Последствия поступков

Саднящая боль в ноге разорвала тонкую, как драное тюремное одеяло, пелену сна. Александр понуро открыл глаза. Потолок камеры давил тяжёлой сыростью и уродливыми разводами, похожими на чудовищ с картин Гойи. Нестерпимо хотелось курить. Подняться с койки было легче, чем неделю назад: не сковывали ни криво наложенная повязка, ни жжение в сухожилиях, как в первый раз под Траутсоном. Искры в глазах стали привычными, как и тошнота, подступавшая с первыми за день шагами. - Хауплард! - рявкнул конвойный, чей голос сливался с лязгом ржавого окошка. Александр понуро обернулся на куцее пятнышко света, растекшееся по затоптанному миллионом арестантских ног полу. День сейчас или ночь? Кончился ли март? Пришла ли настоящая весна - та, что кружит голову грядущей, манящей, игривой до лёгкого безумия жизнью? Бледный и искусственный луч не давал ответа. - Через четверть часа здесь будет эвакуационка. Рожу умой. Слово “эвакуационка” наполнило полутёмную душную одиночку родной Александру свежестью петербургского апреля - капризного, как избалованный барчук, но милого в своей переменчивой теплоте. В воде умывальника как будто поубавилось затхлости, а мыло словно сбросило пачкающую зловонную жирность, приобретя домашнюю душистость. Лёгкую грусть навевала лишь щетина, коловшая загрубевшие руки. Александр подозревал, что зарос, как бывалый пират. “А впрочем, так даже лучше. Как будто я гарибальдиец, а не профессор-подстрелыш, по ротозейству угодивший в каталажку”. Эвакуационка… значит, о нём не забыли. Значит, его мучениям скоро конец. Значит, справедливость восторжествует, а путчисты и фашисты заплатят по заслугам. Под лязг засовов в камеру вплыла невысокая стройная женщина в глухом платье цвета маренго. Было в её бесстрастных иссиня-чёрных глазах, римском профиле и холодном блеске зачёсанных чёрных волос что-то от Елены Баварской. Оттого ремешок её кожаной сумки через плечо казался Александру орденской лентой, а лакированные чёрные туфли - бальными башмачками выпускницы-медалистки. - Гауптфрау…, - голос Александра был полон воодушевления. - Комиссар Симолинь, - отрезала женщина в маренго сталью пулемётной очереди, опускаясь на железную табуретку каким-то аккуратным полукниксеном. Он показался Александру знакомым. Слишком знакомым, как и странная, почти искусственная в своём изяществе фамилия. “Симолинь? Вторая за мою жизнь, искусственно продлённую конвертантством. Никогда бы не подумал, что кто-то ещё могут так звать”. Пёстрый вихрь воспоминаний медленно складывался в причудливый паззл, не похожий на нынешнюю жизнь Александра. Собственный раскатистый баритон, разливающийся по лекционному залу, жонглирующий своими - не заученными из книг! - формулами. Купающиеся в щедром сентябрьском солнце ряды студенческих скамей. Старшекурсница на первом ряду - внимательная, сосредоточенная, стойкая перед потоком его фейерверка мыслей. Парфетка, как сказала бы матушка в далёком дореволюционном прошлом. - Александр Хауплард, тысяча девятьсот четвёртого года рождения? Ответом был скупой, немного растерянный кивок. Пробуждение от счастливых воспоминаний далось тяжелее иного утра в тюрьме. Комиссар язвительно подёрнула уголком рта, доставая из сумки планшет. Сталь голоса обратилась желчью. - Тридцать лет плюс шесть лет конвертантства, а ничего умнее придумать не смогли. Ещё бы Себастьяном Штрахе назвались - тогда эвакуация точно помахала бы хвостиком. Что-то в планшете было перечёркнуто яростным взмахом ручки. “Совсем как моя университетская Симолинь. Единственная несдержанность, которую себе позволяла эта зефирная викторианская барышня…”. Звонкое январское утро. Полушёпот экзаменуемых за дверью и жужжание ручек в аудитории. Всё та же старшекурсница - всё на том же первом ряду. Формулы без единой ошибки. Гладкие и точные примеры, как из лучших книг, прочитанных в аспирантуре. Идеально - но не сверх ожидаемого. “Боже, о чём я думаю? Мало ли в Трёх Европах эвакуационисток, размашисто чёркающих в протоколах?”. - Семейное положение? - Женат. У меня дочь… - Род занятий? “Нет, это наверняка не она. В той Симолинь не было ни грамма резкости. Она была мягкая. Тёплая. Нерешительная. Готовая расплакаться от малейшего повышения голоса”. Ответ полностью оправдал ожидания, но не превзошёл их. В тот день он пообещал себе ставить высший балл лишь за выдающиеся, удивительные во всех отношениях ответы. Ценой “идеала” было четыре с плюсом. Она напрасно говорила, что это несправедливо, что он оценивает не по критериям, что его подход ставит под удар что-то более ценное, чем розовые мечты об окончании университета с безупречным средним баллом. - Это всего лишь оценка. А вам давно пора повзрослеть и научиться проигрывать. “Готовая расплакаться - но не плачущая. Она была бы идеальной женой самурая - хрупкий цветок из несокрушимой стали”. - Торговый представитель фирмы… Комиссар недоверчиво вскинула бровь. - Простите, забылся. Журналист