ix.

      Столкновение ощущается как речь, которую гнусавым голосом орёт ведущий в громкоговоритель.       На старт…       В беспросветных глазах напротив ужасом разгорается узнавание.       Внимание…       Судорожно дёргается кадык. Такое впечатление, словно кожа, что и до этого была белой как мел, от возбуждения, грязно сцепившегося со страхом, стала ещё тусклее. Серой как у мертвеца.       Гермиона понятия не имеет, что ей делать — остановившись, она будто наступила на мину. Взгляд Тома чувствовался как сильный, не поддающийся контролю хлесткий водоворот — Грейнджер не могла, наконец, вынырнуть из-под толщи воды, беспомощно наблюдая, как течение заносит и её.       Обветренные губы профессора приоткрываются.       Марш!       Ну конечно, черт возьми, он побежал.       Да начнётся игра!       Грейнджер отстраненно наблюдает за ним, выпав из транса. Он разорвал зрительный контакт и побежал как какой-нибудь воришка, пойманный с поличным, но все еще надеявшийся избежать наказания. Мантия, слегка присыпанная моросящим дождем, развевалась сзади, норовя упасть; одна пуговица отлетела, и теперь она держалась лишь на добром слове вперемешку с адреналином, который расплавленным огнём бежал по венам.       Грейнджер беспомощно чертыхается, раздраженно сверля взглядом стремительно удаляющуюся черную точку, прежде чем с глубоким ненавистным вздохом сорваться…       И побежать следом.       Она понятия не имеет, как, должно быть, прямо сейчас странно выглядит со стороны — растрепанная, раскрасневшаяся и бегущая куда-то вперед. Было бы, конечно, замечательно не опоздать на грандиозное воссоединение в восемь часов, но Том, непонятно откуда взявшийся и с дикой паникой в глазах линяющий в сторону Запретного леса, вызывает куда больше вопросов.       Холодный вечерний воздух больно царапает легкие.       Интересно, её будут винить в его гибели, если Тома насмерть затопчут кентавры?       Онемевшая красная рука тянется ко внутреннему карману мантии.       — Том! Мистер Реддл! — звучит её сиплый голос. Даже сощурившись от сильных порывов ветра, она видит, как сильно он вдавливает голову в плечи от её злобной интонации. — Немедленно остановитесь! Да чтоб тебя, — бормочет она себе под нос. — Ступефай!       Ей же не нужно будет выплачивать штраф за нападение на ученика?..       Гермиона изнеможденно прикрывает глаза. Промахнулась.       — Ученикам запрещено сейчас ходить в Запретный лес! Ещё один шаг, — её голос сливается со свистом ветра. Лёгкие горят, горло саднит от крика; полурасстегнутая мантия позволяет колючему холоду заползти под свитер. — И я вычту пятьдесят баллов со Слизерина!       Ну же, давай, — мысленно стонет Гермиона, — это был мой последний козырь.       Ступни начинают покрываться предательски мозолями из-за не предназначенной для бега обуви.       О, да.       Грейнджер против воли растягивает влажные от слюны губы в победоносной улыбке, уткнувшись облегченно-довольным взглядом в его сутулую спину. Наконец-то.       Неслушающими от холода руками она поправляет подаренный кем-то маггловский бежевый шарф, поплотнее закутывается в мантию. Холодная древесина палочки знатно бьет по разгоряченной коже ребер, но Гермиона молчит, терпит, вперившись выжидающе-настороженным взглядом в по-прежнему стоящего Тома. Он словно прирос к этой грязи, кляксами размазанной по тропинке; окаменел в одно мгновение, как если бы до него действительно долетело обездвиживающее в процессе погони, и почему-то отсутствие его реакции Гермиону пугает куда больше, чем следует.       Напряжение сковывает мышцы.       — Том! — Грейнджер недоуменно сводит брови. — Ты меня слышишь?       Когда он оборачивается к ней лицом, в её голове промелькает сравнение Кая из сказки про Снежную Королеву — темные кудри местами мокрые, придавая ещё более растрепанный вид. Слизеринский галстук значительно ослаблен, волосы пушатся из-за чрезмерной влажности, и лишь алеющий румянец, стремительно расползающийся на светлой молочной коже доказывает Гермионе, что перед ней все ещё стоит человек.       — Да, — из его рта вылетает облачко пара. — Я вас прекрасно слышу, профессор.

