пять / чувствующие страх

страх отступит, только когда умрёшь...

849-850 / Парадиз

      Каждый раз, когда Эрен будто невзначай интересовался тем, есть ли какие-то новости о лейтенанте Сальвекварт, оказавшейся «заложником» где-то в застенках Митры, Микаса, зачем-то, старательно запоминала, и тяжеленным грузом откладывала по кирпичику в своей собственной голове. Перебирая слова и интонацию, отмечая настрой и эмоции — за последние, тянущиеся тугой резиной, пять дней ей не посчастливилось насчитать упоминаний имени лейтенанта целых тринадцать; в сутки почти по два, а бывало, и по три раза. Совсем уж безучастной Микаса не могла себя назвать, поскольку фигура-наставник была действительно весомой, но стоило Эрену заговорить о ней, и неоспоримая весомость постепенно вытеснялась каким-то странным, по-глупому назойливым волнением. Было ли разумным, акцентировать своё внимание на подобных мелочах, не совсем имеющих к ней отношение, или нет — Аккерман даже не задавалась подобными вопросами, потому что всякий раз произнесённое Эреном «лейтенант» само по себе словно камнем оседало в памяти, даже если ей того совершенно не хотелось.       А потом появилась Хистория.       В прошлом абсолютно незримая, безликая черно-белая Криста, которая для Микасы была совершенно никем, остающимся где-то далеко позади, сейчас же, отзываясь чем-то неприятно-горьким внутри, всякий раз вынуждала ловить её украдкой, наблюдать за ней, присматриваться, прислушиваться, выискивать удручённым взглядом среди других, незаметно корёжиться, когда глазами приходилось натыкаться на то, как завсегда молчаливая, она по какой-то причине, становилась подозрительно разговорчивой только в присутствии Эрена.       То, что ему поручалось разделять с Хисторией что-то общее, к чему Микаса в силу, возможно, какого-то неведения, увы, не могла себя причислить, хоть и заставляло себя ощущать пристыженно-обессиленной, но смирительно принималось — как бы там ни было, а их роль в предстоящем сражении за то призрачное будущее, в которое уже даже и верилось с трудом, была куда важнее её собственной. Но сколько бы смирения она не «выискивала» внутри себя, а внезапно ставшая вдруг такой важной Хистория, менее зримой глазу не становилась.       Разочаровывающее понимание того, что Эрена каким-то образом могут связать с Хисторией-Кристой чем-то куда большим, что могло бы связывать с ним её саму, неожиданно заставило даже перестать подсчитывать упоминания имени лейтенанта Сальвекварт.

