xiii: я уже видел когда-то похожий немой пейзаж

взрослые дети не верят в сказки, они теперь сами себе проклятье. ровно ходят под богом и громоздкими небесами. взрослые дети не пугаются монстров под их кроватью. кого нам бояться, если эти монстры теперь мы сами?

      — Итак. — Гермиона складывает руки в замок, опираясь поясницей на профессорский стол. Обводит цепким взглядом учеников, которые уже распределились по парам соответственно подвешенному на стене списку. Несколько раз моргает, подмечая, каким упрямым взглядом побледневший Том сверлит Абраксаса, стоящего напротив; последний слегка напряжен — это видно по играющим желвакам, деланно расслабленной позе и глазам, нервно бегающим по классу, как стая маленьких насекомых. — Я смотрю, вы уже готовы.       Словно в такт её словам в небе ударяет молния.       Грейнджер неосознанно вздрагивает, машинально поправляя пиджак, дискомфортно сдавливающий плечи клещами. Проходится рукой по волосам, облизывая сухие губы, покрытые коричневой матовой помадой.       И вновь прикипает взглядом к каменно стоящему Реддлу.       Если бы она его не знала достаточно хорошо, то подумала бы, что он… обиделся? Да ну нет. Глупость какая-то.       Небо, кажется, вот-вот взорвётся.       С последних событий прошёл практически месяц.       Хэллоуин неиронично дышит в затылок, в особенности — чересчур возбужденным этим событием студентам, которые вместо того, чтобы внимательно слушать Гермиону на уроках, шепчутся друг с другом, как те самые птицы, истерящие на её подоконнике в шесть утра. Платья, украшения, пиршество, Слизнорт, снующий туда-сюда со своими приглашениями на ужин, словно таракан, постоянно ускользающий от тапка, слишком взволнованные разговоры за преподавательским столом каждое чёртово утро.       Голова походит на грецкий орех, который вот-вот расколется от напряжения вокруг.       Именно этот месяц погружает её в полную пучину работы, что подобно цунами накрывает с головой. Гермиона чувствует себя ребёнком, которого обещали научить плавать, но вместо этого просто столкнули с пирса и сжали руку в кулак в ободряющем жесте.       Безусловно, Грейнджер — последний человек, который боится работы: дотошная до мозга костей, упрямая, как баран, с таким блеском в глазах, что если будешь всматриваться дольше пяти секунд — просто-напросто ослепнешь, не выдержав напора.       Но она всегда работала… одна.       Одна.       А не с хреновыми подростками самых разных возрастных категорий, которые вскрыли ей голову и теперь выедают мозги чайной ложечкой. Мерлин, Гермиона и в жизни бы не подумала, что умеет так злиться. Ей кажется, что если прямо сейчас она прикроет веки, то в голове восстанет образ покойного Северуса Снейпа с нимбом над головой.       Все лица сливаются в одну сплошную серую массу, сквозь которую Гермиона пробирается каждый день, плотно сжимая челюсти. Даже Том начинает теряться в этом круговороте, постепенно становясь все прозрачней и прозрачней.       А Грейнджер под конец дня устаёт настолько сильно, что даже на мысли о Реддле не остаётся времени — они начинают походить на то самое дело, которое вечно откладывают на эфемерное «завтра», когда её кудри соприкасаются с мягкой подушкой.       Гермиона вновь несколько раз моргает, словно намереваясь стряхнуть с ресниц усталость.       — Отлично. Встаём в боевые стойки, — шпилька больно царапает кожу головы, — на счёт три начинаем. Раз, два…       Заклинания начинают сыпаться с палочек до того момента, как она успевает сказать три. Чёртовы дети.        Гермиона прочищает горло, внимательно наблюдая за вырывающимися в воздухе проклятьями. Даже воздух, кажется, густеет из-за обилия магии в комнате, которая проникает в каждый закоулок, как вода, стремительно заполняющая помещение при потопе.       Звонкий возглас неожиданно разрезает кабинет.       Глаза Гермионы молниеносно находят перекошенного Абраксаса, яростно что-то шепчущего себе под нос и вытирающего струйку крови, вытекающую из ноздрей. Вероятнее всего, жалящее заклятие Тома попало ему в плечо, судя по положению и странному наклону в совокупности с искривленным от злости ртом.       — Поганый полукровка!       Некоторые студенты начинают на них невольно оборачиваться, заинтересованно стреляя глазами в профессора Грейнджер и непроницаемое лицо Тома.       У последнего не дрогает даже мускул.       — Абраксас! — предупреждающе бросает Гермиона.       Что-то внутри не даёт ей покоя.       Она понимает, что не имеет права останавливать дуэль, которая пока не вышла за рамки правил просто потому, что у неё какое-то там плохое предчувствие, но Гермиона буквально начинает ощущать, как изнутри крошится её выдержка.       Нервный взгляд обеспокоенно встречается с острым профилем Тома. Он выглядит столь безэмоционально в своей засасывающей сосредоточенности, что походит на мертвеца.       Гермионе раньше казалось, что если она к нему прикоснется, то он растает, как замысловатая красивая снежинка, упавшая с неба к тебе в ладонь.       Сейчас же она гадает, насколько сильно сможет порезаться, если дотронется до его скулы.       Кончики пальцев начинает покалывать.       Дуэль начинает заметно ожесточаться, привлекая всё больше внимания. Волнение тугой раскаленной спиралью начинает закручиваться внизу живота, обжигая внутренности. Кажется, воздух в кабинете начинает так же постепенно пропитываться жаром, как и Гермиона, еще больше распаляя напряжение.       Пока все допустимо, ты не имеешь право их останавливать. Успокойся.       Просто, блять, успокойся.       На лбу Абраксаса крупными горошинами выступает пот, пока лицо все больше наливается нездоровым румянцем от нагрузки. Заклинания Тома сыпятся на него, как конфетти неудачного розыгрыша, пока он с трудом отбивается на последнем издыхании. Гермиона понимает — еще совсем чуть-чуть и он опустит палочку, учитывая, что буквально пара проклятий и в его щите образуется трещина.       Трещина, в которую проникнет Том.       Грейнджер ощущает себя загипнотизированной, наблюдая за четкими выверенными движениями своего лучшего ученика. Он старается выглядеть ледяным, непроницаемым, словно пытается казаться каменной статуей, которая изначально задавливает тебя своим величием, а только потом уже силой.       Но Гермиона видит.       Видит его чувства.       Видит его злость в заостренных движениях. Магия кипит в нем, исходя кислотными пузырями, пока все невысказанные чувства застывают в глотке, начиная гнить. Гнить, а после перерождаться, трансформироваться во что-то мощное и бесконтрольное, что выворачивает суставы, вылизывает горячим шершавым языком горло и заставляет кости ныть, жаждая энергии. Жаждая движений.       Жаждая того, что он откроет тюрьму, сконструированную своими собственными руками. Просунет тяжелый железный ключ в замочную скважину, ощущая, как крест на груди жжет кожу, и отворит решетку, выпуская все то, что там живет.       Приоткроет дверь.       И скверна хлынет.       Внезапно мысль пронзает Гермиону так ярко, что она невольно на несколько секунд прикрывает глаза. Появляется смутное ощущение, что до сего момента она всю жизнь видела мир в чб, а потом кто-то сказал ей, что это просто фильтр и наконец показал оригинал.       Оригинал, который до рези в глазах пестрит обилием цветов, что смешиваются между собой в одно сплошное тягучее безумие; оно затягивает Гермиону, как трясина неудавшегося путешественника, отсекая все пути назад.       Полноценное осознание того, сколько всего сидит в Томе, похоже на пылающую спицу, резко нырнувшую под кожу. В один момент ей все свои действия кажутся до ужаса глупыми, такими по-детски наивными, что хочется рассмеяться — громко настолько, чтобы рвало перепонки. Чтобы этот противный лающий смех отбивался от стен сознания, как упругий резиновый мячик, заточенный в этот абсурд. Господи, какая же она дура.       Все же было понятно еще тогда, когда она нашла чертовы вырезки. Приняла настоящую тикающую бомбу за забавную игрушку из проделок Уизли, наивно полагая, что здесь нет ничего такого уж животрепещущего.       Поиграем в школьного психолога — и хватит.       Это как думать, что у тебя легкий бронхит, когда на неоновом экране монитора высвечивается последняя стадия воспаления легких.       