x.

      1997       Тому никогда не нравилось лето.       Он не любит ни чересчур звонкий смех остальных детей, ни палящий солнечный диск, выжигающий ядовито-зеленую траву под его ногами, ни нагретые до кипятка сидушки ржавых качелей, от которых визжат девчонки, что обожгли мягкое место. Ни малейшего дуновения ветра, максимум — периодические ливни, но после них становилось ещё жарче.       Создается впечатление, словно лето пытается его придушить своей жарой и оглушить духотой, настолько тяжело ему даются службы церкви в полдень. Большую часть времени суть речи и молитв вообще от него ускользает, как проточная вода, которую ребенок пытается отчаянно набрать в ладошки, но та все-таки вытекает сквозь пальцы.       Том не может сказать, что удовлетворен тем, как реагирует на определенную отметку градусника. Поначалу он вообще думал, что это с ним что-то не так — солнце и колоссальная влажность напоминали ему каменную плиту, больно сдавливающую грудину, — но позже, выкроив глазами священника и проморгавшись от пота, осознал — он не единственный чувствовал себя так, словно природа намеревается похоронить его заживо.       У Морфина — кажется, так его звали — было огромное раскрасневшееся лицо, вздутые поросячьи глазки, вызывающие, как говорила одна из уборщиц приюта, нездоровое желание поднести ладони к его лицу — ну, мало ли выпадут. Отросшая тёмная борода с проплешинами седины, горошины пота, точно кислотными язвами, покрывающие его лицо, и гнусавый, каркающий голос, которым он срывался на вечно голосящих детях. При взгляде на него Том всегда неосознанно ссутулится, — как только Морфин обнажает свой рот, переполненный гнилыми чернющими зубами, — совсем не под стать священнику — что-то внутри него горестно сжимается, как если бы от страха внутренние органы становились липкими и склеивались между собой в одно сплошное кровавое пульсирующее месиво.       Сейчас же Том и остальные дети покорно ждут начала очередной службы, топчась на небольшой убогой детской площадке. Мадам Коул и ещё одна тучная смотрительница, чьё лицо покрыто глубокими мимическими морщинами, великодушно стоят под козырьком церковной лавки, о чем-то переговариваясь и периодически разражаясь лающим смехом, который сливается с отвратительным старческим скрипом качелей, превращаясь в какофонию. На фоне обжигающего солнца и отсутствия головного убора, происходящее напоминает кипяток, оставляющий ожоги и плавящий мозги. Том сидит на лавочке, зеленая облупившаяся краска которой больно колет влажную от пота кожу, и старается не двигаться вообще. Чем больше движений, тем хуже ему становится.       Это сродни игре — дернешься, на секунду поверив, что вязкий горячий воздух действительно подарит тебе награду, и вновь попадешь в ещё большее пекло, чем было до этого.       Том знает, что подобным образом думать нельзя, но все же мысль стекает внутри черепной коробки так же, как и бисеринка пота снаружи.       Если бы в Аду была погода, то этой погодой, несомненно, стало бы лето.       Он бездумно пялится в сухую зеленую кляксу, которую остальные почему-то называют газоном, и старается коротать время путем пересчитывания надломленных травинок. Лениво мажет взглядом по земле, выискивая Бог знает что, стараясь создать иллюзию того, что поставил время на быструю перемотку.       Секунды переливаются в минуты, минуты слипаются между собой, а позже кучками превращаются в вязкий густой кисель, который все тянется и тянется, выжимая из присутствующих последние соки.       