*

      — Значит так, — Гермиона прокашливается в кулак. — Я не сомневаюсь, что это, должно быть, крайне увлекательная история, раз ты нарушил школьные правила, пренебрег наказанием шестого курса и поплелся в Хогсмид в одиночку, наплевав и на меня, и на собственных однокурсников.       Том, идущий плечом к плечу, лишь молчит, многозначительно поджав губы.       Просто замечательно.       — И попытался сбежать в сторону Запретного леса, что также запрещен для посещения остальных, — в голове по-прежнему не укладывается, что это сделал Том. Не какой-нибудь школьный хулиган, у кого наказаний и замечаний больше, чем оценок за всю историю обучения, а Том — вечно прилизанный во всех смыслах мальчик и зазнайка до мозга костей. Вопрос “почему” в голове похож на раскат грома. — Но у меня сейчас нет ни времени, ни желания тебя слушать.       Реддл, как и прежде, молчит, бесцветным взглядом сверля такой же бесцветный асфальт. Где-то на фоне маленькие капли дождя со звоном ударяются о небольшие мутные лужицы.       — По идее, — Гермиона делает на этом слове чрезмерный акцент, — я действительно имею полное право снять со Слизерина пятьдесят очков. — Том дёргается. Гермиона удовлетворенно хмыкает в своих мыслях. Опозорить Слизерин на пятьдесят очков — что может быть хуже?! — Назначить ещё одно наказание курсу. Назначить наказание лично тебе, — лениво продолжает Грейнджер, но надтреснутый мальчишеский голос тут же перебивает:       — Не надо, профессор. — Когда она поворачивает голову в сторону Тома, сталкиваясь с ним глазами, ей кажется, будто её засасывает трясина. — Пожалуйста.       Гермиона уже порывается открыть рот, дабы уточнить, какой именно из пунктов вызывает в нём такое отторжение, но Реддл, словно весь её вопрос был написан красными чернилами на лбу, напряженно добавляет:       — Наши занятия, — он сглатывает. — Пожалуйста, не убирайте наши дополнительные занятия с Патронусом, профессор.       Гермиона захлопывает рот, нахмурившись.       Том жадным умоляющим взглядом поедает её правую скулу.       Когда звучит её ровный голос, он ощущает, что птица, до этого больно бьющаяся крыльями о ребра, клюет прямо в горячий пульсирующий орган.       — Я не применю ничего из вышеперечисленного, Том, если ты расскажешь мне правду.       Дрожащий уголок губ дергается в кривой полуулыбке.       — Ну разумеется, профессор.