***

      О том, что его почти наставник, с огромной долей вероятности оказалась за решетками тюрьмы, Эрен узнал только когда об этом как-то между прочим, под вечер после изнурительных экспериментов, обмолвилась Ханджи, стоило ей упомянуть в разговоре с капитаном Леви встречу с подопечными лейтенанта Веры, и логичное предположение женщины о том, почему от той перестали приходить опознавательные сигналы в Митре. Удивлённо почувствовав странное оцепенение, как только в воздухе зависло зловещее «убрали», Эрен даже заметить не успел, как внезапно задался перед капитанами вопросом вслух.       — Лейтенанта… могли убить?       Недоуменно поглядевшая тогда на него Ханжди, роющаяся в своих бумагах, среди которых подвернулся отчёт Сальвекварт, напомнивший о личности оной, прежде чем поинтересоваться вопросом Эрена, напоролась затем на сощурившиеся глаза Аккермана, вальяжно раскинувшегося на табурете около стола, за котором они все сидели.       — Уверен, что это то, чем сейчас должна быть забита твоя голова?       — Но…       — Твоё дело разобраться с тем, чтобы мы обзавелись способностью получать твёрдую оболочку, Эрен, — продолжил он, неприятно скрипнув стулом, — остальное тебя заботить не должно, надеюсь, я понятно изъяснился?       Должно, не должно, твоё дело, не твоё — удрученно отведя взгляд на поверхность стола, в некоторых местах измазанным следами воска, Эрен, услышав, как капитан продолжил выпытывать что-то у Ханджи, касающееся дел тянущихся нескончаемой чередой экспериментов, призванных на то, чтобы «слепить» из него что-то стоящее, он в который раз мысленно прибег к крайним словам, которые были ему адресованные лейтенантом Верой, понимая, что совершенно не готов к тому, чтобы принять их жутко-отталкивающим «последние».       Это было за гранью понимания, и каждый раз наталкивало на какие-то невероятно бредовые выводы, но, то ли ему действительно не хватало в лице лейтенанта Сальвекварт чего-то по-матерински нужного, то ли это было связано с чем-то совершенно другим — принятие той женщины мёртвой, о чём толковали старшие, как казалось тогда Эрену, было абсолютно последним, на что он слепо готов был согласиться. Конечно, все стоящие ребром вопросы касающиеся судьбы человечества, разгадки тайн и недомолвок, кажущееся далёкой утопией отвоевание Стены Марии, было намного, невообразимо много, важнее, нужнее, и ценнее.       Но, вспоминающему такое простое «я в тебя верю», вопреки всему возложенному на него не тяжеленным грузом, а чем-то необычайно лёгким, Йегеру прежде всего хотелось, чтобы помимо всего этого, неоспоримо ценным другими считалась и жизнь лейтенанта Сальвекварт. Размениваться своей собственной дело плёвое — насколько б ключевой не была его роль во всём происходящем, Эрен глубоко внутри честно осознавал, что предложи сейчас кто ему во искупление самовольно пойти на плаху, он согласится. И не потому, что ему безразлично на дальнейшую судьбу человечества, или что-то в этом роде, совершенно нет. Он настолько запутался во всём с того времени, как вдруг обзавелся чужими, кем-то подделанными в его голове, воспоминаниями, настолько во всём затерялся, что, казалось, ступи он над пропастью, чтобы всё, наконец, исчезло — и он ступит.       Эксперименты капитана Ханджи летели в тартарары — результатов не было, положение куда не глянь — абсолютно безысходное. Изнуряйся, не изнуряйся, рви жилы, не рви — Эрен беспомощно топтался на месте, наматывал бесконечные круги, возвращался из конца в начало, и с горечью осознавал то, что вся его взращённая окружающими «особенность» ныне и выеденного яйца не стоит. Сколько б он не старался — всё шло насмарку; «от тебя зависит судьба всего человечества», а что толку, когда всё это бахвальство лишь на словах?       Что толку, когда даже на пороге в бездонную яму, ты даже не способен на то, чтобы спасти одну-единственную жизнь?