в Arbeiter Zeitung. - Интересно получается, - прикусила комиссар стальной клип “Паркера” с едва заметными фигурными насечками. - Ни на шаг в сторону базовой развилки. Это после шести-то лет обучения в верхних периодах! “Точно не она, хоть жесты и манеры так похожи. Та Симолинь не забыла бы. К сожалению или к счастью”. - После трёх, гауптфрау. Три года я учился, три - работал… Комиссар хищно прикусила губу и недоверчиво покосилась на Александра. - Где именно? Если организация серьёзная, могут помочь с эвакуацией. Хотя шансов на неё у вас не больше, чем у покойного канцлера. Александра охватила горячка осознания - колючая и распирающая изнутри. - Почему, га… комиссар? Я что-то не то сказал? “Когда же ты избавишься от привычки называть всех верхнепериодных “гауптфрау”? Знаешь же: советницы и инспекторши, что из спесивых, голову отгрызть за такое готовы. “За кого вы меня принимаете - за сопливую институтку или за выскочку из дремучей викторианщины?!”. А эта, судя по всему, из них”. - Отвечайте на вопрос. - Простите, комиссар. Высокий университет Всеобщего корпуса. Абрамовск, Соединённые Южные республики. Если это поможет протоколу… - Протокол уже ничего не спасёт. Вас тоже. Комиссар спрятала планшет в сумку и испытующе вгляделась в глаза Александра. “Молчи, не делай глупостей. Ты её разозлил своим “гауптфрау”. Дурак, даром что доктор экономики… Но ведь этому есть логичное объяснение - услышав её фамилию, я никак не мог выкинуть из головы ту самую студентку. Или не такое уж и логичное? С чего я вообще взял, что между той и этой Симолинь есть хоть малейшая связь? Я ведь убедил себя в том, что она - не та. Или не убедил? Разве можно в таких случаях полагаться лишь на теорию?”. Простите, гауптфрау комиссар, - от волнения с языка Александра сорвалось совершенное в своей раздражающей нелепости обращение, - вас не затруднит назвать ваше имя? - Анна. Если это как-то вам поможет, Александр Павлович Кардон. Как говорил один доктор экономических наук, “вам давно пора повзрослеть и научиться проигрывать”. И вдобавок - отвечать за свои поступки их последствия. Тридцать шесть лет ведь не шутки. Испуг сменился возмущением. Да какое право она имеет играть его жизнью? Разве её работа - не спасать оказавшихся в беде? А она смеет ему мстить, да ещё и глумится! И за что мстит - за четвёрку с плюсом! - Что вы имеете в виду? - Ваш порыв лезть на баррикады, вашу готовность пожертвовать академией, свободой и жизнью во имя идеи, вашу принципиальность, благодаря которой мы сегодня встретились… Хотите личную историю? Знаю, это против протокола. Но вы за сегодня столько раз нарушили его, что я уж точно получила моральное право похулиганить. Желчь уступала место куражу. В этом кураже не было, однако, ничего забавного и расслабляющего - от него становилось холодно в животе, а спину покрывали мурашки. - Когда вы в Абрамовске носились со своими формулами и концепциями, я мечтала вырваться в большой и светлый мир за пределами родины. Образование и карьера в академии казались мне тогда единственным приемлемым социальным лифтом. Я отдавала учёбе всю себя. Я подчиняла себя самым строгим и бессмысленным правилам академии. Я не теряла надежды, когда моя родина стала Южными республиками, которым РСФСР из жалости гумпомощь докидывал. И тут появились вы - со своим “на отлично знает только бог”, но при этом “это всего лишь оценка”. Всего лишь оценка для направления, на котором увешанные стипендиями и стажировками ранние пташки успеха заклевали бы до смерти девчонку, путь которой был устлан пеплом Аптекарского острова, вонючими больничными бинтами и письмами о проигранных конкурсах. Как бы то ни было и какие бы цели вы там перед собой не ставили, своего вы добились. Я сошла с дистанции. Я похоронила мечты об академии, набрела в тумане потерявшей ориентиры юности на эвакуационную службу… Слышали когда-нибудь, как хлюпает горло, когда из него вытаскивают фехтовальный штифт? Или, может, как пытается молиться чахоточный в агонии и как всё равно вместо “Отче наш” выдаёт сипение призрака и булькающий хрип? А как лопаются на улицу наружу от жара окна, когда вас уже оглушило взрывом? Александр жмурился, не в силах больше смотреть в обжигающе холодные глаза Симолинь. Он был прав - это была совсем не та Симолинь, которую он пытался очаровать своим молодым всезнайством. И не та, которую осадил, чтобы подтолкнуть к чему-то большему, чем институтская зубрёжка. Та Симолинь была убита. Вместо неё на свет появилась новая. Которую он и породил. - Вас эвакуирует Всеобщий корпус. Я передам им развилочные расчёты, медкарту и полицейское дело. Вынести это в мере вашей ответственности. - Благодарю, комиссар, - выдавил упавшим голосом Александр. - Но ведь… всё могло быть иначе? Симолинь поднялась с табуретки привычным полукниксеном и подплыла к двери, которую услужливо открыл конвойный. - Возможно. Засовы пролязгали свой финальный приговор.