*

      Гермиона не отрицает того факта, что, возможно, прямо сейчас она совершает огромную ошибку.       Но Том… Том видится ей загадкой. Неизведанной материей Космоса. Очередной задачкой, где нужно найти переменную Х.       А, как известно, единственное, что способно было перечеркнуть репутацию и здравый смысл Гермионы Грейнджер, было любопытство. Детское, неуемное и абсолютно непонятное остальным.       Для неё Том походит на экзотическую зверушку в зоопарке, которая по мере экскурсии удивляет тебя все больше разными фокусами. Ты жадно пытаешься всматриваться в её движения, намереваясь найти ответ на вопрос как, но не можешь — анализ в конечном итоге дает сбой, цифры между собой не сходятся, и ты испытываешь маленький, но острый и болючий укол раздражения. С этим же раздражением ты поворачиваешься к экскурсоводу, покупая новый билет и продлевая экскурсию, и продолжаешь также ненасытно всматриваться в существо позади стекла, не замечая, как оно начинает всматриваться на тебя в ответ.       Когда слишком долго всматриваешься в бездну…       Гермиона сглатывает.       В начале все было просто. Том казался ей открытой книгой, которую даже толком читать не надо — так, лениво мазнул взглядом по содержанию и понял все без лишних комментариев.       Но когда ты моргаешь, названия глав чудесным образом начинают меняться. Это подстегивает маленький клочок интереса, что, как зажженная спичка, заставляет раскрыть книгу снова, пока в голове юлой крутится «сюжет изменился».       Автор, бесспорно, смог удивить.       Реддл в её сознании предстает если не странным, то точно противоречивым — он беззащитен, как чертов олененок на оживленной трассе, но в то же время шипит, когда протягиваешь ему руку. Ужас при нарушении правил на его лице кажется предсказуемым, как радуга после сильного ливня, но не тогда, когда он плюет на все условности и бежит в совершенно противоположное направление от Хогвартса.       Она искоса кидает на него взгляд. На обратном пути в замок он идёт с ней в гробовом молчании, понурив голову. Сейчас он напоминает провинившегося котенка, которого ткнули мордой в собственные фекалии.       Но несколько минут назад, бросившись наутек в сторону Запретного леса, он напоминал ей нечто совершенно другое.       Гермионе до зуда в костях хочется вскрыть его голову и, наконец, просмотреть весь тот хаос, что там творится, потому что желание его понять оказывается куда сильнее угрозы увольнения из-за невыполнения служебных обязанностей.       Она в задумчивости закусывает нижнюю губу.       Том в некотором роде самый редкий экспонат, которого она встречала. Абсолютно непонятный и бесконтрольный, предугадать действия которого становится все сложней.       Гермиона сглатывает, неосознанно скользя взглядом по острому шпилю Астрономической башни. Позади нее болтает рой студентов, раздумывающих, как им стоит провести оставшийся вечер.       Что же.       Программу своего она уже продумала.