Помимо всего прочего, время Малфоя-младшего заметно истекает. Счет идёт на секунды. Ещё немного, и линия, до этого рвано скользящая на бумаге, резко взлетит вверх.       — Том! — Гермиона заметно повышает голос. — Мистер Реддл, опустите палочку, дуэль окончена!       Ноль реакции.       Кажется, что он просто-напросто её не слышит. Ну, или не хочет слышать.       – Я сказала, опустите палочки! Немедленно!       Рука обхватывает знакомое древко.       Абраксас, рыча, на последнем выдохе выкрикивает:       — Сектумсемпра!       И Гермиона застывает.       Будто в замедленной съёмке она с широко распахнутыми от ужаса глазами наблюдает, как на белоснежной рубашке алыми маками расцветают пятна.       На белоснежной рубашке Тома.       Кровь.       Как же много крови.       Все звуки на фоне становятся белым шумом, сливаясь между собой в абсолютно бессмысленную какофонию. Из её рта вылетает что-то про мадам Помфри и окончание урока, пока зрачки резко не сталкиваются с испуганными глазами Тома.       Такими по-детски испуганными.       Словно и не было всей этой ярости и поднимающейся в воздух злобы, точно все это был обман, несмешная шутка, но это уже не шутка, потому как он лежит на полу, жадно глотая воздух ртом и лихорадочно дёргаясь всем телом, моргая дрожащими мокрыми ресницами.       И смотрит на Гермиону.       Смотрит так удивленно, непонимающе, будто и сам не понял, что произошло за две секунды.       Грейнджер в один миг оказывается рядом с ним, присаживаясь на корточки, и сглатывает, продолжая нести какую-то чушь. Что-то вроде не переживай, Том, все будет хорошо, не так уж это и серьезно, сейчас придет мадам Помфри и подлатает тебя, как новенький будешь, я тебе обещаю.       Том в ответ ничего не говорит — лишь смотрит на неё своими огромными темными глазами, которые на его мертвенно бледном лице выглядят, как пришитые пуговицы, и облизывает пересохшие губы. Гермиона сама не понимает, что её руки сотрясает дрожь, когда она, переборов страх, слегка одергивает рубашку, примерно оценивая масштаб бедствия.       Внутри что-то с едва слышным свистом летит вниз.       — Не так уж и страшно, — она натянуто улыбается. — И не таких вытаскивали, вот увидишь.       Грейнджер еще несколько секунд смотрит на Тома, машинально откидывая окровавленными пальцами его прядь со лба, пока цепкие глаза внимательно сопровождают это движение. Позади них раздается надтреснутый, переполненный ужасом голос:       — Профессор, я не… Я не думал, что…       — Не сейчас, Абраксас, — резко осаживает его Гермиона. — Иди в медпункт и не путайся под ногами. С тобой я разберусь позже.       Грейнджер мысленно выдает оду школьной медсестре, так как та появляется рядом в рекордные сроки. Присаживается рядом с Гермионой, хмуря брови, и бормочет несколько смутно знакомых заклинаний, после чего встает и взмахивает палочкой, трансфригурируя ближайший школьный стул в носилки. Левитирует туда тело Тома и бросает через плечо стальное, напряженное:       — Встаньте уже, мисс Грейнджер, и не смотрите на меня так, будто я собираюсь назначить похороны этого парня.       — Мадам Помфри, — нервно шепчет Гермиона, не отрывая взгляд от неподвижно лежащего Тома на носилках, — с ним же все будет в порядке?       — Посмотрим, — уклончиво отвечает школьная медсестра, и Гермиона чувствует, как её металлический стержень с противным скрипом прогибается. — Сейчас ему нужен покой, мисс Грейнджер, а мне не нужны лишние посетители. Займитесь своими делами. Если будут какие-то новости, я вам в любом случае сообщу.       — Хорошо, — Гермиона сглатывает. — Спасибо.       — Пока не за что.       Она смотрит в удаляющуюся спину медсестры до последнего, пока та наконец не исчезает за поворотом. Одним движением руки Грейнджер громко захлопывает дверь в кабинет, несколько секунд сохраняя могильную тишину, прежде чем громко выдохнуть.       Находясь в поисках опоры, Гермиона облокачивается рукой на стол и прикрывает веки, уставшими движениями массируя переносицу.       Она не должна была этого не допустить. Не должна была. Не. Должна.       