xii.

      Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Вдох-выдох.       Том смотрит в потолок.       Тело кажется деревянным, мышцы нерастянутыми после сна, веки — большими и опухшими, будто слиплись между собой за эту морозную ночь. Последние несколько часов прошли слишком странно и непонятно, превращая мысли в сплошной спутанный клубок. Словно по чистому белоснежному снегу, усыпавшему брусчатку, проехал маггловский автомобиль, шлейфом оставляя за собой грязь и противный хлюпающий звук. Наверняка ещё и выхлопная труба изрыгнула нечто ядовитое, как животное непереваренную пищу.       Он несколько раз моргает, равнодушно буравя взглядом стену, нависающую над полом, и хмурится, ощущая, как дыхание начинает невольно учащаться.       Воздух холодный, влажный, лишний раз доказывающий, что несколько часов подряд дождь яростно барабанил в окна. Но лондонскую сырость не протрешь тряпкой, поэтому Том, вздохнув, усаживается на кровать. С лёгким хрустом разминает шею, распрямляет плечи, невольно нащупывает под подушкой свою волшебную палочку, приглушая навязчивое чувство тревоги. Ледяной пол под ногами заставляет вздрогнуть — острое ощущение, будто Том вступил в снег на босую ногу.       Вдох-выдох.       Том по привычке оборачивается в сторону остальных, но те, ожидаемо, продолжают сопеть и похрапывать после вчерашнего.       При упоминании вчерашнего нервно дёргается глаз.       Реддл бесшумно направляется в ванную, на автомате слегка оттягивая верх пижамных штанов. На болезненно бледной кожей красным следом отпечаталась резинка.       Узловатые пальцы ухватываются за холодную металлическую ручку.       Просто не думай об этом. Ради всего святого, что в тебе осталось, просто не думай, ладно?       Том шумно вдыхает через ноздри, заполняя легкие по максимум. Такое впечатление, что кто-то провел по ним наждачкой изнутри, теперь доставляя боль при каждом попадании атома кислорода.       Он чувствует себя больным. И выродком. Ебаным больным неправильным выродком.       Сглатывает.       Горло жжет, будто Тома сотрясало жутким надрывным кашлем, по крайней мере, последние месяца три. Как же все болит. Кровоточит. Зудит. Ноет.       Хочется живьём содрать с себя шкуру, лишь бы не чувствовать, лишь бы не вспоминать, лишь бы…       Он яростно дергает на себя дверь.       И практически сразу сталкивается взглядом со своим отражением: всколоченные тёмные волосы, утратившие свой фирменный былой лоск, покрасневшие сухие глаза с лопнувшими капиллярами, потрескавшиеся губы, слегка приоткрытые в подобии воронки. Тонкая костлявая рука, судорожно сжимающая ручку двери, сгорбленная спина, как если бы ему воздвигли туда неподъемный невидимый груз. Какой-нибудь неприступный камень, при взгляде на который внутренности покрываются полупрозрачным слоем инея.       Когда же они уже, черт возьми, покроются окончательно, и он сможет просто спокойно умереть. Умереть, как достойный ученик, примерный гражданин, доблестный сын Господа, талантливый волшебник с большим потенциалом. Чтобы на его похоронах смогли организовать нечто нормальное: что-то вроде священников, понуро опустивших голову, нескольких всхлипов учителей, случайно сорвавшихся с солёных от слёз губ… и профессор Грейнджер.       Нет, даже не так.       Неслышно захлопывает за собой дверь.       — Гермиона Грейнджер.       Он не улавливает того момента, когда произносит эти два слишком личных для него слова вслух, но он… пробует. Пробует их на языке, ощущая, как кончик последнего слегка покалывает, как если бы он съел кислую конфету с газированной начинкой. Гермиона Грейнджер.       И везде эта "р". Твёрдая, рычащая, упирающаяся в нёбо.       — Гермиона Грейнджер, — вновь шепотом повторяет Том, уставившись в кафель под своими ногами. Отстраненным взглядом мажет по бледным, слегка окоченелым от холода ступням. — Гер-ми-о-на. Гер-ми-о-на.       Том неосознанно прикрывает опухшие веки.       Интересно, а что бы сказала она на его вчерашнюю выходку?       Осуждающе нахмурилась, с укором в голосе произнесла, что все имеет свой предел? Что нужно все-таки соблюдать правила? Вести себя порядочно? Или, быть может, ободряюще сжала его плечо и мазнула нежным сочувствующим взглядом по скуле, впитывая в себя страдания несчастного сироты, как губка? Или, быть может, как коршун налетела на Рудольфуса, устроив громогласный скандал в Хогвартсе, обнажив всю его подноготную.       