? Тем не менее, я не мог сейчас отойти и скурить всю пачку за раз, так как Итачи явно намеревался промыть все кости моим отчетам и, в лучшем случае, не прописать мне хорошего леща. — Я, конечно, хотел бы разделить твои мысли по поводу того, что нужно вмешаться в предстоящее ограбление, — начал диалог Итачи после того, как мы заварили помойный офисный кофе из аппарата, — но, боюсь, сейчас это невозможно ни с финансовой точки зрения, ни с рациональной. У нас есть на руках данные из их отчетов, место ограбления, даже имена сотрудников и название компании, как ты говоришь, «Энджей и К». Этого вполне достаточно, чтобы накинуть им статей в дальнейшем и возместить за их счет все убытки с ювелирного магазина. Тебе нужно сейчас беспокоиться только о том, как туда попасть, попутно узнавая, не собираются ли они внезапно после этого покинуть Финикс на неопределенный срок. Это гораздо важнее сейчас. — Но разве мы не понесем бо’льшие убытки, если доведем дело до заведения Кисаме? — я искренне не понимал ход его мыслей. — Нет, Хидан. Это не так работает, что у тебя с рассуждениями сегодня? Не надо все сваливать на недосып, мы все тут регулярно не высыпаемся, это в порядке вещей. Состредоточься, — Итачи по нарастающей начал давить на меня своими психологическими трюками, прекрасно осознавая, какой эффект они производят на меня из раза в раз, — больше всего меня интересует сейчас то, почему ты приперся в офис с полупустыми отчетами. Ты сам говоришь, что ночь выдалась тяжелой, и при этом тебе нечего сказать? — Да, я принес все, что есть, — ложь, а что еще остается делать? — Я же не настолько идиот, чтобы что-то недоговаривать или скрывать. Ты столько лет меня знаешь, но продолжаешь искать везде подвохи. Как будто мне мало стресса от того, что ублюдки из группировки регулярно обрабатывают меня ножичком за каждое слово. — Хорошо, извини, — расслабился Итачи, прерывая наш зрительный контакт, — поезжай домой, отдохни сегодня. Но завтра тебе нужно постараться вписаться в их предстоящую движуху. Плохо тебе будет, не плохо, нервничаешь, не нервничаешь, но ты должен выжать из этой ситуации максимум. Ювелирный магазин мы предупредим сегодня об ограблении, пусть ведут себя максимально естественно, но не вызывают копов и не бьют тревогу, оформим договор на компенсацию после успешного расследования.       О, слава небесам, это именно то, что я хотел услышать. Остаток дня я провалялся с бутылкой пива и с пачкой моего любимого парламента, просматривая черно-белые голливудские фильмы, которые несколько недель назад откопал в местном магазине в хорошем качестве. Мысленно я желал, чтобы все это расследование поскорее закончилось, но вместе с тем искренне хотел, чтобы это продолжалось как можно дольше. Была в этом бесконечном противоречии своя психоделичная атмосфера, которую не хотелось покидать, и было что-то в этом человеке, про которого отчеты получились самыми полными.