Ей следовало приостановить эту чертову дуэль раньше. Ей следовало предвидеть такой исход, напомнить себе, что подростки — особенно такие, как Том, — непредсказуемы и подвержены эмоциям. Ей следовало пресечь это еще на корню, до того, как она будет разговаривать с мадам Помфри и чувствовать, как ужас затапливает легкие.       Но уже поздно. Слишком поздно.       Она машинально открывает глаза и впадает в ступор, видя, что прямо перед ней застывают её же пальцы, измазанные в крови. Гермиона всматривается в эту кровь, снова затягивая на шее удавку прошедших событий.       Грейнджер так ясно помнит его лицо, что может нарисовать каждую малейшую деталь с закрытыми глазами.       Это неправильно. Не-пра-ви-льно.       Но она не может отделаться от собственных мыслей. Они похожи на мошек, облепляющих каждый миллиметр кожи. Ей хочется вытравить из себя Тома, как вытравливают крыс, но она не может. Не может и все; у неё просто не получается — ощущение, что он везде.       Его глаза, его волосы, его запах, его магия везде.       Он пульсирует у неё под кожей, грызет кости, облизывает её всю, и Гермиона не может избавиться от этого сама, как люди не могут избавиться от собственной конечности.       Она еще несколько секунд смотрит на пальцы перед собой, чтобы после, вопреки внутреннему орущему голосу разума, поднести их ко рту.       Гермиона сверлит загипнотизированным взглядом еще не успевшую засохнуть кровь, словно это даёт какую-то иллюзию присутствия Тома в комнате, прежде чем облизнуть губы. Невольно делает небольшой судорожный вдох, будто намеревается заглотнуть последние крупицы его пребывания здесь.       Остановись. Остановись прямо сейчас, слышишь?!       Грейнджер смотрит на свои руки, не моргая.       Остановись немедленно.       Что-то внизу живота теплеет, преобразовываясь в обжигающее нечто, пока Гермиона не осознает, что начинает гореть.       Пока воздух раскалённым комом не застревает в горле, а Грейнджер, наплевав на все свои истлевшие принципы, оттягивает нижнюю губу указательным пальцем. Пока не ощущает, как по позвоночнику проходит разряд тока, а вся она едва не сжимается от резко хлынувшего напряжения по всему телу.       Ресницы дрожат.       Грейнджер сейчас походит на искрящийся провод.       Проводит по губе легким движением, чувствуя металлический запах, въевшийся в ноздри, и медленно просовывает влажный от крови палец в рот. Кончик языка начинает приятно покалывать.       Гермиона прикрывает глаза, чувствуя, что разгоряченное тело начинает сотрясать мелкая дрожь. Лоб покрывается легкой испариной, когда она начинает фантомно ощущать, как ледяной кончик носа вновь исступленно прижимается к её шее, посылая вихрь жучков-мурашек. И запах. Запах, поселившийся в её волосах.       Воск и талый снег.       Грейнджер ещё несколько секунд держит палец во рту, прежде чем в одну секунду вдруг резко не срабатывает переключатель.       Она испуганно распахивает глаза, молниеносно вынимая палец, и, чертыхнувшись, бормочет:       — Блять-блять-блять…       Невербально наколдовав стакан с водой, Гермиона делает несколько глотков подряд, безуспешно пытаясь собрать себя по частям. Спокойствие вытекает из неё, словно песок, ловко скользящий меж пальцев, и она ничего не может сделать кроме того, как наблюдать за огромной волной отвращения к себе, которая вот-вот её утопит.       — Черт побери, — шепчет, — черт побери…       — Мисс Грейнджер, вы…       Гермиона тут же оборачивается, сталкиваясь с крайне обеспокоенным лицом Минервы, что осторожно скользит по ней взглядом.       — Мисс Грейнджер, — Макгонагалл прочищает горло, — мне уже доложили о сложившейся ситуации. Скоро, с минуты на минуту, прибудет мистер Малфой, приведите себя, пожалуйста, в порядок. Нам всем необходимо обсудить этот неприятный… — женщина делает небольшую паузу, — инцидент.       Инцидент? Вот как теперь это называется?       — Разумеется. — Гермиона распрямляет плечи. — Буду у вас через десять минут.       Улыбка на морщинистом лице декана выглядит такой фальшивой, что тошнота подкатывает к горлу.       — Вот и славно, мисс Грейнджер.

