xi.

      — Профессор?       Гермиона не отвечает.       Том чувствует, как все внутри подбирается от волнения и сжимается в тугой узел.       — Профессор?..       Он щурится от клубов пыли и грязи, взметнувшихся в воздух, глупо размахивая рукой в попытке что-то разглядеть. Сквозь искаженный туман видит Гермиону — тёмный сгорбившийся силуэт. Абсолютно неподвижный. Абсолютно невосприимчивый к его испуганному обращению.       Абсолютно молчащий.       Том чувствует, что будто внутренности выворчиваются наизнанку, грозясь при ещё одном приступе кашля просто извергнуться наружу. Он практически чувствует, как по стенкам горла легко и воздушно елозит слизь внутренних органов.       Во рту образовывается вязкая слюна.       Игнорируя чье-то шарканье, он несмело становится на четвереньки и начинает исступленно ползти, периодически натыкаясь на перья. Острые кончики больно вонзаются даже сквозь ткань, заставляя его прикрыть глаза и взвыть от колющей боли в своей голове.       Судя по тому, что некоторые подушечки пальцев уже в чем-то мокром, Том делает вывод, что он ступил на чернильницу, разбитую во время…       Том сглатывает.       Разбитую во время занятия.       Теперь пол усеян чёрными вязкими лужицами. Если бы не магический контекст, кабинет бы отлично вписался в сюжет пост-апокалипсиса. Вполне возможно, что он и профессор Грейнджер действительно проникли в зону с повышенной радиацией.       В любом случае потом будет забавно видеть в кабинете тёмные застывшие отпечатки человеческих рук. Ресницы слегка подрагивают, и Том неосознанно усмехается при мысли, что профессор, должно быть, придумает какую-нибудь забавную страшилку для первокурсников.       — Профессор, я… — он жадно глотает ртом воздух. От возобновившейся паники легкие будто тяжелеют, превращаясь в камень. Том чувствует, как нечто начинает придавливать его к полу — то ли собственные мысли, стремительно разъедающие черепную коробку, то ли это подобие дыма.       Быть может, в нем образовались даже токсины.       Впрочем, в Томе токсины были всегда.       — Все в порядке, — Реддл резко замирает. — Я в норме, Том. Ты не видел, — Гермиона закашливается. Стенки горла саднят; в руке, прикрывающей рот, образуются сгустки слюны и слизи. — Ты не видел мою палочку?       Том медленно оседает на пол, находясь в нескольких сантиметрах от Гермионы.       — Нет, профессор, — он не может сдержать облегчения в своей интонации. Паника внутри него затихает, как голодный пёс, которого наконец покормили. — Но, — Реддл разжимает пальцы, вцепившиеся в собственную палочку. Кажется, что их кто-то просто-напросто приклеил к древесине, настолько они с ней срослись. Когда он передает её Гермионе, то ощущает странное опустошение, плёнкой охватывающее внутренности. Как покрывало. — Держите.       Он не совсем ясно видит перед собой, но замечает, что лицо Гермионы охватывает едва заметная благодарность. Реддл следит за тем, как уголок её губ медленно поднимается вверх. Удивительно спокойно и размеренно. Он бы даже сказал лениво.       Так обычно улыбаются люди, когда на ноющие плечи заботливо накидывают плед после тяжелого дня.       Том запоминает этот момент с такой невероятной тщательностью, что если бы Гермиона узнала об этом, она бы, несомненно, пришла в ужаснейшее… смятение. Он хоронит её кривую благодарную полуулыбку у себя в голове.       — Не за что, профессор. Я, — он заминается, ощущая, как тиски сжимают гортань, — я так виноват. Мне так, — Том поднимает на неё свой беспомощный взгляд, — мне так жаль.       Глаза Гермионы, к неожиданности, абсолютно спокойны.       Как если бы Том только что не перевернул весь кабинет к чертям, а случайно написал новое предложение с маленькой буквы.       — Не молчите, — шепчет. — Пожалуйста, не молчите.       Неосознанно он придвигается ближе.       Гермиона лишь механически переводит взгляд на его руку, до боли сжимающую её плечо. Она почти хочет зашипеть из-за его неестественно сильной хватки, но замолкает, чувствуя, как любые звуки застывают во рту. Остаются так и неозвученными.       Она почти уверена в том, что у неё на завтра останутся синяки, но…       Но взгляд, которым он на неё смотрит, такой… испуганный? Такой… ранимый?       Словно все, что бы Гермиона ни сказала, он воспримет с такой колоссальной серьезностью; что любое неосторожное слово, осевшее между ними, может с легкостью его разбить. Будто вместо обыкновенного человеческого органа у него внутри идеально сконструированная стеклянная статуэтка, которую ошибочно приняли за сердце.       Грейнджер, наверное, ещё с минуту смотрит на его исходящее в волнении и беспокойстве лицо, с пустым выражением изучая его черты.       Когда он наконец начинает излучать эмоции, то образ восковой фигурки в голове тает слишком быстро. Ненормально быстро. Она знает, что так быть не должно, но так происходит. Что это не должно иметь никакого влияния на неё, но оно влияет. Что она не должна относиться к Тому по-другому, чем к остальным своим ученикам.       Но она уже относится.       И это пугает.       — Все в порядке, Том, — она осторожно кладет свою ладонь поверх его, яростно вцепившуюся в плечо. — Все хорошо, это… — она вздыхает. — Так бывает. Со временем ты научишься это контролировать.       По крайней мере, я на это надеюсь.       Она чувствует, как хватка постепенно слабеет.       Том отстраненно кивает, опуская взгляд вниз и что-то бормоча себе под нос.       Гермиона, прикрыв глаза, неожиданно цепляет одну снова и снова повторяющуюся фразу.       Неразборчивые слова отдаются эхом в голове.       Глупый Том, глупый Том, глупый Том…       Она широко распахивает глаза.       Искаженный лихорадочный шепот врезается в мозг. Глупый Том, глупый Том, глупый Том…       Гермиона несколько раз моргает.       Глупый Том, глупый Том, глупый Том…       —Том, ты… — внутри что-то подбирается от нарастающего волнения. — Том, что ты делаешь? Остановись, слышишь?! Том, все в порядке, послушай…       Чудовище раскрывает пасть.       Глупый Том, глупый Том, глупый Том…       Оно вот-вот съест тебя, Гермиона. Голос. Снисходительный, с нотками жалости, присасывающимися внутрь неё. Не делай этого, не протягивай руку, не делай шаг навстречу, не копай себе яму собственноручно…       — Том, послушай меня, — она ухватывает его за плечи, — послушай…       Дно скалит зубы. Гермиона, остановись. Остановись, иначе умрёшь. Рано или поздно.       Не всматривайся в бездну. Не интересуйся бездной. Не помогай бездне.       Иначе бездна тебя сожрет.       — Посмотри на меня, — требовательно произносит Гермиона. Том раскачивается из стороны в сторону, прижав к себе колени, как душевнобольной. В его крепко сжатых руках несколько вырванных темных прядей. — Том, — она больно обхватывает его за щеки, возвращая бессмысленный взгляд к себе. Его глаза напоминают пустые дыры. — Том, ты меня слышишь?       Грейнджер цепляется за его лицо настолько сильно, что неосознанно царапает ногтём щёку. В полнейшей тишине они смотрят друг на друга, пока часы продолжают равнодушно тикать.       Бисеринка крови щекочет кожу.       Гермиона всматривается в его потерянное, как у маленького ребёнка лицо, так настороженно, словно прямо из глазниц у него вот-вот начнут выползать змеи.       Нервно сглатывает.       Том ей кажется застывшим. Холодным. Глухим к окружающему.       Как если бы кто-то запечатал его в стеклянный резервуар, отстранив от внешнего мира, и заставил смотреть на происходящее сквозь толщу линзы, лишив права говорить.       Грейнджер ощущает напряжение внутри себя так явно, что кажется, точно куда-то под ребра впихнули электрический щиток.       Ну же, Том. Не молчи.       Когда он несколько раз моргает, более осознанным взглядом всматриваясь в лицо напротив, то Гермиона едва удерживается от облегченного вздоха. Ей хочется сцедить из себя всю нервозность огромным ста пятидесяти миллилитровым шприцом.       Ну или просто выдохнуть к чертям.       — Профессор?       — Ты реагируешь на меня, — она усмехается, убирая руки с его лица. Глаза цепляются за кровоточащую царапину, оставленную ею же. — Это уже неплохо.       — Я перенервничал, — он говорит это с таким извиняющимся лицом, что Гермионе хочется выпить от осознания произошедшего. — Простите.       Повисает напряженная тишина, прежде чем Гермиона хрипло произносит:       — Бывает, — она непринужденно пожимает плечами. Чудно. Теперь в эту маленькую игру лицемерия играют обе стороны. — Тебя никак не задело? Ничего не болит?       — Я в норме, — он переводит взгляд на белую рубашку профессора, теперь заляпанную чернилами. — Все относительно обошлось. Когда вы, — облизывает губы, — назначите мне отработку?..       — Понятия не имею, — пренебрежительно отзывается Гермиона. — И планирую использовать этот ответ ещё как минимум день. Приведи себя в порядок и иди в комнату, — она кидает хмурый взгляд на часы, — у тебя ещё есть двадцать минут.       Грейнджер саркастически усмехается.       — Не хочу быть ответственной за падение твоей репутации прилежного ученика.       — Вы до сих пор считаете меня прилежным учеником? — в тон ей отвечает Том, склонив голову набок.       — А это не так? — Гермиона насмешливо вздергивает брови. — Одно нарушение ещё не записало тебя в бунтари.       Реддл чувствует, как ходит по тонкому льду, когда невинно шелестит в ответ:       — А с чего вы взяли, что оно было одно, профессор?..

*

      Том ощущает себя откровенно странно.       Та ситуация в кабинете что-то задела в нём. Он не может понять, что именно, но чувствует, точно что-то внутри с едва слышным треском оборвалось. Что-то слишком важное для прошлого Я, но такое неуловимое, что он просто-напросто не может за это ухватиться, двигаясь в темноте собственной черепной коробки на ощупь.       Внутри царит практически приятное опустошение.       Раньше Том топил в себе эмоции слишком явно, и они оставались в нем — заживо похороненные под тяжелой каменной плитой заповедей. Они накапливались и накапливались, как накапливается гора смердящего мусора, если его не вынести вовремя. Такие вещи отравляют жизнь по умолчанию — разъедают своим запахом все рецепторы настолько явно, что хочется либо застрелиться, либо привыкнуть. Воспринять это, как нечто само собой разумеющееся, отсутствующим взглядом пялясь на переполненное ведро.       Том чувствует себя так, словно весь этот мусор, накопленный последними неделями, просто исчез по щелчку пальца.       Спокойствие кажется ему таким невероятным подарком за прошедшие дни, что он готов вернуться и расцеловать каждый предмет покалеченного кабинета. Безусловно, ему действительно очень жаль, но все ощущение вины начинает непривычно тускнеть, растворяясь во внутреннем умиротворении. Умом Реддл понимает — скоро аффект пройдет и он вновь почувствует удавку, стягивающую шею, но разве сейчас это так уж сильно имеет значение?       Расслабленной походкой Том направляется в слизеринскую гостиную.       — Рунеспур, — он расправляет плечи, ощущая расцветающее чувство привычной тревоги в животе. При входе в гостиную собственного, мать его, факультета, Том буквально видит, как спокойствие испаряется из него, сменяясь крепко сжатыми кулаками.       