И любую влагу из организма.       Том вновь моргает, смахивая капельки пота с ресниц.       Сто двадцать три, сто двадцать четыре, сто двадцать…       Ладно, эту не считаю, она слишком зеленая…       Стоп. Что?       Том прослеживает легкое колыхание травмы, пялясь на мерцающую влажную чешую, как на второе пришествие.       Кажется, что кости зудят изнутри, настолько хочется протереть глаза и неверящим взглядом впиться в ползущее нечто.       Это… змея?       Лёгкая волна восторга захлестывает предсердие.       Том, не отрывая любопытного пожирающего взгляда, внимательно смотрит, как из пасти высовывается раздвоенный язык. Это же просто невероятно! Какая она… красивая?..       Лишь голый инстинкт самосохранения и чрезмерной настороженности заставляет его держать руки при себе, а не наивно протягивать их к змее. Из пасти вырывается шипение, которое, к неприкрытому удивлению Тома, складывается в мелодичные звуки:       — Жжжарко.       Реддл на мгновение цепенеет, тупо пялясь на змею во все глаза. Темные глаза на выразительном бледном лице так выделяются своим размером, что напоминают большие пришитые черные пуговицы.       Неужели она разговаривает?       — Да, — как-то неловко отзывается Том. Змея медленно поднимается и лениво поворачивает голову в его сторону, не забывая забавно демонстрировать язык. — Сейчас действительно очень жарко.       — Ты разззсговариваешшь?       Нет, это ты разговариваешь, — мысленно язвит Том, но тут извне прилетает:       — Чем это ты тут занимаешься, дрянной мальчишка?       И без того сухой рот начинает напоминать Сахару.       Том мгновенно подскакивает со своего места, лихорадочно поправляя одежду и причесывая волосы. Капля пота предательски стекает за шиворот.       Взгляд Морфина отдает пощечиной.       — Ничего такого, святой отец, — его голос слегка дрожит, но он изо всех сил старается казаться убедительным. Судя по презрительно сощуренным поросьячим глазам мужчины, выходит у него ужасно. Липкий страх скользит по позвоночнику. — Ничего, что бы стоило вашего внимания.       — А мне кажется, — шипит Морфин; его и без того злобное лицо искривляется в уродливой гримасе. Том судорожно сглатывает, — что ты предавался обрядам Сатаны.       Том намертво приклеивается ногами к земле.       — Ничего такого, святой отец, — повторяется Том; раскаленный воздух застревает комком в гортани. — Вы знаете, я бы никогда…       — Лжец! — во все горло вопит старик. Его подорванный истеричный крик привлекает внимание. Том чувствует каждый кусочек открытой кожи, на который беспардонно пялятся другие дети. — Ты, — он резко хватает его за шиворот; Реддл испуганно распахивает глаза, — будешь наказан. Тьфу, — хватка ослабевает и он сплевывает куда-то в бок. — Дьявольское отродье.       Он сжимается, как побеспокоенный ёж.       — Мадам Коул? — визжит священник. — Двадцать ударов этому мальчишке! И ещё сверху десять, — он стреляет в Реддла злобным взглядом, прежде чем кощунственно прошипеть: — за непослушание.       Весь оставшийся день Том на змею не смотрит.       Наше время       — Добрый день, мадам Пинс, — Том слегка склоняет голову. При его милозвучном ровном голосе жесткие черты библиотекарши разглаживаются, как мятое покрывало.       Она деловито поправляет золотую оправу очков морщинистой рукой.       — Добрый, мистер Реддл, — он мысленно морщится. Её голос напоминает ему старческий противный скрип этих же стульев в библиотеке. — Надеюсь, вы найдете то, что ищете.       Реддл предпочитает лишь скромно улыбнуться в ответ, усилив хватку на бесчисленных пергаментах, что отчаянно прижимает к грудной клетке. Ещё чуть-чуть и окружающие подумают, что они приклеенные.       А что? Вполне в его стиле.       Как только он отодвигает стул, усаживаясь в дальний угол библиотеки, то недовольно кривится от пыли, что щекочет ноздри. Том ненавидит грязь вокруг, но одиночество и тишина, изредка нарушаемая старческим сопением мадам Пинс, того стоят.       Он распрямляет плечи. Наверное.       Точным выверенным движением кладет книгу на пергаменты — его ждет эссе о змеях по магическим существам. Хагрид великодушно дал им выбор “поиграть” — кто какую бумажку вытянет с котла, о том и пишет. Реддл страшно расстроился, когда ему попалось нечто простое и примитивное, как бумсланг — неинтересно и скучно до ужаса, но задание есть задание, поэтому он собирается сделать это эссе дотошным до невозможности, использовав все факты, которые только существуют. Просто, но информативно.       В любом случае, у него будет больше времени подготовиться к сегодняшнему занятию с мисс Грейнджер, запланированному на вечер.       На мгновение он сжимает ладони в кулаки.       Нужно отвлечься. Не думать об этом.       И все будет в порядке.       Он неспешно раскрывает книгу перед собой, лениво перелистывая страницы. Глаза заглатывают каждый заголовок, мгновенно анализируя, пока он наконец не наталкивается на нужный ему раздел. Том инстинктивно облизывает губы, как если бы он был хищником, а знания, захороненные в выцветших пергаментах — дичь.       Бумсланг — ядовитая змея семейства ужеобразных. Единственный вид рода Dispholidus. В древности говорили, что они являлись наиболее “разговорчивыми” для змееустов и были наиболее склонны к волшебнику в качестве фамильяра.       Том хмурится. Глаза замирают на выжженом в сознании слове — змееуст, пока мозг лихорадочно перерабатывает полученную информацию.       В мире существуют обыкновенные змееусты?       Произнесение слова вслух отдает ознобом — он практически видит перед собой разочарованное лицо священника, что осуждающе качает головой. Нельзя так, Том, это дарование Сатаны…       Реддл сглатывает, раздумывая, как ему стоит поступить. Он всю жизнь избегал этой темы, вычленял из памяти обрывки из разговоров однокурсников, просто игнорировал то, что в нем жило — как если бы у него было три руки, но чисто из принципа он пользуется только двумя. Любопытство напоминает стремительно нагревающуюся воду с выходящими на поверхность бульбашками.       Лучшее решение проблемы — игнорирование её существования? Да черта с два.       — Ну, святой отец также говорил, что магия — это похождения Сатаны, — бормочет он себе под нос. — И он ошибся.       Том медленно поднимает голову, отвлекаясь от пергаментов, и задумчиво-настороженным взглядом сверлит книжные полки. Облизывает губы, слегка нервно барабанит пальцами по столу. От напряжения слизеринский галстук кажется ещё более тугим, чем обычно, напоминая импровизированную удавку.       Кто всегда умел разговаривать со змеями?       Мысли копошатся, сплетаются между собой в бесконтрольно шипящий комок, напоминая собой клубок обезумевших змей. Глаза пробегаются по скрипучим табличкам с именованием тематики стеллажей.       «ИСТОРИЯ ОСНОВАТЕЛЕЙ. ХОГВАРТС: НАЧАЛО.»       Понимание похоже на щелчок перед лицом.       Салазар Слизерин, конечно же.