      ***

      Когда кучкой несогласных был безоговорочно принят план по свержению текущего правления в их мирке, уныло оставшемся дожидаться лучшей участи за Стенами, с рук начали неспешно расставляться на шахматной доске первые «фигуры»; послушно согласившаяся отыграть свою роль Хистория, после ловких напутствий — ни разу не манипуляций — Аккермана, хоть и подавала вид, мол, идущее своим чередом нисколько её не заботит, но искоса глядя на неё, порой, даже совсем отстранённым становилось заметно, что это, скорее всего, не так. Даже она, которой насильно воздвинули на плечи ответственность ношения короны, не удосужившись перед этим по-человечески озаботиться её собственным желанием, остановившись теперь перед распутьем, выглядела донельзя отрешенной.       Изредка позволяя себе перекинуться с ней парой-тройкой слов, когда на то выпадало свободное время, Эрен, оказавшись с не-Кристой «в одной упряжке», отчего-то местами находил в ней себя самого — но поговорить об этом с девушкой, почему-то, так и не получилось толком. Лениво отмахиваясь односложными ответами, Хистория не шибко спешила с ним откровенничать.       А перед лицом пугающего неизвестного, когда их катили в каретке на место передачи полицейским, именно пооткровенничать о наболевшем хотелось больше всего.       Оставшаяся томиться в мучительном ожидании вестей, Ханджи, в попытке сохранять самообладание, время от времени ловила себя на лихорадочной трясучке, от которой спасало только копошение в собственных бумагах. План по свержению правительства хоть и был шит белыми нитками, и кое-где зиял огромными дырами, но отчётливое понимание того, что закрутившееся колесо событий уже никаким образом не остановить, принуждал к поспешным решениям.       Одним из таких решений и оказалась их, якобы, добровольная передача Эрена и Хистории центральной полиции, ведь сомнений в том, что последний далеко не последняя «фигура» для властей, ни у кого не возникало. Равно как и подлинная наследница престола внутри Стен. И ни разу не пытающаяся сомневаться в правильности поступков Эрвина, на свой лад раскинувшего на доске кости, в сотый раз переворачивая исписанные вдоль и поперек бумаги, в надежде полностью хоть на минутку в них забыться, Ханджи из разу в раз повторяла самой себе — всё должно было случиться именно так, и никак иначе.       Но потом вдруг под пальцами бумажка с недавними сведениями Эрена, которому удалось, покопавшись в памяти, воспроизвести предмет подслушанного им разговора между Райнером, Гувером и Имир, и сложившая дважды два, удивительно проницательная Ханджи своими глазами видела, как вера в правильное с треском сыпется; картина, собравшаяся из хаотичных, оставленных ей Эреном заметок, оказалась до абсурдного противоположной — никакой Эрен не мессия, с которого лишь пылинки сдувать, а всего-лишь посредное средство.       Только вместо пересмотра шахматной партии, на который понадеялась Зоэ, стремглав примчавшись к донесением к Эрвину, словно обухом по голове — «ты следующий командор, Ханджи Зоэ», и последовавший за этим ожидаемый арест Эрвина с целью, наконец, покончить с разведотрядом. Вместо того, чтобы спокойно пораскинуть мозгами пришлось просто действовать.       До привселюдной казни заключенных, объявленной позднее полицией, отвели два дня.

***

      Отрешенно разглядывая заплывшими глазами камни на потолке, очертания которых еле-еле были видны в скудном свете, недвижимо распластавшись на холодной тюремной земле, разузнав намедни об заключении под стражу и командора, Вера теперь, смирившись с неизбежным, между давящими на мозги мыслями о смерти, подбирающейся своими холодными руками к затылку, пыталась вспомнить, когда последний раз видела наяву свою маму. Воспоминания о ней, правда, были нечётки, расплывчаты, постоянно обрывающиеся, но, почему-то, даже такие они, заставляли поджимая губы куда-то пустым взглядом глядеть перед собой, ощущать искреннюю боль внутри, сочащейся наружу беззвучными рыданиями, стекающими по вискам, на землю.       Мать — тот, кого любишь любовью безусловной, искренней, бесконечной и бескорыстной; кем бы ты ни был, и на каком распутье б не оказался, родившая тебя в этот мир женщина всегда будет оставаться тем, которого будешь любить непрекословно. Голос, лицо, добрые глаза — вспоминая всё это, словно из какой-то позапрошлой жизни, совершенно другой, Вера горько сожалела лишь о том, что не имела сейчас возможности перед лицом своей возможной кончины встретиться с ней, чтобы по-человечески проститься. Дай кто, наверное, сейчас хоть словцо ей сказать напоследок, и кто знает — может быть, стало бы немного легче. Одно дело, когда тебе пророчено погибнуть на поле боя в неравной хватке, но совершенно другое — когда со смертью глаза в глаза встречаешься в гнилом, насквозь провонявшим отчаяньем, карцере.       Вере Сальвекварт, смирившейся с обесценностью собственной жизни, которой дорога была уже старательно выстелена кровавым ковром прямиком в ад, отчаянно хотелось чтобы предшествующее этому аду было куда менее жалким.       Внезапный стук в решетки, эхом утонувшим в холодных каменных стенах, абсолютно пронёсся мимо; даже не пошевелившись, Вера, отрешенно продолжая мокрыми глазами рассматривать пустующий потолок над собой, в надежде на то, что последние минуты, выкроенные на мысленные попытки вымолить прощения у матери, у неё никто не посмеет отобрать, устало молчала. Стук через минуту гробовой тишины ожидаемо повторился.       — Оглохла, что-ли? — резким басом рявкнул знакомый голос допрашивающего, составляющего Вере в последнее время компанию в своём лице. — Или, может быть, уже успела помереть?       — А ты здесь, надеюсь, чтобы ускорить этот процесс?       Мужик, наконец, услышав сухой, чуть хриплый ответ, скупо усмехнулся, после чего ближе приблизившись лицом к решеткам, вновь заговорил к лежащей посреди тюремного карцера девушке, чья кровь, тянущаяся вереницей пятен от самого порога, была слышна в воздухе даже если особо не принюхиваться.       — Я бы и рад перерезать тебе глотку, но, увы, верха хотят чтобы вашу кончину лицезрели как представление. Лично видел, как вам мастерят плаху, где в первую очередь вздёрнут вашего командора. Следующая очередь, как понимаешь, твоя.       Совершенное не понимание происходящего, о котором даже малейших крох догадок не имелось, заставляло раздосадованно поджимать губы. Новость о том, что Эрвин, возможно, в какой-то из соседних камер, впрочем, как и, скорее всего, не он один, пустым разочарованием залегала на самое дно, сменяясь изредка прошибающим ознобом все тело странным холодом, когда мысленно перед глазами мелькали какие-то знакомые лица, судьба которых была абсолютно неизвестной. Что с Ланзо? Что с Маркусом? Что с остальными?       Что с новобранцами? Что с теми детьми, ставшими заменой капитану Леви? Что с крывшимися под личинами титанов беглецами? Что со всем разведотрядом?       Что с Эреном?       В эту гнусную помойку, именуемой центральной тюрьмой, ожидаемо никаких вестей не доставляли, и это было куда хуже если бы её просто упекли сюда дожидаться своей мрачной участи. Зная, что за тобой никого, принятие смерти неминуемо в конечном итоге находит тебя, но страшное понимание того, что есть и другие, с которыми ты в одной лодке, желанное принятие смерти сменялось настоящим страхом.       — Ну и? — в потолок спросила Вера, пошевелив пальцами, которые черкнули шершавый камень. — Захотелось перед виселицей мне байки потравить?       — Ты девка смазливая, а таких, знаешь, иногда бывает жалко в расход пускать.       Вера, не сдержавшись, прыснула слабым, ядовитым смехом, ощутив как к глотке подкатывает тошнотворный ком.       — Неужели, пока трахал успел проникнуться сантиментами? Ну и что дальше? Замуж позовёшь?       — Замуж, не замуж, а замолвить словечко смогу. Больно ширва у тебя хороша.       В замочной скважине, секундой спустя, послышалось привычное уху лязганье ключа; сильнее скрючившей свои пальцы на холодном камне, Сальвекарт захотелось вдруг выблевать все свои кишки наружу.       — Сама посуди, — вкрадчиво разнёсся тюремной клеткой скрежет открывшийся двери, а затем и постепенно приближающиеся шаги, — на кой чёрт тебе оно? Весь ваш хвалёный разведотряд — распущен. Смит дожидается участи быть подвешенным, равно как и еще несколько мелких крыс, которых мы успели поймать.       Веру изнутри ознобом пробило — кого? Ланзо? Маркус? Оба? Или, всё же, хоть кому-то одному удалось спастись? Кого еще ждёт позорная участь быть повешенным на глазах безучастных зрителей, которые соберутся на площади с благоговением ожидать последнего вздоха приговорённых?       — Согласись сотрудничать, и всё закончится, — конвоирующий, тем временем, успел неслышно присесть перед ней на корточки, чтобы затем по-свойски позволить себе накрыть своей рукой, скрытое за грязной тканью штанов, бедро, — только замуж, увы, взять тебя не смогу. Жена-то у меня давно уже есть, да и не будь её, люди б на смех подняли — таких ты дров наломала, Сальвекварт, что ни один приличный мужик на тебе не женится.       Пока её бедро омерзительно поглаживали, она, даже не пытаясь шевелиться, сухо выговорила:       — Да пошел ты.       — Ну, ну, Сальвекварт… — сально усмехнулся мужик, перейдя на режущий ухо шепот, после чего ненавязчиво поднялся рукой выше, — сделаешь одолжение в последний раз, а?       Сопротивляться не хотелось. Не хотелось даже в припадке закричать, чтобы потом с ужасом вслушиваться в эхо своего голоса, как это случилось в первый раз. Доживать, в лучшем случае, несколько несчастных часов в могильной тишине, вместе со стекающими по подбородку слезами, остающимися мокрыми пятнами на мёртвом камне, и если прожигаемая нутро боль сможет хоть как-то приблизить долгожданное искупление, оно, наверняка, к лучшему. Поэтому, когда с бёдер лихорадочно принялись стаскивать заношенное, давно не стиранное, тряпье, Вера даже не шелохнулась — пока вонючие руки не подбираются к оголённой шее, чтобы остервенело сдавить её, бояться нечего.       В любом случае — уже очень скоро всё закончится.       Замешкавшийся её одеждой в преддверии, наконец, удовлетворить себя, мужик не сразу услышал приближающуюся, подозрительно странную беготню коридорами тюрьмы. Только когда громкий топот, наконец, достиг порога камеры Сальвекварт, дав понять ему, что появились внезапные свидетели, едва-едва успевшему спустить свои штаны полицейскому пришлось раздраженно оглянуться через плечо.       — Твою ж… — заговорил было один из прибежавших, увидев над лежащей посреди камеры заключённой конвоирующего, — ах ты падаль вонючая…       — Гарнизон? — недоуменно скривился полицейский, гневно оскалив свои зубы. — Какого, блять, хрена вы тут забыли?       Услышавшая криво-возмущенное «гарнизон», пошевелившаяся Вера, хоть и с трудом, но всё же заставила себя немного приподняться на еле согнувшихся локтях, чтобы взглянуть за спину, придавившему её к холодному полу, мужику. Встретив на пороге камеры знакомое лицо одного из своих сокурсников, выбравшего некогда службу в Гарнизоне, Сальвекварт, изумлённо заметив брезгливо-испуганный взгляд, которым тот на неё уставился, почувствовала поползший спиной пот.       — Ты, сукин сын, арестован! — крикнули с порога. — Как и все твои подельники! Пока ты тут был занят тем, что трахал заключённых, власть успела перемениться! Под стражу его!       Столпившиеся за спиной приказавшего, быстро поспешили вбежать в проём камеры.       — Есть!       — Ах ты урод-… — хотел было начать полицейский, но резкий удар где-то под лёгкие заставил того сразу же заткнуться; оттянув согнувшегося в три погибели мужика в сторону, где его продолжили безбожно избивать в кровавое месиво, солдаты Гарнизона, наконец, дали возможность Вере слабо отползти, и на скорую руку хоть как-то натянуть на себя спущенные штаны с бельём. Подошедший затем сокурсник — Гемульт — запомнившийся совершенно другим, нежели сейчас предстал перед широко открытыми глазами, опустившись на корточки, вызвал, какого-то черта, подперший глотку ком.       — Выглядишь донельзя дерьмово, — с противной жалобой во взгляде, — жить будешь?       — Ага, — краткий кивок, после чего последовала попытка вытереть мокрое на щеке, — спасибо.       — Любой бы сделал точно так же — тут не за что благодарить. Надеюсь, успели вовремя?       О пережитом, точно таком же, многократном, грязно-мерзком, никем не прерванном, упоминать совершенно не хотелось. Оно чести ей бы не сделало, да и, в сущности, ничего уже бы не изменило. А потому пришлось отговориться коротким:       — Да, вовремя.       — Ну и хорошо, — кивнул в ответ Гемульт, заметив вдруг как сидящая рядом, вдоль виска которой каплями к подбородку струился нездоровый пот, чуть пошатываясь, начала странно, не совсем нормально дышать, — Сальвекварт?       В голове — наковальня. Лихорадочно трясущееся в жаре тело начало слабеть, терять равновесие, после чего все мелькающие лица вокруг слились в какое-то смазанное, неразборчивое пятно. Слухом удавалось ловить обрывки своего имени, обеспокоенные вопросы, проносящиеся сознанием как что-то совершенно далёкое, но ответа на них не последовало. Устало закатив глаза, ощутив прилив волнообразной духоты и горячки, выбивших последние остатки сил в теле, Вера внезапно потеряла сознание прямо в руках своего сокурсника.       Подозвав одного из товарищей, Гемульт быстро приказал приволочь в карцер врача.