Ногти больно впиваются в ладонь.       Женщина с портрета смеряет его оценивающим взглядом, в котором жалость, презрение и подозрительность смешивается в одну некрасивую кляксу.       Дверь с послушным звуком открывается.       Слизеринская гостиная сегодня более шумная, чем обычно — Тому не известен точный повод для внезапного пира и заблеванных дорогих ковров, но тайком пропущенная поставка качественного алкоголя для слизеринцев уже засчитывается как готовый повод.       Том мысленно морщится, осознавая, что такие вечера он ненавидит больше всего.       Спать нормально практически невозможно, и дело даже не в пьяном гоготе, впитывающимся в каждую щель, а в том, что алкоголь просто… срывает им башку.       К сожалению, не в прямом смысле.       Агрессия слизеринцев и в дневное время не знает пределов, но такое впечатление, что попадание алкоголя в их вены множит её в несколько десятков раз. Кран выдержки отрывается с корнем, пока струя кипятка ударяется о твое лицо.       Впрочем, ничего нового.       — Не сиди, как неприкаянный, мать его, — со всей дури кричит Рудольфус. Он с трудом передвигает своими конечностями даже развалившись на диване, агрессивно махая в сторону перепуганного белобрысого мальчишки. — Передай уже бутылку.       Судя по тому, как судорожно сглатывает второй парень, что-то в вечере явно идёт не так.       Несколько озлобленных лиц возвращается к этому мальчику. Том буквально чувствует, как одежда на нём тяжелеет из-за направленных глаз.       Белобрысый заламывает руки.       — Та нет… нет ничего, — у него слегка нервно дергается уголок губ. Словно все это — неудачная шутка. — Мы уже выпили весь запас виски, ребята, — он пытается улыбнуться и выдавить из себя какой-то смешок, но не получается. Смешок застревает в горле. Поперёк. — Но осталось немного пива, — в доказательство он оборачивается назад, будто полупустые ящики за его спиной могут как-то спасти положение. — Кто-нибудь будет?       Его зрачки настолько расширены, что едва не оттеняют светло-серую радужку.       — Разуй глаза, Стив, — злобно рявкает Рудольфус. — Не ебите мне мозги, идиоты! — он сплевывает куда-то в сторону, пока некоторые — еще не совсем опьяненные — нахмуриваются, перекидываясь затуманенными взглядами.       Воздух в гостиной густеет. Наливается напряжением, как стремительно возрастающая в размерах волна цунами.       — Но, — голос Стива перестает быть таким задорным, как несколько секунд назад. Том незаметно пристраивается в темном углу, искоса наблюдая за происходящим. Что-то заставляет его остаться.       Он не знает что, но почему-то ноги приклеиваются к чертовому ковру.       — Но его действительно нет, Рудольфус, — мальчишка невесело усмехается. Улыбка на его лице выглядит слишком плохо приклеенной. Можно подумать, что в процессе не хватило клея и она теперь просто кусками сползает с лица. — Ты думаешь, я бы стал врать тебе?       Лестрейндж издает гортанный нечленораздельный звук.       — Дайте, — Рудольфус поднимает налитые кровью глаза на присутствующих, — мне, мать его, чертово огневиски! — он срывается на крик.       Некоторые неосознанно вжимают голову в плечи.       Том чувствует, как сильно Рудольфус злится. Эта злость похожа на смертельно опасный вирус, передающийся воздушно-капельным путем. Она поражает грудную клетку, возрождая в ней все застывшее, полумёртвое и ранее спрятавшееся где-то внутри.       Такая ярость ломает кости. Как голодный рычащий дикий зверь, который будет сжирать тебя изнутри до самой смерти, пока не предоставишь ему кого-нибудь извне.       — Там действительно ничего нет, Руди, — успокаивающе тихо произносит кто-то из слизеринцев. Почему-то треск поленьев, перемешанный с чьим-то тяжелым дыханием, кажется таким громким, будто каждому под нос всучили микрофон. — Отцепись уже от него. Тем более, у нас действительно осталось…       — Да мне насрать, что у нас осталось! — в ответ кричит Рудольфус. Все разом тут же замолкают, когда резкое движение рукой сбивает несколько пустых бутылок с рядом стоящего журнального столика. Звон разбитого стекла врезается в уши. Кто-то из сидящих рядом вздрагивает, опуская глаза в пол. — Чего вы все молчите, мать его?! Какого хрена?!       — Оставь его.       Эти слова вылетают необдуманно.       Том не успевает за них ухватиться в собственной голове, как они уже вылетают наружу. В начале ему казалось, что он и не произнёс их вовсе — они так и остались ударяться эхом внутри стен черепной коробки, но судя по мёртвой звенящей тишине, которая залезла в каждую щель слизеринской гостиной, он ошибался.       Галстук вновь кажется непомерно тугим.       Озноб прокатывается по позвоночнику.       — Это кто там вякает? — противно растягивая гласные, басит Рудольфус. — А?       — У него нет никакого виски, Лестрейндж, — Том делает шаг вперёд, выходя из тени. Он смотрит на разъяренное раскрасневшееся лицо Рудольфуса, как загипнотизированный.       В голове всплывает дымка воспоминания.       Воспоминания о том, как Рудольфус, согнувшись пополам, жадно хрипел в попытках заглотнуть кислород после удушения. Оно яркое до рези в глазах, до зуда под кожей, до бурления магии в венах. Оно жжёт, настойчиво врезаясь в мозг, и какой-то тихий, писклявый голосок внутри, похожий на надломленный стебель растения, шепчет:       Ещё.       Это как попробовать наркотик внутривенно.       И когда-нибудь, в глубине души, Том поймёт, что весь этот чертов концерт по спасению, который он устраивает из добрых побуждений, не более, чем лишняя шелуха, шкура, которую давно пора снять, стряхнуть с себя, как пыль. Это как надеть на себя новую кожу, которая не сидит на тебе вообще, норовя спасть, а ты наивно пытаешься удержать её цитатами из Библии.       Смешно до ужаса. Реально до спазмов, болезненно скручивающих в позу эмбриона по ночам.       — Я говорю, — голос Тома начинает звучать более уверенно, — не устраивай лишний шум, Рудольфус.       Слизеринцы в гостиной, кажется, застывают. В своём слепом страхе они напоминают Тому каменных безмолвных статуй.       — Ты как со мной разговариваешь, ты, — шипит Рудольфус, вяло пытаясь приподняться с дивана. Он слабо опирается на спинку, — грязь.       Грязь.       Г-р-я-з-ь.       Пять букв.       Том их ненавидит.       Не только всех их, сидящих в этой комнате, как стадо баранов, а это противное слово, похожее на серную кислоту. Грязь под ногтями, грязь на подошве, букашка под сапогом.       Это выводит.       Это как стремительно нарастающая волна, которая с каждым разом становится все больше, больше и больше, напоминая огромную раскрытую пасть чудовища, вознамерившегося сожрать себя целиком. А Том, как маленький мальчик, стоит один — как потерянная детская игрушка, погребенная в зыбучем песке пляжа, — и задирает голову вверх. Прикидывает возможные последствия.       Он знает, что если попадёт в эту странную тёмную воду, которая вот-вот его накроет, то случится что-то плохое. Безусловно что-то настолько плохое, что сожжет весь его мир в пепел, а после заставит его съесть и не поперхнуться.       С другой стороны, — а есть ли у него выбор? Придёт ли его кто-то… спасать?       Тело лишь на одно мгновение сводит судорогой.       Мысли путаются, теряют рациональность, пока ясность ума растворяется в электричестве, забравшемся в каждый атом.       Губы начинают беззвучно двигаться.       — Инсендио.       Мантию Рудольфуса начинает пожирать огонь.