viii.

      Весна 1997       — С вас пять сиклей, мисс.       Гермиона заинтересованно мажет взглядом по стеллажам за спиной продавца, против воли цепляясь глазами за кричащие заголовки газет; провокационные слова жирным шрифтом врезаются в мозг, как одним махом забитый гвоздь.

«Люциуса Малфоя ждёт поцелуй дементора — восторжествовала ли настоящая справедливость?!»

      — Мисс?..       — Да-да, — прочистив горло, глухо отзывается Гермиона, наскоро вытягивая потрепанный кожаный кошелек из сумки. Глаза снова приклеиваются к бледному осунувшемуся лицу на газете. Кожа Малфоя-старшего напоминает ей молоко. И глаза — концентрированный ледяной металл, наглухо присасывающийся к обратной стороне сетчатки. Гермиона вновь несколько раз моргает, выпрыгивая из транса, и, кисло улыбнувшись, вежливо добавляет, чувствуя, как что-то намертво прикипает к газете. — И свежий выпуск Пророка, пожалуйста.       Старик за прилавком напоминает ей старую высохшую курагу, а уж когда недовольно кривится, местами обнажая беззубый рот, так и вовсе увеличивает желание покинуть это место как можно быстрей.       Дождь агрессивно бьется в окна.       Будто это не твоя работа, придурок.       — С вас пятнадцать сиклей, мисс.       Гермиона сощуривается, разглядывая тонкую, как папирус, бумагу. Чернила местами напоминают грязные несуразные кляксы, растекаясь сиропом по некоторым словам, и внутри Грейнджер начинает постепенно терпкими волнами разливаться негодование. За такие деньги она вообще должна читать глянцевый журнал!       Она нехотя протягивает оставшиеся монеты, чувствуя, как ноздри все отчетливее щекочет запах смрада и старости от озлобленного старика с крючковатым носом. Воздух в помещении густеет, когда лёгкий флёр тёмной магии продавца заползает Гермионе за шиворот, покусывая покрытую мурашками кожу, и, в конце концов, она спешно закидывает все купленное в бисерную сумку.       Скрежещущий звон ржавого колокольчика больно царапает барабанные перепонки.       Наше время       — Я искренне недоумеваю, профессор Макгонагалл, почему именно я должна заниматься этим делом.       Гермиона, закинув ногу на ногу, раздраженным взглядом сверлит её правую, испещренную морщинами скулу. Почему-то именно сейчас, в желтоватом освещении кабинета директора — непривычно чистом и чопорном, где положение каждого предмета вымеряно, кажется, линейкой, Грейнджер чувствует себя школьницей — самой обыкновенной школьницей, которой дали до скрежета в зубах несправедливый выговор.       Она раздраженно постукивает пальцами по мягкой обивке кресла, чувствуя, как в ней начинает закипать гнев, громко лопаясь своими бульбашками, подобно зелью, что оставили на огне и про которое благополучно забыли.       Макгонагалл сжимает тонкие сухие губы в ниточку и складывает руки в замок перед собой. Кажется, что все эти отвратительно знакомые стены давят на неё, сужая мир Гермионы до одной лишь чертовой директрисы, что походит на каменное неприступное изваяние.       — Я разговариваю сама с собой? — срывается Гермиона, плотно сжав челюсти. Внезапно в тонкой черной водолазке становится душно, как если бы тяжелая аура кабинета взяла её в тиски, больно сжимая своими клещами. В твёрдом намерении сплющить к чертям. — Профессор, я, конечно, все понимаю…       — Директор, — машинально исправляет Минерва, с абсолютно спокойным видом расправляя плечи. У Гермионы начинает дёргаться глаз. — Мисс Грейнджер, вы — единственный свободный профессор в эти выходные.       — Честно говоря, мне слабо верится, что…       — Не перебивайте, — раздраженно одергивает её Макгонагалл, ещё сильнее сжимая губы. Грейнджер едва подавляет в себе детское желание скривиться. — К тому же это дисциплинарное наказание шестых курсов. Это обязательно к выполнению, — женщина произносит последнюю фразу особенно четко, надавливая на «обязательно»; Гермиона изнутри пестрит ругательствами, пока злость бьёт шоколадным фондю. — Вы знаете, чем закончился их прошлый поход в Хогсмид.       — Они просто подрались, — в тон ей отвечает Гермиона. Ей хочет стряхнуть с себя происходящее, как ненужную пыль. — Даже не с участием магии. Это обычная подростковая потасовка. Это подростки, и они…       — Мне, — она делает акцент на этом слове особенно сильно, чем заставляет Гермиону мысленно и во всех деталях представить свое будущее увольнение, — пришлось выплачивать солидную компенсацию владельцу паба, где они соизволили подраться, — голос Минервы звучит, как битое стекло. Грейнджер слегка передергивает плечом, тем самым демонстрируя наглядную степень своего неудовлетворения, но слушать продолжает, прикусив язык.       Взгляд цепляется за позолоченные рамки портретов прошлых директоров. Сакденберг, Бёрк (Мерлин милостивый, она и при жизни всегда была с таким надменным лицом?), Андерклифф (он когда-нибудь просыпается? Смысл было делать портрет, если он даже слово не может выплюнуть? Идиоты), Крисворфи (он подозрительно похож на моего соседа-алкоголика), Эверард (у него нервный тик или он пытается мне подмигнуть?), Виндиктус Виридиан…       Надеюсь, я дойду до того, кто занимался планировкой третьего этажа…       — Мисс Грейнджер, вы вообще меня слушаете?       — Ну разумеется, директор, — с протяжным вздохом отзывается Гермиона. Осознание испорченных выходных начинает медленно её разъедать, подобно какому-нибудь кишечному паразиту. — Во сколько ко мне подойдёт Розье?       — Ближе к полудню, — отвечает Макгонагалл, а затем, ловким движением открыв ящик, вытаскивает оттуда свиток пергамента. — Вот список желающих. Будете их надзирателем. И прошу вас настоятельно проследить, чтобы они оказались в своих постелях до комендантского часа, — звучит строгий голос директрисы. Она деловито поправляет очки, сползшие на переносицу, и щурится, впиваясь в Гермиону своими настырными глазищами. От этого взгляда Гермионе хочется безостановочно чесаться, пока кожа не начнет спадать лоскутами. — Это понятно?       Грейнджер отвечает без тени улыбки:       — Да.       — Чудно, — Макгонагалл одобрительно хлопает в ладоши. — Можете быть свободны. Всего доброго, мисс Грейнджер. Вечно спящий директор недовольно приоткрывает один глаз, беспардонно пялясь на Гермиону. Та начинает чувствовать себя ещё более неудобно, подобно лишней аляпистой декорацией в пьесе.       Чёрт бы побрал этот кабинет.       — До встречи, директор.       Холодный сквозняк коридора нещадно бьет в лицо, и духоты, сковывающей её по рукам и ногам, как не бывало — Гермиона судорожно приобнимает себя за плечи, крепко цепляясь за уже измятый скомканный свиток, и во всех деталях представляет, как она будет погружаться в горячую пенную ванну с минуту на минуту.       Угрюмый, с вкраплениями едва видимой злости взгляд утыкается в почти пустой коридор — уставшие глаза механически заглатывают хрупкую ссутулившуюся фигуру в школьной мантии, что торопливо шагает и прижимает к груди небольшую кипу бумаг.       Гермиона, осознав, что он ещё её не заметил, решает первой подать признаки жизни.       — Доброе утро, Том, — она облизывает губы, подмечая, как он вздрагивает от её голоса, эхом ударившимся о каменные стены. — Ты в порядке?       Почему-то факт того, что Реддл старательно избегает с ней зрительного контакта, странно понурив голову и уткнувшись взглядом в пол, вызывает настороженность, трепетно зацепившуюся к его побелевшим от мертвой хватки паучьим пальцам.       — Доброе, — голос у него непривычно хриплый и глуховатый, как если бы его продуло. — Мне уже получше, спасибо.       Чувствуя неясную тревогу, Гермиона делает ещё один уверенный шаг навстречу, оглядывая спутанную кучерявую копну. Странно. Том всегда держит себя в полном порядке, насколько это возможно — чистая выглаженная рубашка, чопорная, но без единой пылинки мантия, старательно уложенные волосы.       Тут что-то не так.       — Ты идёшь в Хогсмид сегодня? Я просто пока что не видела список желающих, — Грейнджер неосознанно теребит тонкую золотую цепочку браслета. Нервозность паразитом сказывается на самообладании и маниакальном желании заправить прядь за ухо. Как последняя школьница.       — Нет, я… — он прикусывает щёку, явно желая добавить что-то ещё, но в итоге выдаёт краткое: — Нет, профессор.       — Ладно, — с проскользнувшим сомнением в голосе отзывается Гермиона. — В таком случае, — в горле опять застревает чертовый слизистый шар, мешая глотать, — хороших выходных, Том. На следующей неделе мы продолжим занятия. Если что-то, — она делает небольшую паузу, — что-то пойдёт не так — обязательно сообщи мне.       — Разумеется, профессор. — Грейнджер слышит его учащенное дыхание так ясно, что это самую малость пугает. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Словно высекли где-нибудь на подкорке.       Самую малость.       — Хорошего дня.       Гермиона моргает, и вот его уже и след простыл — лишь насыщенно-ядовитый аромат воска, впитывающийся в рецепторы, и неясная тревожность, щекочущая концы истончившихся нервных окончаний.       Это чувство поселяется в Гермионе ещё на последующие несколько часов, как медленнодействующий яд, приступивший к действию.

*

      Тому никогда не снился Хогвартс.       Но сейчас, смотря на старое полуразрушенное здание, служившее ему домом, его одолевают странные, непонятные ему эмоции. Окна, покрытые толстые слоем пыли, треснувшие стекла, паутины, что смешиваются между собой в большой белый комок; засохшие бурьяны, оставшиеся от богатой оранжереи мисс Стебль, земля, поросшая сорняками, старые скрипучие трибуны стадиона.       И ни одной живой души.       Эта тишина его пугает — ни малейшего дуновения ветерка, ни метлы, со свистом рассекающей воздух, ни малейшего звука от ржавых знакомых ворот, что бесшумно закрылись за спиной.       Том на подкожном уровне чувствует, что это сон, поэтому, игнорируя тревогу, жужжащую на подкорке сознания, делает неуверенный шаг вперед, облизывая пересохшие губы.       Здесь нет какой-то конкретной температуры. Кажется, что здесь даже нет солнца — лишь тоскливое лондонское небо и клочок выжженной безжизненной земли, что едва удерживает на себе груду бесполезных камней.       Том медленно переводит взгляд на свои голые ступни — несмотря на рой маленьких камушков и клубы пыли и грязи, они по-прежнему чистые, что лишний раз доказывает нереалистичность происходящего. Но это странное чувство, лижущее позвоночник, порождает горячее красное месиво сомнения в солнечном сплетении. Он сглатывает, неосознанно шевеля пальцами на ноге.       Ничего не чувствует.       Взгляд снова упирается в приветственно открытую дверь.       Это просто сон, — твердит себе Том. Каждый его шаг тягучий, медленный, неуверенный, как вязкий кисель. — Просто сон.       Замок даже не обладает такими чудодейственными свойствами, коими обладает при жизни — ни малейшей реакции на приближение волшебника. Казалось, что кто-то поставил мир на паузу, заставив все окружающее намертво прикипеть к земле, застыть, как желе, и только Том выбивается из этой системы, как лишний пробел между двумя словами.       Несмотря на мнимую уверенность, что столь же хрупка, как и паутина, он осторожно заглядывает в проём, борясь с желанием втянуть голову в плечи. Пусто.       Дёсна почти чешутся от “Кто здесь?”, что корчится на языке, но Том благоразумно молчит, поджав губы, и неосознанно сжимает руки в кулаки.       Когда он минует дверной проход, то не чувствует ничего — ни дрожи, медленно ползущей по позвоночнику, ни волосков, ставших на затылке дыбом, и почему-то искусственность и мертвость происходящего бьет по Тому похлеще знаменитой железной линейки мадам Коул.       Глаза неспешно исследуют каждый миллиметр открывшегося коридора, пока к голове прилипает мысль — это действительно его Хогвартс, только очень-очень старый и опустевший, хоть и изученный вдоль и поперек.       Ну и куда ему пойти?       Том закусывает губу, раздумывая, что бы он хотел увидеть. Где он ещё не был.       Эта мысль похожа на точный выстрел в висок.       Он против воли поднимает голову, упираясь взглядом в заросший плющом потолок с обвалившейся штукатуркой.       Комната мисс Грейнджер.