***

      Круговорот разрывающих его голову воспоминаний, разом внезапно врезавшихся в память, не только не думал замедляться, а наоборот — разгонялся со всей дури до такой скорости, что следить на ним уже попросту не получалось. Опомнившись в покачивающейся повозке, бередящей дорогу куда-то в сторону Орвуда, Эрен, сразу же поймав на себе открытый взгляд Хистории, сидящей напротив, напрасно пытался отмахнуться от назойливо лезущих в мозги, её жалобно-грустных глаз, уставившихся на него тогда в глубинах тех неестественно светлых пещер.       Ей причиталось принять ношу титаньей личины, послушно сожрать его с потрохами, дабы вернуть в родню Райссов до чертиков важную способность, нагло украденную некогда его отцом, и Эрену от бессилия не оставалось ничего, кроме как покорно с этим согласиться, и потом даже слёзно умолять её взять на себя бразды «спасителя человечества». Правда, то, что она, вместо того, чтобы сделать выбор в пользу всего мира, ради будущего, в какой-то момент, зачем-то, сделала выбор в пользу его никчёмной жизни…       — Эрвин?       Внезапный голос капитана Аккермана, произнёсший имя командора, заставил задумавшегося Эрена вернуться обратно в повозку. Пересекшийся со своими солдатами с их, чудом уцелевшей группкой, кочующей вслед за ползущей тушей огромного титана-Райсса, Смит не медля начал переговариваться с капитаном Леви о положении вещей, а Эрен, оторопело приподнявшийся в трясущейся из стороны в сторону тележке, кинулся вглядываться в лица, скачущих на лошадях рядом с командором, солдат.       — А лейтенант Сальвекварт… — само по себе вырвалось у него, когда незнакомые лица кончились, — где?       Микаса, сидя в повозке напротив, стрельнула глазами себе под согнутые ноги. Эрвин, расслышав вопрос Йегера, в конце повернувшегося к нему лицом, выровняв свою лошадь чтобы скакать рядом, в ответ заговорил:       — По донесениям солдат Гарнизона, Веру доставили в госпиталь. Большего сказать не могу, извини.       — Крепко досталось? — нехотя поинтересовался у него Леви. Смиту, которому в жутких подробностях тогда рассказали всё случившееся в её тюремной камере, пришлось в итоге тактично смолчать, и перевести взгляд в сторону дымящейся глыбы мяса, размеренно приближающейся к городу. Заметивший это Аккерман, равнодушно затем уставившись в гриву тянущей их повозку лошади, поводья которой он держал в своих руках, больше ничего и не спрашивал.       Рассвет следующего дня, ознаменовавший начало роковых измен, округ Орвуд встретил в преддверии предстоящего сражения.