*

      — Понимаете, мистер Малфой…       Минерву беспардонно прерывают на половине реплики — Гермиона врывается в кабинет, как ураган, намеревающийся стереть всех присутствующих с лица земли. Губы сжаты в тонкую нитку, грудь тяжело вздымается туда-сюда, несколько выпавших из гульки прядей обрамляют острое, изрядно похудевшее за последние месяцы лицо, пока карие глаза внимательно исследуют помещение.       Все взгляды тут же направляются на неё, делая обстановку ещё более давящей.       Что же.       Славно.       — И вам снова добрый день, мисс Грейнджер, — сухо произносит Макгонагалл, поправляя очки. — Присаживайтесь.       Кажется, взгляд Драко способен заморозить Гермиону насмерть.       — Благодарю.       Изо всех сил стараясь не сталкиваться глазами с Малфоем-старшим — почему-то в ней отчаянно свербит мысль, что в этот раз поединок зрительного контакта она совершенно точно не выдержит, — Гермиона вновь натыкается на Малфоя, но уже младшего.       Абраксас напоминает собой изваяние.       Он сверлит безэмоциональным взглядом портрет где-то позади Минервы, держа спину так прямо, что создаётся впечатление, будто все присутствующие собрались ради того, чтобы сделать выговор ей, а не кому-то другому. Гермиона со своим нервным напряжением напоминает спутанные в одну кучу оголенные провода, в которые забавы ради брызгают дети. Она быстрым движением заправляет надоедливую прядь за ухо и, облизнув губы, наконец поворачивается к Минерве:       — И вам добрый вечер, директор. Мы уже можем начинать?       – Мы уже начали, — Минерва поправляет её с таким видом, что жилка на шее начинает биться с удвоенной скоростью. — Мистера Малфоя я уже посвятила в курс дела.       — И что же вы ему сказали? — интересуется Гермиона, закидывая ногу на ногу. Она чувствует, как знакомые глаза с жидкой сталью внимательно следят за этим движением. Что за мания постоянно на неё смотреть как на подопытного хомяка?       — То, что Абраксас Малфой на вашем, — женщина подчёркивает последнее слово с таким нажимом, что пальцы Грейнджер, сцепленные в замок, белеют от хватки, — уроке использовал запрещённое на территории школы заклинание.       Запрещённое на территории школы? Это заклинание из тёмной магии, которое — как предполагает Гермиона — запрещено законом в Магической Британии!       Профессор уже порывается раскрыть губы, чтобы добавить свой комментарий, но тут же закрывает.       И сталкивается взглядом с Драко Малфоем.       Даже спустя столько времени Гермиона не может расшифровать его взгляд. Ощущение, будто его эмоции запрятаны глубоко на дне зрачков — туда, куда Гермиона никогда не сможет дотянуться, даже если захочет.       Она не может просто взять… просто взять и так подставить Драко.        Несомненно, она не испытывает каких-то сахарных иллюзий касательно отсутствующего в нем большого доброго сердца, но ещё она не испытывает абсолютно никаких сомнений касательно того, что Драко хороший брат.       И единственное, что осталось у Абраксаса.       Гермиона поговорит с Драко с глазу на глаз. Там они и обсудят все произошедшее.       Но точно не в присутствии бубнящей Минервы, которую хочется придушить в её же кабинете.       — Вы согласны со мной, мисс Грейнджер?       — