Кто в твоих бедах виноват?

Симолинь, сжимая в руках керосиновую лампу, недоверчиво перешагивала через ступени канцлерского дворца. Год назад они были отполированы для торжественной присяги нового корпуса европейских советников - точнее, советниц, как обычно случалось в межвоенных периодах. Теперь на мраморе чернели засохшие лужи с характерным железистым запахом. По углам подступенков виднелись гнутые золотые колечки, обрывки воротников и манжет, густые клубки волос, обломки зубов, прилипшие к гладкой поверхности ногтевые пластинки. Один раз под ногой Симолинь хрустнула ручка - в конце концов, бывают же на свете ручки-тубусы с вязкими красными чернилами и украшением-набалдашником в форме ногтя с облезлым маникюром? Керосинка с трудом освещала лестничную площадку, загромождённую носилками под белыми простынями. Ткань плохо скрывала следы произошедшего днём: под ней проступали отпечатки перебитых кистей и предательски зияли распухшие воронки огнестрельных ран, обрамлённых синим форменным жаккардом пиджаков и юбок. Кто-то из медслужбы второпях не закрыл лицо совсем молоденькой советницы с фарфорово-бледным, кукольно очерченным лицом. Её светлые волосы прилипли к окровавленному лбу, простреленному со снайперской сноровкой. Советница вперяла теперь свой пустой взгляд в резной потолок дворца. На мгновение Симолинь почудилось, что она сейчас моргнёт, смахнёт волосы со лба, встанет… - Анна? Наконец-то ты здесь! Симолинь, подавив испуг от внезапного прикосновения обернулась и едва не уронила керосинку под ноги крепкой женщины в армейской гимнастёрке и галифе. - Нельзя поосторожней? Меня чуть приступ не хватил! - От приступа сегодня здесь никто не умрёт - если, конечно, Шушнигу не выпадет сегодня такая удача. Он на четвёртом этаже у Лисаневич: трясётся, как цуцик, едва-едва не рыдает и слова из себя выдавить не может. - Девять советниц вместе с канцлером положили, любой бы трясся. Над лестничной площадкой повисла тяжёлая тишина. Наконец Симолинь нерешительно дёрнула женщину за рукав гимнастёрки. - Надь, а свет скоро? - Как Лисаневич решит. Она в два часа всё обесточила, ещё и нестационарную шубировалку глушить приказала. Так что про дополнительные десять мест в эвакуационной квоте это я тебе дотрезвонила. - Спасибо. Да уж, десять мест - аттракцион невиданной щедрости! Мы и с этой подачкой кое-как тяжело раненых и малолетних из тюрем и Вёллерсдорфа выскребли. - Не кипятись, - надина ладонь легла на дрожащее плечо Симолинь. - Из петли ты уже достаточно народу вытащила, а остальные или пусть сами выкручиваются, или пусть сдаются на милость Корпуса. Не можем же мы из своего кармана каждому баррикадчику эвакуацию в верхние эпохи оплачивать? Ещё и по евростандартам. Бюджет не резиновый. - Если бы кое-кто не громоздил в Антверпене три корабля и не резвился потом на них четверть года в Южно-Китайском море… У Корпуса сама знаешь какая выживаемость. - Потому что он берётся эвакуировать там, где Европа нос сунуть боится? Они дошли до кабинета генеральной прогрессистки, напоминавшей больше блиндаж - с ящиками под дверью, сложенными на бок у стен шкафами и шубировальным аппаратом на высокой тумбе у окна. Надя, отпихнув ногой ящик, пропустила Симолинь. Та, полностью погружённая в свои мысли, молча прошла вглубь. Она пыталась понять, что будило в ней эту глухую злость - горькие воспоминания о собственной эвакуации через Корпус? Чувство собственной бесполезности? Тоска об упущенных возможностях рядом с доктором международных отношений, сегодня отбившей связь с верхними периодами от путчистов? - Расскажи лучше, как ты своего профессора убедила Корпусом эвакуироваться? Пустилась в объяснения об антверпенских кораблях и том, что у нас квота на эвакуацию с гулькин хвост? Симолинь помотала головой, вдыхая пыль и горячий воздух кабинета. - Так я только хуже сделала бы. Пустись я в это, я бы сказала профессору: так и так, весь мир против тебя, сам ты - жалкая песчинка в жерновах, и даже хороший добрый ответственный человек не в силах своим геройством это преодолеть? Я взяла огонь на себя. Он мне в университетские годы гладкий средний балл испортил. Я, дура, надеялась, что статус круглой отличницы поможет мне вырваться из моей дыры и воспарить к звёздам познания. Не знаю, какой Вильсон меня тогда покусал, но я, наивная эстонская девочка, со своим гражданством, двумя годами больниц за спиной и сотней евро в подарок от деканши верила в свою счастливую звезду и в то, что терпение и труд всех в порошок сотрут. До последнего курса, когда от всего тошнило и всё хотелось сжечь синим пламенем. Но за академию и мечты о ней цеплялась, как утопающий за соломинку. До встречи с Александром Павловичем. После него руки опустились окончательно. Даже на Керенский мост сил идти не было. Весь год как в тумане прошёл… - А потом всё образумилось, ты всё переоценила, как в красивых книжках, и решила отблагодарить? - усмехнулась Надя. - Чёрта с два. Я просто выполняла свою работу: облегчала участь таких, как он. Просто сделала всё, что в моих силах. Ты же сама знаешь: когда в твоих бедах виновата уйма причин, на которые ты едва влияешь, даже самый сильный опустит руки. Когда в твоих бедах виноват кто-то один, жить становится чуточку проще.