*

      За окном ослепительно сверкает молния, похожая на щупальца.       — Ну, — Гермиона складывает руки перед собой в подобие пирамидки. — Рассказывай.       Ну же, — мысленно стонет Гермиона, — неужели и здесь мне придётся все вытаскивать из тебя клещами?       Прошло ровно десять минут с того времени, как Том явился на порог её кабинета и уселся ровно напротив профессорского стола.       И столько же времени прошло в гнетущем давящем молчании.       Он просто смотрел куда-то сквозь неё, витая в собственных мыслях, а Гермиона прямо и ясно смотрела на него в ответ, тем самым вынуждая говорить. Но он все молчал, по-прежнему помятый, с невысохшими волосами и измятой рубашкой, помятый, как выкинутый из гнезда птенец, а Грейнджер слишком боялась на него давить открыто, как если бы он был легким воздушным мыльным пузырем, на которого дунь — и лопнет.       Гермиона неловко прокашливается в кулак.       Том, словно по щелчку, тут же выпадает из транса — смотрит на неё своими непроглядными глазами, закусив губу, и явно думает о чем-то своем. В глазах тлеет растерянность, пальцы незаметно сжимаются в кулаки, противная, особо вьющаяся прядь спадает прямо на лицо.       Гермионе до зуда в костях хочется откинуть её назад.       — Я ничего не крал.       Четыре слова, тринадцать букв и режущая слух нервозность.       Его голос напоминает Гермионе расстроенное фортепиано.       — Чудесно, — губы уже начинают болеть от постоянного использования их в качестве закуски. — Что именно ты не крал?       Она заинтересованно утыкается взглядом в его наморщенный лоб. Брови сведены на переносице, кадык напряженно дергается при глотательном движении. Мышцы уже, наверное, ноют из-за такого каменного парализованного положения, но Том все так же помалкивает, раздумывая над ответом, и происходящее, к её и без того нарастающему ужасу, возрождает в ней азарт.       Как если бы Том был очередным уровнем в игре, который нужно пройти.       — Я никому не скажу, — мягко произносит Гермиона, наклоняясь чуть ближе. Она вкладывает в интонацию всю мягкость, на которую способна, пока Том излишне внимательно вглядывается в её лицо. Это становится почти жутким. — Ты слышишь меня? Мне нужна лишь правда. Ничего больше.       И медленно отстраняется.       Звон цепочки её золотого браслета сравним с оглушительно громкими колоколами церкви.       —Хорошо, я… — в горле неожиданно пересыхает. — Я покупал свечи.       — Допустим, — Гермиона утвердительно кивает. Том, кажется, ещё больше сжимается, напоминая комок воспаленных нервов. — Почему ты не пошел вместе с нами?       В голове юлой вертится обрывочная фраза Билли, услышанная в одном из разваливающихся коридоров приюта: лучшая ложь — наполовину рассказанная правда. Он помнит, с каким сквозящим пафосом в интонации Билли изрек эту мысль, лениво поглаживая своего убого костлявого кролика, а остальные мальчики с важностью в голосе поддакивали, провозглашая Билли гением мысли.       Том тогда стоял за углом, задержав дыхание, и дрожал в страхе, что его вот-вот застанет мадам Коул за подслушиванием.       Лучшая ложь всегда полуправда.       — Я хотел пойти в одиночестве. В последнее время, — он нервно теребит рукав мантии, — у меня не задалось общение с однокурсниками.       Промелькнувшая жалость в её взгляде похожа на кипяток, ошпаривающий внутренности.       — Тебя, — сердце делает кульбит, — тебя кто-нибудь обижал?       Том покачивает головой.       Внутри он кричит, заливаясь слезами, издевательски бормоча себе под нос “ещё кто кого обидел”, чувствуя, как трещат по швам собственные крупицы выдержки. Глупый Том сам виноват.       Снова.       Он солгал, обидел ближнего, нарушил школьные правила и предал светлый образ профессора Грейнджер своим…       Осознание все жалит и жалит изнутри.       Своим... рукоблудием.       — Ладно, — Гермиона тяжело вздыхает, мысленно делая пометку отложить разговор о взаимоотношениях с однокурсниками на потом. — Что ты купил?       Лучшая ложь всегда полуправда, лучшая ложь всегда полуправда, лучшая ложь всегда полуправда…       — Свечи, — профессор озадаченно хмурится. — Небольшой набор.       — Только не говори мне, что собирался исповедаться, — Гермиона издаёт короткий звонкий смешок, пока кончики ушей Тома начинают подозрительно алеть. — Не сочти за то, что я лезу не в свое дело, но как твой профессор, — она выделяет это слово особенно явно; «твой профессор» кажется Тому сладким свежевыжатым соком, — должна знать о возможных ритуалах, которые ты можешь захотеть провести. Не сомневаюсь в твоих способностях, правда, ты очень хороший волшебник для своих лет, но… Но все-таки дай мне знать, хорошо?       — Ничего такого, профессор. — В своей простоте он выглядит таким невинным, что Гермионе невольно хочется умилиться его щенячьим глазам, хоть нутром и чувствует этот тонкий, едва заметный нарост маски. — Очищенная энергия помогает мне лучше сконцентрироваться на учебе. Хотя, возможно, дело в запахе.       — Запахе? — переспрашивает Гермиона. В голове что-то щёлкает. — Каком запахе?       — Запахе церковных свечей, — Том уже жалеет о том, что вообще упомянул эту деталь. — Он напоминает мне приют, — облизывает губы. — Мы были обязаны ходить в церковь каждое воскресенье. Да и сейчас, впрочем, обязаны, — и с непринужденным видом пожимает плечами. Под краем стола, там, до куда зоркий взгляд мисс Грейнджер не достанет, судорожно сжимаются потные от напряжения пальцы. — Ничего нового.       — Раз это — ничего нового, — весьма резко обрывает его Гермиона, — то почему ты сбежал?       Мышцы слегка расслабляются.       Правде, оказывается, свойственно горчить.       — Я испугался.       Повисает неловкая тишина, ударяющая звоном по барабанным перепонкам.       — Испугался, — Гермиона повторяет за ним, как глупый заводной болванчик. Её пустой взгляд утыкается в бушующую молнию за толстым оконным стеклом. Капли размазанной жидкостью стекают куда-то вниз. — Ладно. Я надеюсь, — она вновь поворачивается к нему лицом, пока Том невольно зависает, натолкнувшись на россыпь родинок шеи. Низ живота проглатывает спазм; неожиданный разряд тока проходится по позвоночнику. — Я надеюсь, что ты рассказал мне правду.       Том усилием воли заставляет приклеить на лицо кривую улыбку-оскал.       — Разумеется, профессор.       Гермиона ещё с минуту смеряет его оценивающим взглядом, прежде чем постучать пальцами по древесине раритетного стола и нехотя выдавить:       — До комендантского часа десять минут. — Импровизированная мелодия приостанавливается. — Спокойной ночи, Том.       Он, не моргая, лелейно произносит в ответ:       — Взаимно, профессор Грейнджер.