*

      — Все на месте? — студенты переговариваются между собой так долго и громко, что у Гермионы уже начинают болеть связки от постоянных криков. — А ну закрыли рты! Идиоты, — раздраженно бормочет себе под нос, сверяясь со списком.       Если кто-по потеряется по пути, Гермиона особо скучать не будет.       Осень агрессивно заявляет о себе ледяным ветром и хрустом листьев под ногами, что изредка напоминают кости. Тут и там чавкает полузамерзшая грязь под глупый неразборчивый лепет студентов, что после разносят её некрасивыми вонючими следами ботинок по всему замку.       Грейнджер поплотнее укутывается в шарф.       — Все помнят, где мы собираемся в восемь? — она хочет, чтобы её голос звучал более убедительно и уверенно, а не так, будто она чертова упаковка кетчупа, из которой выдавливают последние соки. — Если кто-то не явится…       — Мы помним, — нагло перебивает её какая-то гриффиндорка и закатывает глаза. — Пойдёмте уже, профессор.       Гермиона смеряет толпу своим фирменным строгим колючим взглядом, но, в конце концов, вздыхает, разворачиваясь к студентам спиной и отправляясь в небольшой путь.       Вечер для прогулки они выбрали воистину отвратный. В такую погоду нужно сидеть в гостиных и в ус не дуть, поигрывая в карты и попивая тайком поставленное сливочное пиво, а не переться против сильных порывов ветра в какую-то глушь просто потому, что среди запаха пота и таких же пьяных глаз жизнь видится веселей.       Грейнджер почти с тоской вспоминает свой убогий, но хотя бы тёплый кабинет.       Минуты сливаются в одну, время течёт плавно, беспрерывно, пусть и с несколькими помехами. На мгновение Гермионе кажется, будто она впадает в транс — только и делает, что смотрит вперед, чувствуя, как мир сжимается. Все дремлет себе, как всегда, посапывает, изнашивается понемногу, а Гермиона потихоньку входит в состав этой густой субстанции под названием время, шагая уже скорее механически.       — Мы почти пришли, — шепот возбужденных подростков долетает до неё ошмётками. — Пойдем первым делом в Мётлы, что думаете?..       Несколько верхушек домиков, выстроенных в ряд, вполне сочетаются своим внешним видом с грязным серым небом над их головами.       — Здесь мы с вами расстанемся. — Гермиона прокашливается в кулак, прежде чем снисходительно продолжить хриплым голосом: — На время, конечно же.       Студенты, по-видимому, вообще её не слушают, во всю глазея на освещенные желтоватым светом глазницы пабов. Грейнджер прикусывает внутреннюю сторону щеки, подавляя мимолетную вспышку злости.       — Хорошего времяпровождения, — её голос походит на скрежет металла, но Гермиона шустро отбрасывает эту мысль, круто разворачиваясь и шагая в Кабанью голову. Она не чувствует ни рук, ни носа, а щеки неприятно колет; осознание того, что это только осень, елозит в мыслях, напоминая, что может быть еще холоднее.       Гермиона даже не подозревала, как сильно она отвыкла от здешних жестких морозов. Как у них вообще шевелится язык в такую погоду?       Грейнджер искоса кидает взгляд на стойку — сегодня, слава Мерлину, видимо, не смена того дурацкого бармена с красной банданой и перекошенным лицом.       Когда она улавливает несколько знакомых лиц своих студентов, то налёт неловкости множится надвое.       Гермиона и сама толком не особо понимает, каким образом планирует коротать последующие три часа — и ей нужно быть трезвой по истечении времени, — но небольшая кружка сливочного пива и ветхий столик в самом уголке паба вполне себе удовлетворяет её текущие желания.       Здесь значительно теплее, чем на улице, и Грейнджер даже не может объяснить столь резкой перемены — то ли все дело в каком-то особенном заклинании, то ли в количестве людей на один квадратный метр в помещении. Ноздри щекочет запах пота и перегара.       