Несчастный случай

Симолинь жадно вдыхала из окна такси молодую свежесть апрельского утра. После напряжённого месяца в мутном чаду полусна она казалась наградой более ценной, чем все ордена «Трёх Европ». Расчёты личных развилок на горевших в ладонях шубировальниках, споры с Центром, после которых горло, казалось, было готово кровоточить, перепалки с «синими» - политическими советницами, считавшими своим долгом ветировать эвакуацию «ещё одного будущего скинхеда» или «очередной просоветской сволочи» - всё это теперь казалось кошмаром, наконец-то прерванным животворящим лучезарным утром. «Это скоро закончится. Очень, очень скоро». - Приехали, фрау комиссар. Дальше меня не пустят. - Спасибо, Курт, - за три месяца заместительства у Лисаневич, главы эвакуационной службы Австрии, Симолинь выучила по именам почти всех венских таксистов. – Держите ещё пять шиллингов. - За что такая щедрость? - За то, что «гауптфрау» не называете. Неловко носить звание, которое не заслужила. - Не стоит, право! Не думал, что кто-то ещё путает верхнепериодных студентов с эвакуированными. Вот дурни-то! – делано повозмущался Курт, но зелёную купюру в карман шофёрской куртки спрятал. – А насчёт звания, так вы многое другое заслужили. Столько наших из лап безносой вытащили! - Это всего лишь моя работа, - грустно улыбнулась Симолинь, захлопывая низкую дверцу автомобиля. – Доброго дня вам! Машина, фыркая, удалилась в сторону канцлерского дворца. Пыль и гарь осели на листве высокой, в человеческий рост самшитовой изгороди, в которой кто-то осторожно шуршал. - Ага! Попался, который патриотам сопротивлялся! – Симолинь чуть не подпрыгнула от оглушающе громкого мальчишечьего визга. – Сейчас мы тебя расстреливать будем. - Меня нельзя расстреливать, я на вас эвакуационистке пожалуюсь! – недовольно бурчал «пленный». - Эвакуационистку домой картошку чистить забрали. Да не дуйся ты – сейчас тебя расстреляем, а потом я буду социалистом, а ты - хеймвером. - Ага, держи карман шире! Ты уже третий раз хеймвер! - Но так и правда нечестно, - робко возразил дрожащий девичий голос. – Давайте я буду эвакуационисткой, ну пожалуйста! - Нет, Эмма, тебе нельзя. У тебя курточка красивая и горжетка меховая – какая из тебя эвакуационистка? Ты советница и живёшь в беседке... ой, во дворце! - Советницей быть ску-учно! – канючила Эмма, как голодный котёнок. – Я маме пожалуюсь! «Надо же, какая реалистичная игра: «Отечественный фронт» раздаёт сказочные обещания, а консультативный кабинет скулит и плачется Центру. Хотя нет, не реалистичная: здесь кто-то взаправду хочет работать в эвакуационке». Усмехнувшись, Симолинь обогнула городской сад, где продолжала возмущаться «советница»-Эмма. За ним виднелась заслонявшая окутанные туманом очертания гор краснокирпичная стена с хищными чёрными «башнями»-вышками за ней. По периметру стены серели тощие, вытянутые по стойке смирно охранники из того рода новичков-полицейских, что «от ружья отойдёт – ветром сдует». Один из них, завидев приближавшуюся к высоким цельнометаллическим воротам Симолинь, церемонно оставил пост сменщику и направился было ей навстречу, но не успел и улицу перейти. - Здравия желаю, шутце. Я к начальнику. Вот пропуск, вот заявление от фрау Лисаневич. - Здравия желаю, фрау комиссар, - бодро козырнул охранник и с серьёзным видом осмотрел бумаги. – Кажется, всё в порядке. Тогда пройдёмте. Шульц, открывай ворота, это эвакуационка! Путь к начальнику был знаком и невыносимо скучен, несмотря на радостную благость таявшей в небе апрельской зари. Она просачивалась даже сквозь толстые тюремные стены, отражаясь в осколках неба, но уже не бодрила и не радовала, будучи