Часть 3

За окном проносились размытые пейзажи, дороги, светофоры, лоб холодило стекло окна, а мерный рев мотора все неустанно клонил в сон. Мама, кажется, слушала какую-то незамысловатую фортепианную мелодию, не отрывая уставших глаз от дороги. Наушники уже давно были отброшены в сторону: все привычно радующие слух песни приелись, не могли умерить все нарастающее беспокойство, и от них почему-то начинала болеть голова. Учиться оставался последний год. Последний год Ринго оставалось провести в Сайтаме, после чего вновь переехать в Сэндай — таковы были планы. После окончания школы хотелось поступить в университет и работать в родном городе, поближе к родным местам, подальше от столь нелюбимой старшей школы. Украдкой вздохнув, Ринго задумчиво провела ногтем по запотевшему стеклу. Ровно очерченная линия с каждой секундой медленно растекалась в мелкие капли, стремящиеся куда-то вниз, словно играя друг с другом наперегонки. Редко увидишь такое в машине… Отчего-то хотелось подтянуть колени к груди и пуститься в глубокие размышления и воспоминания о жизни в Сэндае.       «Как же ты всем надоела!»        Быстро сморгнув словно по приказу явившееся перед глазами воспоминание и старательно отогнав ненавистный голос из головы, Ринго вновь потянулась к наушникам. Все-таки воспоминания — не самая удачная идея для размышлений в дороге. Бросив короткий взгляд на сидевшую на переднем сиденье маму, Аяме привстала, положив голову на руки, сложенные на спинке переднего кресла, и, не говоря ни слова, внимательно оглядела её профиль. Красивая. Её мама была самым красивым человеком на свете — так считала Ринго, когда училась в младшей школе и когда поступила в среднюю. Да и сейчас её мнение не особенно изменилось. У её мамы не было тех пушистых тонких волос изжелта рыжего цвета, не было тех тонких бледных губ и светлой россыпи веснушек на носу. У неё не было шрамов на ладонях и обкусанных под самый корень ногтей. У неё не выпирали кости и не похрустывали суставы коленей. Её мама была абсолютно идеальна. Её мама — самый красивый и самый добрый человек на этой планете.  — Что-то случилось, Рин? — поинтересовалась она, бросив быстрый взгляд на свою дочь. Её глаза, цвета весенних листьев, цвета самого красивого изумруда, блеснули бесконечной любовью и нежностью. Ринго отстраненно мотнула головой, слабо улыбаясь матери, и села обратно на свое место. Откуда-то сбоку послышалась долгая вибрация телефона: похоже, начинала разряжаться батарея. Рин прикрыла глаза, сдувая упавшую на лицо раздражающе щекочущую прядь волос. Что-то в её жизни было не так…

***

Ринго осознала, что задремала, когда машина внезапно остановилась, а она сама резко подалась вперед, тут же почувствовав неприятное ощущение, когда уплывшее куда-то сознание вновь внезапно возвращается обратно. Её волосы, успевшие изрядно примагнититься к спинке автомобильного кресла, теперь липли к лицу, шее, одежде — ко всему, до чего могли дотянуться. И временами Ринго чувствовала не только надоедливую щекотку, но и легкие удары током от всё тех же непослушных волос. Пытаясь разобраться с надоедливой шевелюрой, она совершенно случайно наткнулась на пробежавшую под ногами кошку и только потом подняла глаза. Подняла — и застыла. За два года, кажется, не изменилось абсолютно ничего, словно в тихом и более-менее спокойном Сэндае время действительно способно останавливаться. Рин было от силы пятнадцать, когда она в последний раз осматривала этот двор, быстрым взглядом зачем-то отмечая растрескавшийся асфальт, цветущие перед ступеньками у входа аккуратно остриженные кустарники и побледневшую наклейку в виде сердца на входной двери. Сейчас ей едва-едва исполнилось семнадцать, а вид остался все тем же. Изменился, наверное, лишь взгляд, которым второгодка-старшеклассница Рин смотрела на окружающую её действительность. Но ведь ничего не изменилось. Перед входом все те же слегка поредевшие кустарники, на двери все та же — уже совершенно белая — наклейка в форме сердца, к которой присоединилась еще парочка посвежее, а асфальт был исчерчен все теми же тонкими трещинами, украшен горками опавших золотых листьев, аккуратно отметенных дворниками чуть в сторону. Об ногу, мурлыча, потерся сбитый чуть ранее большой черный кот с лениво полуприкрытыми янтарными глазами.  — Прости, не заметила тебя, малыш, — Ринго осторожно провела пальцами по его голове. Кот, казалось, довольно ухмылялся, жмурясь, и низким-низким голосом издавал протяжные звуки, совсем не похожие на обычное кошачье мурлыканье.  — Какой ты красивый мальчик, — добродушно фыркнула Аяме, растрепав коту огромный (и без того растрепанный) клок шерсти на голове, прикрывающий половину его довольной мордашки. Откуда-то из темноты послышался тихий, но явно недовольный голос другого кота — белого, с черными и рыже-золотистыми пятнами. Черный приятель вальяжно зевнул и медленно направился к, казалось, заждавшемуся его другу. Но, заметив, как к нему навстречу несется ребенок со вполне ясными всем и каждому намерениями, тут же припустил со всех лап куда-то за угол дома. Ринго на это понимающе хмыкнула:  — Даже вам не слишком-то нравятся надоедливые люди, да? — и, заметив пристально разглядывающую её женщину, стоявшую чуть поодаль, тоже поспешила уйти прочь. Нужно было сделать несколько очень важных дел.

Телефон уже был на последнем издыхании, экран померк, а световой индикатор в самом уголке опасно мигал ярко-красным светом. Не желая терять времени, Ринго быстро набрала нужный номер. Ей ответили, не мешкая ни секунды.

***

Переезд не был для Ринго чем-то особенно страшным. Она не закатывала истерики по поводу смены обстановки, не боялась новых знакомств, искренне надеясь, что и здесь сможет избежать ненужных социальных контактов. Таким было её жизненное кредо: не лезть и не подпускать к себе. Так, конечно, проблематично было завести столь желанных её мамой «новых друзей», но саму Рин это в самом деле не особенно волновало. Дни проходили скучно и однообразно: дом-школа, здравствуйте-до свидания, спасибо-пожалуйста. Скучные дни, в которых никто не может нарушить спокойное расположение духа и привычно флегматичные настроения. Это была та самая жизнь, которую обычно осуждают любители яркой и разнообразной повседневности. Это была та самая жизнь, которую проживала Аяме Ринго всю свою жизнь. Но чего-то все время будто недоставало. Эта мысль, словно ряска, медленно разрасталась, превращая её тихое озеро в настоящее болото, полное червей и пиявок — не аквариумных рыбок.

***

 — Морковка! — Рин не успела опомниться, как её заключили в крепкие, теплые объятия, выпутываться из которых не то, чтобы не получалось — не хотелось. Аяме торопливо обхватила его руками в ответ, прижимаясь к его плечу щекой и блаженно прикрывая глаза:  — Привет, Сахарок. Нехотя выпутавшись из объятий, Рин небрежно разворошила пальцами немного вьющиеся светлые волосы, заглянула в серо-карие глаза и задумчиво произнесла:  — Подрастерял ты своей милоты за два года, Коши… На что Сугавара беззлобно отозвался, растрепав ей пальцами прическу:  — А ты все такая же оранжевая, Морковка. Оранжевая… и пушистая, — он неловко рассмеялся, медленно пытаясь отделить свою руку от приклеившихся к ней трещащих от статического электричества волос. Посмотрев на него долгим, внимательным взглядом, Рин широко улыбнулась, так, как ни разу не улыбалась за эти два года, наконец-то осознав, чего ей так сильно не хватало эти пару лет. Поняла Как же сильно она по нему соскучилась.