Напротив неё, к удивлению, место пусто, и это настолько ей напоминает…       Гермиона сглатывает.       Напоминает.       Весна 1997       — Почему именно Кабанья голова, Гарри? — возмущается Гермиона, с придиркой во взгляде оглядывая свой стул. — Чем тебе не нравится…       — Пожалуйста, — прерывает её Поттер, смотря перед собой. Руки сцеплены в замок, одна нога бесконтрольно скачет туда-сюда, как у законченного невротика. Гермиона никогда его не видела таким. — Давай не сейчас.       Она закусывает нижнюю губу, в попытке подобрать подходящее слово.       Таким потерянным.       Очки сползли на переносицу, глаза уставшие-уставшие, будто за эти жалкие несколько часов, что её не было сегодня, он успел постареть на десяток лет. Волосы взлохмачены ещё больше, чем обычно, ногти обгрызены почти под корень, отчего Гермиону на мгновение передергивает; Гарри кажется ей тусклым, и эта мысль прикипает к ней так сильно, что она едва не впадает в ступор, тупо его разглядывая.       — Ладно, — стул под её весом по-старчески скрипит, пока Поттер отхлебывает глоток пива из своего стакана. — Что там у тебя? — мысль о непрочитанной газете навязчиво ползает на периферии сознания. — Мы здесь надолго?       — Не думаю, — отзывается Гарри, нервно постукивая по поверхности столика. А потом, сделав небольшой вдох, словно бы намереваясь с кислородом заглотнуть ещё и смелость, неслышно выдает: — Джинни беременна.       Гермиона моргает.       Несколько секунд она просто смотрит на него, ожидая, наверное, какого-то продолжения. Легкого смешка, громкого восклицания "да это шутка была, ты чего!", искривленную пародию на её ошарашенное лицо, но точно не молчания. В пабе продолжали переговариваться люди, а бармен травить несмешные анекдоты, только вот почему-то тишина между ними казалась гробовой, как если бы… Как если бы их поместили в какой-нибудь вакуум.       Гермиона, пребывая в несвойственном ей шоке, выпаливает прежде, чем успевает обдумать:       — Ты шутишь?       При виде ещё более помрачневшего Гарри, который с ещё большей изобретательностью начинает избегать с ней зрительного контакта, она мысленно дает себе подзатыльник. Он выглядит угрюмее самой свинцовой тучи Лондона.       — Нет, — три буквы походят на гвозди, насильно вытаскиваемые из горла. — Нет, Гермиона, я не шучу.       — А Джинни…       — Джинни приняла решение оставить ребенка, — Гермиона в ответ на его реплику лишь хмурится. Шестеренки медленно, но верно возвращаются в привычный режим.       — Джинни? — неверяще спрашивает Гермиона. Диссонанс кажется ей каменной плитой. — Она мечтала быть звездой квиддича, Гарри. Она даже не закончила школу. Она даже не на последнем курсе.       — Я знаю, Гермиона! — срывается Гарри, зарываясь пятерней в волосы. Та тут же умолкает. Казалось, его лицо было исписано глубокими бороздами отчаяния, что цепко сжимали горло. — Но… она, — он делает глубокий вдох. Гермиона благоразумно молчит, сверля взглядом его потускневший с годами шрам на лбу. — Она переговорила с Молли, и… — он сглатывает. Она отстраненно подмечает, как судорожно дергается его кадык. — Там странно все вышло. Не разговор, а дебаты какие-то, — губы дергаются в кривоватой полуулыбке. — Короче, они все хотят, чтобы мы оставили ребенка. Говорят, что будут помогать. Деньгами. И с ребенком. Со всем, — учитывая, с каким взглядом он это говорил, Гермиона поняла, что он успокаивает скорее себя, чем её — по-прежнему тихую и плавающую в собственных домыслах. — И Джинни, наверное, тоже хочет оставить. Ну, – он делает паузу, окончательно уйдя в себя, — ребенка.       