*

      Это был худший разговор в его жизни.       Мантия, как плащ из какой-нибудь маггловской компьютерной игры, развивается за спиной, галстук безбожно сдавливает горло, как жгучая, больно царапающая кожу петля; россыпь шагов отталкивается от неприступных стен звоном оторванных пуговиц.       Ему катастрофически необходимо сделать то, ради чего он вообще затеял эту дурацкую спонтанную вылазку в Хогсмид. Он хотел умыть свою душу, на благих началах сбежав в деревушку, а в итоге вернулся к тому, с чего и начал — к стыду, плавившему внутренности, и вине, которая кусала пятки в кошмарах.       Ну почему именно он?       Рудольфус по-прежнему шарахается от него, как от какого-нибудь сатаниста — он усилием воли душит в себе этот отвратный смешок, потонувший в горьком сарказме, — а Розье пристально, не моргая за ним наблюдает, в глубине души лелея надежду на любой его промах. Том уверен — одно неверное движение, будь то сгоряча сказанное слово или нарушенный комендантский час, и все — его прихлопнут, как надоедливую мошку в директорском кабинете, а профессор Грейнджер будет в разочаровании прятать взгляд на перроне, отправляя его в убогий приют.       Если она вообще придёт, собственно, на этот перрон.       Эта мысль заставляет птицу снова клюнуть в сердце.       Во вторник у них опять очередное занятие, и Том выжег паяльником эту дату в собственной голове. Обвел в кружочек, как обводят какое-нибудь особо значительное событие ванильные сентиментальные девочки в своих личных дневниках, нарочито аляписто рисуя непонятные мордашки и клея пестрые розовые наклейки.       Ни того, ни другого у него нет, поэтому Реддл просто-напросто довольствуется тем, что имеет.       Иногда ему кажется, что лучше было бы, если бы она осталась там. Ну, на фотографии. В известных статьях, кричащих заголовках, мелких шрифтах, запечатавшись в изящной твердой точке на конце. Не вылезала бы из его головы, не покидала бы внушительную квадратуру мыслей, материализуясь прямо перед ним в каком-нибудь школьном кабинете.       Потому что Том знает, как это работает.       Священник как-то рассказал ему, что, мол, действительно отпустить грехи тяжело. Это как наркомания, говорит, только умноженная в сотни раз, а она, как ты знаешь, не лечится. Бывших наркоманов не бывает.       Вкусив нечто сладкое и запретное однажды, практически невозможно отказаться после.       Это практически не дает окончательно отрезать тоненькие белесые ниточки, удерживающие жалкое подобие надежды. Последняя напоминает труп или пожухлую листву, существующую, наверное, на чистой насмешке жизни. Эдакая безвольная марионетка, забавно дергающаяся в разные стороны, пытаясь зацепиться за постепенно тающие, вшитые в мозг заповеди.       Слизеринская гостиная встречает его вяло, если встречает вообще — так, кидают парочку косых взглядов, да продолжают дальше заниматься своими делами.       Том вновь вздрагивает от собственных мыслей.       Как будто бы ты пустое место.       Он перепрыгивает ступеньку через одну, чувствуя, как кровь противно шумит в ушах. Дверь в комнату мальчиков с едва слышным скрипом распахивается.       Почему-то именно в этот раз запах воска не приносит должного успокоения.