*

      Гермиона отстраненно переводит взгляд на старый потрепанный сундук, стоящий в углу кабинета.       Эта школа настолько бездарна, что даже не может разобраться с собственной программой обучения.       Сегодняшний день буквально выел ей все мозги своими истериками Макгонагалл, посланцами из Аврората и даже парочкой мракоборцев, и все они отчаянно спорили о том, стоит ли включать дементоров в программу шестого курса. Гермиона искренне недоумевает, а в чем вообще тогда смысл использования Патронуса, если нет возможности проверять усвоенные знания на практике, но поджатые сухие губы Макгонагалл и её консервативное отношение к подобным вещам медленно отравляют существование.       Грейнджер все понимает — старая закалка, другая программа обучения и прочее, но, черт возьми, они же должны как-то развиваться, верно? Гермиона интереса ради заглянула в статистику других школ и сравнила, придя к неутешительному выводу — Хогвартс уже как четыре года стабильно на последнем месте.       Неудивительно, что у них проблемы с финансированием.       Вздохнув, Гермиона закусывает губу и откидывается на спинку кресла.       И что первокурсников с каждым годом все меньше. Остались лишь немногие представители чистокровной знати, и то, скорее из принципа и традиции, нежели из действительной любви к Хогвартсу. Остальные предпочли отдать своих детей в Дурмстранг или Шармбатон.       Хогвартс медленно, но верно разлагается.       Гермиона делает глубокую затяжку и с пустым взглядом выдыхает дым в потолок.       Гниет, если так будет проще. Она не вздрагивает, когда раздается очередной стук в дверь, а на несколько секунд прикрывает глаза, слегка искривляя губы в искрящемся приступе раздражения. Рывком привстает со своего места, отодвигает деревянный ящик и тушит сигарету в пепельнице, неосознанно прислушиваясь к сиплому уставшему голосу, ползущему к подорванным от постоянных возгласов барабанным перепонкам.       — Профессор? Можно войти?       Том.       Гермиона крепко сжимает челюсти, мысленно сетуя на свою безответственность.       Она едва про него не забыла.       Грейнджер устало потирает переносицу, прежде чем хрипло произнести:       — Проходи.       Дверь с противным высоким скрежетом открывается. Гермиона морщится, делая пометку в голове о том, что нужно обсудить небольшой ремонт кабинета с Макгонагалл.       Судя по виду Тома, явившегося на пороге, этот день выпотрошил его не меньше, чем саму Гермиону: измятая рубашка, ослабленный слизеринский галстук, заставляющий её слегка свести брови, взлохмаченные волосы, словно в них кто-то зарывался пятерней. Не выгляди он таким изможденным и бледным, а тоненькие переплетения голубых вен не прослеживались под тонкой кожей под глазами, Гермиона подумала бы, что, возможно, у него даже кто-то… появился?..       Это заставляет её нахмуриться ещё больше.       Если бы не слегка любопытный взгляд Тома, скользящий по её лицу, она бы, наверное, навряд ли вообще вынырнула из своей головы.       — Профессор?..       — Ты хорошо себя чувствуешь? — вырывается у Гермионы. Костлявые пальцы складываются в замок. Том следит за её действиями неотрывно, как будто она на каком-нибудь уроке показывает очередной фокус. — Если ты слишком устал, то мы можем перенести занятия.       Уголок его губ почти нервно дергается.       — Спасибо за беспокойство, профессор, но не стоит, — он со спокойным видом усаживается за первую парту. — Если мы все время будем переносить занятия, то ничему так и не научимся, — он безучастно склоняет голову набок. Холодный озноб лижет позвочник. — Вы, как я вижу, тоже устали за сегодня, — его взгляд медленно переходит к стоящему сундуку. — Это из-за дементоров, верно? Мы будем их сегодня использовать?       Гермиона хоронит тяжелый вздох в своей груди, прежде чем напялить на лицо кислую полуулыбку и выдавить:       — Директриса выступает против их использования. Завтра, — она кивком указывает на сундук, — он отправится обратно в Аврорат.       — Но это не имеет смысла, разве нет? — задает вопрос Том, вновь воссоединяя зрительный контакт. Каждый раз, когда их глаза соприкасаются, напоминает собой разряд тока. Словно кто-то столкнул между собой два оголенных провода. — Мы же не сможем полноценно практиковать Патронус.       — Я понимаю, — Гермионе не удается сдержать тяжелого вздоха. Пальцы белеют от увеличившейся хватки, пока лавина злости и непонимания вновь окатывает внутренности с новой силой. Дыхание невольно учащается, пока взгляд Тома притягивает крепко сжатые пальцы профессора, воспламеняя в нем первобытный азарт. — Но, к сожалению, такие вещи не в моей компетенции, поэтому…       Воздух в кабинете сгущается.       Гермиона продолжает что-то там говорить, методично сверля напряженным взглядом принадлежности своего стола, пока тихий голос Тома её не перебивает:       — Можно мы используем дементора на сегодняшнем занятии?       Грейнджер на несколько секунд замолкает, будто в черепной коробке цифры осыпались в горстку пепла, создав сбой, прежде чем механически выдать:       — Что?       — Можно мы используем дементора на сегодняшнем занятии? — вновь повторяет Том, покусывая внутреннюю сторону щеки. — Пожалуйста, — умоляюще добавляет он. Реддл видит, как все оттенки смятения прокатываются по лицу профессора, точно кадры из видеопленки фильма, поэтому надавливает ещё пуще, продолжая: — Я никому не скажу, клянусь. Всего лишь один раз. Он ведь завтра уедет, верно?       Гермиона не отрывает взгляда, но теперь в нем проблески почти жалящей на физическом уровне жалости.       — Понимаешь, Том…       — Я не говорю, что мы обязаны его использовать, — он ощутимо выделяет это слово. — Я к тому, что… что если у меня выйдет Патронус, — Реддл поднимает на неё свой взгляд. Грейнджер почти вылавливает нездоровый блеск, как дети в лагерях вылавливают бабочек сачками, — мы можем… попробовать.       Когда Гермиона в сомнении всматривается в его глаза, в надежде найти зрачок, она тонет.       Ей кажется, что Том заглатывает её всю, полностью и целиком, обгладывая кости через кожу. Засасывает в бездну своей головы абсолютно хаотично и бесконтрольно, а Гермиону внутри от этого лихорадит, кидает то в жар, то в озноб. Контроль и нужные слова вытекают из её рта, как песок меж пальцев, и она просто летит на дно, в ужасе глядя на чудовище напротив, что уже раскрыло красный огромный зев, чтобы её поглотить.       Пожалуйста, профессор.       Пожалуйста, профессор.       Пожалуйста, профессор.       Всё происходящее напоминает чертов транс.       Как если бы она была какой-нибудь чокнутой сектанткой, а Том — её негласным преводителем.       Во рту мгновенно пересыхает.       — Ладно, — Том моргает, растягивая губы в улыбке, а Гермиона чувствует отголоски лёгкого головокружения. — Мы попробуем.       Она вновь устало потирает переносицу, и, не глядя на Тома, произносит:       — Становись в центр класса и принимай стойку.       Одним механическим движением палочки парты снова оказываются у стен.       Раздается скрип стула и тяжесть шагов, сигнализирующих о движениях Реддла. Гермиона по-прежнему на него смотрит, вяло пытаясь сконцентрироваться на происходящем. В какой-то момент ей все кажется до ужаса, до полного изнеможения тяжелым — эта отвратительная плотная рубашка, под которой кожа покрылась испариной; этот плотный пиджак сверху с чопорными квадратными плечами; эти острые дорогие шпильки, больно впивающиеся в кожу головы; эти серёжки, подаренные Драко и оттягивающие мочку уха. Окружающий мир начинает походить на свинец, загруженный на её плечи.       И ей так отчаянно хочется сгорбиться.       — Я готов, профессор.       Гермиона несколько раз моргает, силой возвращаясь в реальность, и встает со своего места, ровной поступью приближаясь к Тому.       Тот стоит идеально — можно подумать, именно с него срисовывали все эти картинки в учебниках, а глаза уверенно и немного нервно смотрят на конец выставленной палочки.       Гермиона почти механически отмечает — тис с сердцевиной из феникса, 13 дюймов.       Когда она по привычке становится позади него, скрестив руки на груди, то не может не отметить того, как сильно при её приближении напрягаются все его мышцы. Словно само её присутствие рядом его жалит. Или окатывает ледяной водой, заставляя судорожно сжаться.       Или и то, и другое одновременно.       — Отлично, — она прочищает горло. — Теперь покажи мне движение палочкой.       