Наверное.       — Гарри, а ты уверен…       — Я ни в чем не уверен, Гермиона, — голос Гарри звучит настолько устало, что она моментально проникается к нему жалостью. — Я думал, что ты сможешь дать, ну, совет?       — А Рон в курсе? — вместо этого интересуется Грейнджер, нахмурив брови.       — Пока нет.       — Не знаю, насколько сильно ты хочешь услышать моё мнение, Гарри, — Гермиона прочищает горло. Скорее всего, он ждёт от неё поддержки и дополнительной уверенности в своем недовыборе. — Но Джинни, она… — закусывает губу. — Она мечтала всю свою жизнь связать с квиддичем, а не материнством. Она не готова, Гарри, ты это понимаешь? Вы слишком молоды. Без образования, без явного желания, без достаточной ответственности. Завести ребенка не ровно завести общую кошку. Да вы даже вместе не жили, Мерлин! — она устало потирает переносицу. — А как же Хогвартс, Гарри? Как вы планируете его заканчивать?       — Молли сказала, что они что-нибудь придумают. Переговорят с директором, позвонят…       — Придумают что? — раздраженно спрашивает Гермиона. — Как сдавать ЖАБА и рожать одновременно? Пригласят комиссию в родильную палату? Это же бред, Гарри, и ты это знаешь. — Она качает головой, а после, вздохнув, находит его ладонь и слегка сжимает, прежде чем уже тише и спокойнее произнести: — Я беспокоюсь за тебя и за Джинни, Гарри. И я знакома с вами обоими достаточно, чтобы сказать — вы не готовы стать семьей. Посмотри на меня, — звучит её просящий настойчивый голос. Поттер нехотя поднимает на неё свои замыленные безысходностью глаза. — Можешь ли ты с точностью утверждать, что эта ошибка будет заслуженно стоить трех разрушенных жизней?       Наше время       Я настолько отчаялась, что иду в Сладкое Королевство после кружки пива. Не такого будущего я для себя ждала.       Приторный сладкий запах и аромат теста застывает в воздухе, как цемент. Вокруг входа стоят несколько подростков, о чем-то неслышно переговариваясь и смеясь. Какой-то парниша активно что-то рассказывает своей однокурснице, размахивая руками во все стороны, как чертова мельница, а та неестественно громко смеется, запрокидывая голову назад. Липкий леденец прилипает к её волосам, отчего Гермиона страдальчески морщится.       Но внимание привлекает другое.       Неподалеку от неё доносится жалобное звяканье колокольчика от одного из мелких магазинов, на что Гермиона инстинктивно поворачивает голову в сторону звука.       Зрачки тут же расширяются.       Возле входа стоит, натянув капюшон на голову, знакомая щуплая фигурка, до боли напоминая ей одного знакомого ученика. Бледные, слегка покрасневшие от минусовой температуры пальцы быстро, почти нервно копошаться по карманам, как если бы он был воришкой, укравшим что-то из магазина, и сейчас лихорадочно толкал это все в любые возможные места.       Кудрявая прядь, словно единственный пазл, не вписывающийся в картину, торчит из-под капюшона мантии.       Гермиона сощурилась, желая подтвердить собственные догадки.       Зазвучала неторопливая россыпь шагов, утопающая в осенней грязи вымощенной тропинки, и по телу тут же прошел разряд тока, когда Грейнджер заметила, как сильно он напрягся при этом звуке. Она замедлила темп, сверля неподвижную фигуру взглядом — та напоминала Гермионе мышцы, напряженные до предела. Как кулак, вот-вот готовый к удару, как чрезмерные натянутые струны скрипки. Словно бы некто в их небольшой образовавшейся игре был дичью, преспокойно гуляющей по лесу, но внезапно услышавшей приближения хищника.       Гермиона вовсе остановилась, ожидая от него дальнейших действий.       И тут это произошло.       Они столкнулись взглядами.