Что бы сделала она, что бы сказала она, как бы смотрела она. Она, она и только она, только Гермиона, только её взгляд — широко распахнутый, как настежь открытая дверь. Интересно, она в курсе, насколько голые её глаза, когда она нервно складывает пальцы в замок и облизывает губы, старательно изучая принадлежности на столе? Лишь бы не смотреть на него.       Том прерывисто выдыхает.       С каких пор священник плавно перешел в Гермиону Грейнджер? Когда его… его лицо начало тускнеть? Блекнуть? Выцветать, как оставленная на солнце фотография?       Он трясущимися руками включает горячий душ.       Она пахнет стиральным маггловским порошком, нотками жасмина и едва ощутимым ароматом кофейных зерён.       Вода начинает походить на кипяток.       Он думает. Думает, думает и думает, что если…       …что если он прикоснётся к ней снова? Уткнётся носом в шею, чувствуя, как колючие кудри щекочут нос, чувствуя терпкость, впитавшуюся в кожу, чувствуя её холодную мочку уха, на которую нацеплен аккуратный минималистичный гвоздик?       Можно же придумать абсолютно тупое объяснение, если достаточно захотеть. Можно даже выцепить удачную стыковку в графике. Надавить на неё, как на излюбленную больную мозоль, и со щенячьими глазами выдернуть с неё эту несчастную отработку.       Со щенячьими глазами?       Том крепко-крепко зажмуривается.       Мерлин, когда он успел стать таким… таким циничным?       Выдыхает.       Ответ кажется настолько очевидным, что ему хочется ослепнуть, лишь бы убедить себя в том, что он не видит.       Когда порог Хогвартса переступила Гермиона Грейнджер. Когда он практически нёс её до комнаты.       Когда грёбаный Рудольфус позволил вырезкам, которые он хранил ебаными годами, просто исчезнуть.       Пена геля для душа стекает по впалому животу.       Он всегда был циничен во всем, что касалось Гермионы Грейнджер.       Это осознание оглушает.       Бьёт со всей одури по затылку, заставляя невольно ухватиться за кран. Ощущение, будто он получил тепловой удар, но это ни хрена не тепловой удар, потому как виски со всех сторон начинает сверлить дрелью. Беспрерывно. Бесконтрольно.       И это имя.       Чёртово. Идиотское. Имя.       Имя, за которое он готов продать душу. Кому угодно. Как угодно. Когда угодно. Он готов отрезать себе руку, только если она попросит. Вырвать себе сердце и на последних секундах положить его на блюдце.       Том издает болезненный полустон-полухрип, прислоняясь раскаленным лбом к прохладному кафелю.       Гермиона Грейнджер.       Он точно будет гореть в Аду.

*

      За месяц до       — Он странный.       — Кто странный? — уточняет Малфой у Абраксаса. Тот сидит, вальяжно развалившись на диване, и попивает виски, тайком протащенное из погреба.       Хоть какая-то польза от покойного папаши Люциуса.       При даже мысленном упоминании отца Драко морщится, покрепче ухватившись за перо. Вот-вот и он его сломает к херовой матери.       Успокойся.       — Парень этот, — спустя паузу, задумчивым голосом отзывается Абраксас. — Том Реддл, кажется.       — Это тот, который верующий грязнокровный сирота? — уточняет Драко.       — Это тот, который подозрительный и явно что-то скрывающий слизеринец, — в тон ему отзывается брат. Мерлин, они обсуждают какого-то поганого полукровку в кабинете покойного Малфоя-старшего. Драко предполагает, что приблизительно где-то на этом моменте отец перевернулся в гробу и начал с обезумевшим видом тарабанить в заколоченную крышку гроба. — Что-то в нем не так, понимаешь? — морщится. — От него будто чем-то пахнет…       — В детских домах не всегда хорошо поставляют средства личной гигиены, — Драко даже не отрывает взгляд от отчета. — Постарайся не принимать близко к сердцу.       — Нет, ты не понимаешь, — упрямо продолжает он. — От него будто пахнет, — Абраксас на несколько секунд задумывается, силясь подобрать подходящее слово. Это как пытаться поймать в ладоши маленькую противную скользкую рыбу, слишком быстро передвигающуюся в стае загнивающего пруда, — …смертью.       В кабинете повисает неестественная звенящая тишина.       Драко на одно мгновение перестает писать, тем самым создавая некрасивое расползающееся пятно на пергаменте. Вскидывает на брата прохладный взгляд.       Абраксас почти чувствует сквозняк, гуляющий по коже.       Неосознанно вдавливает голову в плечи.       — Смертью? — переспрашивает Драко. — В каком смысле?       — Ну, не совсем смертью, — мямлит Абраксас. — Просто чем-то нехорошим. Тёмным. Словно я нахожусь в одном помещении с заведомо мертвым человеком. Ты, — закусывает нижнюю губу, — ты не видел его глаза, Драко. Они чёрные. Чёрные и бездонные, в точности как яма, которую мы копали для Люциуса. Я когда с ним сталкиваюсь в коридоре, то кажется, будто я уже по щиколотку в могиле, понимаешь?..       — Мне кажется, что ты просто преувеличиваешь, — Драко делает глоток виски из своего стакана.       — И это ощущение начало усиливаться, — настойчиво продолжает Абраксас, — с того самого момента, как порог переступила эта… — Драко сжимает губы в тонкую линию, — …Гермиона Грейнджер.       — И что же не так с профессором Грейнджер? — демонстративно ядовито выделяет Малфой, откидываясь на спинку кожаного кресла. Внутренности начинают кипеть. — Посмела поставить тебе тролль за несделанную домашку?       — Нет, — Абраксас покрепче сжимает стакан, — просто Реддл кто-то вроде её… фаната.       — Фаната? — с усмешкой переспрашивает Драко, чувствуя, как брови взлетают вверх. Морщины тонкими надрезами покрывают лоб. — У мисс Грейнджер образовался фан-клуб?       — Может быть и это, я не особо интересуюсь, — Малфой-младший пожимает плечами. — Но у него в тумбе стопка вырезок из всех газет, в которых каким-либо образом упоминается её имя. А во второй стопке сборище всех её колдографий. По парню плачет Рита Скитер, — он усмехается, крутя в пальцах сверкающий стакан.       Только Драко почему-то не усмехается.       — Ты в этом уверен?       — Своими глазами не видел. Может, сплетни, — кривит губы, — а может и нет. В любом случае, странный парень. Как бы он не помешал никому, — он издает смешок. — Выжить, например.       Абраксас наконец поворачивается к хмурящемуся брату лицом.       — Иначе существует вероятность, что седьмой курс Слизерина не закончит Хогвартс в полном составе.

*

      Профессор Грейнджер как-то упоминала, что утренние прогулки на свежем воздухе помогают остужать мозг. Что же.       Она ошибалась.       На улице светает.       Том идёт, чувствуя хруст мертвых листьев под подошвой, и хмурится, явно путаясь в собственных мыслях. Содержимое головы затягивает, как трясина, и никто из этой безразличной пустой тишины не хлопает сзади по плечу, протягивая спасительную соломинку.       Он так и продолжает тонуть. Продолжал, продолжает и будет продолжать тонуть. Как обычно.       Только теперь с чуть более осмысленным осознанием о субстанции, в которой он тонет. Без кормежки своими иллюзиями, которые он на блестящей ледяной чайной ложке отправлял себе в рот.       Из груди вырывается тяжелый вздох. Такой обессиленный, такой отчаянный, что можно захлебнуться в собственной беспомощности.       Создаётся впечатление, что все те голоса, которым он лихорадочно затыкал рты на протяжении долгих статичных лет, вдруг резко ожили. Заговорили. Завопили во всю мочь, заполняя черепную коробку давящим гулом. Вывалили все, что он запирал у себя на ключ под ребрами, пока те не начали постепенно крошиться, разрушая маленький песочный замок целиком.       Все его мысли, мнимые заповеди, отдающие звоном колоколов в голове, все эти цели, правила, вся эта ложь, которая была его едой всю его жизнь, вдруг стала… пресной. Невкусной. Противной настолько, что она застревает в горле, не в состоянии пройти дальше, а Том не в состоянии наскрести в себе силы с горсть и наконец проглотить эту кость, вставшую поперёк.       Потому что теперь он просто не переваривает.       Не переваривает.       Потому что как только голос священника в его собственной голове произносит "приятного аппетита", есть больше не хочется.       Хочется просто все выблевать. Всю эту желчь, исходящую гноем.       И все свои внутренности заодно.       Где-то в небе вороны заливаются больно режущим слух карканьем.       Том крепко зажмуривается, на несколько секунд останавливаясь. Нервы, похожие на клубок оголённых проводов, искрятся и шипят, как потревоженные змеи. Проклятое карканье. Проклятые вороны. Злость поднимается внутри, похожая на горячую неконтролируемую волну. Булькающий кипяток в котле в кабинете Зельеварения. А мысли и голоса в голове все накаляются, накаляются и накаляются, как железо на голом дышащем огне, пока наконец не…       Том сжимает скользкие ладони в кулаки. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох…       Слово, опаляющее горечью всю ротовую полость. Контроль.       Кон-тро-ль.       — Замолчите!       Тишина.       Лоб покрывается горячей испариной.       