***

             Вера же не понимала, почему спустя года вновь оказалась в своей затхлой, совершенно безжизненной, деревеньке.       Её ведь посадили под стражу, в настоящие ржавые, царапающие кожу, кандалы, возможно, даже в камеру, располагающуюся рядом с той, куда упекли и командора, дабы потом подвешать перед всеми на площади. Она отчётливо помнила, как приставленный к ней полицейский приходил в камеру, как говорил, трогал, стягивал штаны. Помнила и смазанное лицо Гемульта, что-то невнятное протараторившего о свержении власти.       Этой деревни на окраине Хлорбы никак не должно было быть — она прошлое, полностью стёртое, исчезнувшее, погребённое под миллионами замков, без возврата, чтобы никогда больше не вспомнить.       Но она опять очутилась в полуразваленном вонючем домике, и, приглядевшись, увидела над собой знакомый дырявый потолок, моментально поняв, что она лежит на омерзительно знакомой прогнившей, проевшейся плесенью, кровати. Шевельнувшись, Сальвекварт с ужасом оцепенела, когда услышала лязганье — резко опустив взгляд на своё запястье, заметив опоясывающие руку, кандалы, она начала хрипло и очень глубоко дышать, как в припадке. Всё это не могло быть реальностью. Всё это не могло случиться с ней, не могло, не могло, не мог-       — Заждалась, моя хорошая? — внезапно и вкрадчиво, отчего захотелось в угол забиться. — А я вот, видишь, который год тебя поджидаю, всё думаю, когда, наконец, встретимся.       Вера не оборачивалась. Держала голову прямо, смотрела глазами только вперёд, пытаясь унять накрывшую её с головой дрожь в теле, лихорадочно принявшись то сжимать ладони в кулаки, то разжимать. В стороне раздался скрип деревянных досок, некогда устилающих пол, затем неторопливые, приближающиеся, шаги. Сальвекварт, нервно сглотнув подобравшийся к горлу ком, когда на грязные простыни упала длинная, мерцающая, тень, остервенело стиснула свои зубы — колотящееся сердце гулом забилось прямо в ушах.       — Сегодня я один, так уж вышло, — продолжили с насмешкой, — но так даже лучше, правда? Только ты да я, и никто не сможет помешать нам, ну разве не замечательно, Вера?       — Сдохни, — растеряно в ответ скривилась она, — сдохни, сдохни, сдохни, сдох-…       — Ну что же ты так, Вера? — спросил её мужской голос, прямо над ухом. — Неужели ты меня совсем не рада видеть?       Резко повернув голову, встретившись с налитыми жаждой и гневом глазами мужчины, из шеи которого, в месте глубокого пореза, пульсируя, вытекала кровь, барабаня по трухлявым доскам, Сальвекварт, дёрнув скованными в кандалы руками, прежде чем увидеть накрывающую её лицо, вымазанную кровью, ладонь, вжалась спиной в металлическое изголовье кровати. Громко задышав, с надрывом, хрипотцой, Вера, чувствуя щеками огромные, текущие вдоль них, слёзы, больно впиваясь спиной и рёбрами в решетку изголовья, ощутив себя вновь четырнадцатилетней, беспомощной, мерзкой и никому не нужной, от бессилия и ужаса, переполняющего её, начала истошно кричать.       …Сальвекварт?       Сдохни, сдохни, ублюдок!       И эта мелкая заноза то, ради чего мы несколько дней лошадей морили?       …Сальвекварт-       У неё талант — нужно лишь направить его в правильное русло.       …Сальвекварт!       Сдохни, сдохни, сдохни, да сдохни же ты, блять, наконец!       — Лейтенант Сальвекварт!       Широко распахнув глаза, рывком подорвавшись, пытаясь отдышаться, втягивая воздух в себя шумно, с надрывом, первым делом Вера кинулась осматривать свои запястья — те, хоть и были синюшными, но ржавых кандалов на них, к счастью, не было. Зарыскав глазами вдоль кровати, и чистой, белой, постели, в которой она сидела, Сальвекварт, понемногу успокаиваясь, начала соображать, что всё увиденное, оказалось, всего лишь бредовым сном, кошмаром, вылезшим наружу мерзким воспоминанием, но не более того. Ссутулившись над подогнутыми коленями, девушка, коснувшись ладонью лба, вытерла выступивший пот, и лишь когда в сторонке скрипнуло, удивлённо развернулась головой на шум.       Оторопело застыв, Вера, вдруг, увидела напротив себя перекошенные страхом зелёные глаза сидящего рядом с кроватью, на деревянной табуретке, Йегера.       — Эрен?