Круговое движение…       Краем глаза она замечает, как дергается его кадык.       Небольшой завиток…       Пальцы на палочке белеют от ненормально мёртвой хватки.       И резкий выпад вперёд.       Что-то в его реакции смутно тревожит Гермиону.       Она внимательно наблюдает за его действиями, критически оценивая, прежде чем обнадеживающе похлопать по плечу и ободряюще сказать:       — Ты действительно молодец, Том. У тебя есть идеальная техника, а это — практически половина успеха. Теперь, — она заталкивает свой тяжелый вздох обратно в грудную клетку, — самый важный момент.       Если бы Том был кошкой, Гермиона уверена, что он тотчас бы навострил уши, как те самые главные сплетницы школы, что за углом подслушали крайне пикантную новость.       — Счастливое воспоминание, — озвучивает Том. Его рука медленно опускается и повисает вдоль туловища. Он настолько худ, что его верхние конечности напоминают два тоненьких торчащих карандаша. — Не переживайте, профессор, — видимо, он пытается быть таким же обнадеживающим, но выходит у него откровенно погано. — У меня есть пару идей.       — Что же, — Гермиона сглатывает. — Дерзай.       Волнение соизмеримо с крошечными маленькими иголочками, ныряющими под кожу.       Том прикрывает глаза.       Грейнджер старается не смотреть на него в открытую — она знает, как чувствуется на себе чужой взгляд, поэтому просто напряженно ждет, сглотнув, бегая глазами по комнате.       Том по-прежнему молчит.       Она почти чувствует беспокойство, плещущееся в горле, когда тишину в комнате со свистом разрушает:       — Экспекто Патронум!       Гермиона медленно поворачивает голову в его сторону, неосознанно задержав дыхание, и…       Ничего не произошло.       Том как и стоял, так и продолжает в тупую смотреть, неверяще-раздраженным взглядом пялясь на палочку. Его слегка потряхивает от неудачи, на что Гермиона неловко мнёт губы и произносит:       — Ничего страшного, Том. У меня тоже не получилось с первого раза. — Ей кажется, что он вообще её не слышит. Глаза становятся стеклянными, как водная гладь Черного Озера, а обескровленные губы слегка приоткрыты, подобно выброшенной рыбе. — Ни у кого не получилось. Понимаешь?       — Экспекто Патронум!       Ничего.       — Том, прекрати и послушай меня внимательно меня…       — Экспекто Патронум!       Ничего.       — Том.       — Экспекто Патронум!       Гермиону самую малость пугает его голос — высокий, надрывной, с переливами злости, как если бы он стоял на краю обрыва в истерике. У него трясутся руки, будто бы он пережил несколько часов пыточных, но он все говорит и говорит, сцеживает проклятое заклинание сквозь зубы, выуживает его из себя, отхаркивает наружу, вцепившись в палочку как мертвец.       Снова и снова.       Замкнутый круг.       — Том Реддл, я тебе настоятельно рекомендую…       Воздух в кабинете все сгущается и сгущается, как непроглядный туман. У Гермионы волосы на руках встают дыбом, а кожа реагирует легкими потрескиваниями тока от прикосновений, словно они оказались в какой-нибудь опасной зоне, на посещение которой у них нет разрешения.       Магия смешивается с электричеством, превращаясь в адовое месиво. — Экспекто Патронум!       Гермиона испуганно распахивает глаза.       Взрыв.       — Экспекто…       Взрыв, взрыв, взрыв…       Грейнджер тут же падает на колени, сгруппировавшись, и невербальное Протего материализуется в воздухе щитом.       Несколько щепок древесины успевают рассечь тонкими порезами кожу.       Парты разносятся на куски, ошметками кружа по кабинету; горшки трескаются и осколками разлетаются, как кусочки пазла; стекла на окнах покрываются тонкими паутинками трещин, напоминая щупальца грозы; клубы пыли и грязи поднимаются в воздух, заставляя закашляться в удушающем приступе; все принадлежности со стола одним махом с громким лязгом и клацаньем приземляются на пол, россыпью усеивая паркет. Гребаное торнадо.       На несколько секунд воцаряется гробовая тишина, нарушаемая едва слышным меланхоличным тиканьем часов.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Хриплый надтреснутый голос ухватывает сгорбившуюся Гермиону за шиворот.       — Профессор?