растворена в спёртом и горьком воздухе несвободы. Начальник задерживался. Симолинь в очередной раз оглядела кабинет. Скудность его обстановки как будто усилилась: бутыль чернил со времён прошлого визита опустела ровно наполовину, папок в шкафу стало заметно меньше, а на тёмном паркете белели светлые длинные следы, как будто от перетаскивания стула. Наконец пробила половина восьмого. - Доброе утро, гаупт... простите, просто фрау инспектор! Извините, задержался, - начальник, приглаживая мокрые волосы на висках, торопливо опустился на стул за широким бюро. Стул страдальчески скрипнул. – Не желаете кофе? - Доброе утро, герр Вальц. Спасибо, но лучше в другой раз. - Не в этом месте, хе-хе. Понимаю, в вашей стране... ладно, прошу прощения. С чем пожаловали? Неужели получается вытурить ещё десяток-другой дармоедов с государственных харчей? - К сожалению, на этот раз «вытурить» получится немного. Нам урезали эвакуационные квоты. За первый квартал все резервы денег и мест исчерпали, говорят, а теперь крутитесь, как хотите. На всю Вену еле-еле набирается пятьдесят мест. Это с апреля по июль. - Почему июль? «Рассказать ему про путч и убийство канцлера? Через полгода после боёв в Вене? Так себе идея». - Молчат, сволочи скрытные. Как Лисаневич узнает, сама вам передаст. - Хорошенькая история! – раздражённо хлопнул себя по бедру герр Вальц. - Значит, шиш нам с маслом, а не вывоз легкораненых? - О них позаботится Всеобщий корпус. Надеюсь. Фрау Лисаневич уже договаривается... Но это потом. Пока задача – отобрать тех, кто эвакуацию Всеобщего корпуса не переживёт. У вас среди заключённых есть тяжело раненные? Приговорённые к смерти? Хронические или туберкулёзные? - Да, конечно, держите, - напротив Симолинь выросла солидная кипа дел. «Видит бог, я не хотела этого, но...» - «Три Европы» эвакуируют только политических, герр Вальц. Кипа уменьшилась вдвое. «Так-то лучше. Интересно, хватит ли на всех? Один, два, три, четыре...». - Здесь есть адреса родственников? Медкарты? Герр Вальц размашисто хлопнул себя по лбу. - Про медкарты-то я и забыл! «...восемнадцать, девятнадцать, двадцать...». - Недели хватит? Квоты разделены по месяцам, они сгорают. - Может, хотя бы двух? «...тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять...». - Десять дней. Больше предложить не могу – день минимум уйдёт на утверждение в Центре. - С паршивой овцы... спасибо и на этом, фрау инспектор. «...сорок восемь, сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один. Чёрт». - Здесь точно все тяжёлые? - Ну... есть один сложный. Александр Хауплард. Профессор экономики он, конвертант, на Всеобщий корпус работал, тесть какой-то важной шишки из соцдемов – просто так не вздёрнешь. Сам он уже неплох, нога почти зажила, вот только... «Профессор, Всеобщий корпус, тесть соцдема... знакомая биография». - Вот только что? - Уж больно им полиция интересуется. Его у дворца с шифрограммой поймали. В шифрограмме было что-то про оружейные поставки. «А ведь Лисаневич предупреждала. Впрочем, это в рамках базовой развилки, в эвакуации никто не осудит и не упрекнёт... если здесь не засекут. Для местных это тайна, которую должны раскрыть лишь архивы. Должны были. Профессор, а так паршиво спалиться!». - Дадут ход делу, - инспектор перешёл на шёпот, - семью в лагерь, а его самого... как там у вас говорят – «табакеркой в висок»? Несчастный случай, одним словом. «Несчастный случай. Ну ладно, будет им несчастный случай». - Не подскажете, где эта шифрограмма? - Шифрограмма у меня в несгораемом сейфе. Желаете взглянуть? - Желаю изъять как замглавы эвакуационного корпуса. Чтобы с ней не случилось несчастного случая.