Просто успокойся. Просто…       Том несколько раз моргает, силясь взять внутренние мощные потоки магии и запереть куда-то внутрь. Посадить на замок. Потому что ощущает, чем это может закончиться, пока в прослойке мыслей мелькает едва видимое кисловатое удовлетворение. Опьянение от понимания того, что он может сделать с этим лесом, если захочет.       Он глубоко вдыхает, делая шаг вперед и стремясь отвлечься от жалящего зуда по всему телу. Голова тяжелеет, точно как созревший кокос, стремящийся упасть с пальмы кому-то на голову и расколоть надвое чью-то черепную коробку.       Тело дрожит.       Реддл продолжает идти, плотно сжав скользкие ладони в кулаки, мажа взглядом по серой утоптанной земле, пока резко не останавливается, вдруг уцепившись зрачками за одну точку. Кажется, что даже сердце на несколько миллисекунд останавливается, тотчас превращаясь в камень от увиденного, будто встретилось со смертельным взглядом раззинувшего пасть Василиска. Все его внутренности покрываются тонким хрустящим слоем льда, вынуждая остановиться. Прирасти к чертовой земле ногами. Заставляя беспомощно приоткрыть рот, чувствуя, как подрагивают веки.       Том видит кожаную дорогую перчатку.       Перчатку профессора Грейнджер.       Она ведь как-то упомянула, что любит гулять по лесу, так что ничего удивительного, что она тут и обронила перчатку, верно? Абсолютно ничего удивительного. Сколько историй про утерянные рукавички он наслушался в маггловском приюте! Голова уже пухнет от этих заплаканных детских глаз и острых морщин на озлобленных лицах воспитательниц.       Но…       Том помнит эти перчатки. Практически на всех зимне-весенних интервью, которые Пророк с ненормальной тщательностью штамповал во все выпуски, она была в этих перчатках. Иногда пальцы были запрятаны в них, иногда она просто неловко комкала их в руках, иногда снимала одним элегантным ловким движением, словно всю жизнь готовилась к тому, что объектив когда-нибудь украдет этот момент и похоронит в желтых страницах.       Том делает несмелый шаг вперед, неосознанно вытягивая шею и оглядываясь по сторонам.       Ничего же не случится, если он просто возьмёт эту перчатку? Тем более, мисс Грейнджер будет рада, если она найдётся. Сколько, должно быть, жизни запечатано в этой мёртвой коже.       Можно считать, что он вообще будет героем.       Реддл усаживается на корточки и, сглатывая, протягивает ледяную ладонь.       Когда окоченевшие пальцы берут мягкую податливую ткань в руку, то Том ощущает, как по всему телу проходит лёгкий разряд тока.       Он внимательно смотрит на неё, вертя в руках в разные стороны, намереваясь затолкнуть очередную деталь о профессоре себе в голову целиком. Буравит глазами так неотрывно, что невольно теряется, попадая в тёмную воронку собственных шепчущихся мыслей. Вступает в свой же мастерски сооруженный капкан. Пялится, как загипнотизированный, ощущая, как здравый смысл начинает постепенно застывать, словно жидкая сталь.       А потом что-то резко щёлкает.       И он притягивает к себе эту перчатку столь жадно, как притягивает к себе кислородную маску человек, погибающий от воспаления легких. Прижимается носом к холодной ткани, делая глубокий, перенасыщенный дрожью вдох.       Прикрывает глаза, чувствуя, как что-то в нем переворачивается. Трансформируется во что-то иное. Неправильное, аморальное, уродское. Уродское, подобно сморщенному красному младенцу, родившемуся с патологией, о которой любезно забыл предупредить добрый доктор.       Том чувствует, знакомые нотки дорогих духов, оседающие на дне его легких, как песок, намертво сливаясь организмом. Заменяя ему кислород.       Руки дрожат, как у наркомана.       Он дышит так отчаянно, так жадно, что хочет просочиться в эту ткань. Слиться с ней. Стать её частью. Жить в Гермионе, точно маленький паразит, увеличиваясь до размеров отдельного организма, которого уже не вырежешь филигранным движением на хирургическом столе.       Снова вдох.        И дышать ею, дышать, дышать и дышать, как ненормальный поехавший маньяк. Впитывать в себя каждую её эмоцию, словно губка. Зарываться носом в её волосы, проходиться шероховатыми пальцами по коже, чувствовать её магию, застывшую в воздухе, ронять с губ судорожное "Гермиона", ощущая, как рычащая "р" проходится по горлу острым осколком, вздрагивать, когда её горячее дыхание бьет в затылок, как тяжелый предмет, проникать, говорить, слушать, всматриваться, пожирать, обладать.       Об-ла-да-ть.       Кровь пульсирует в ушах.       Что же.       Мисс Гермиона Грейнджер может себе позволить купить новую перчатку.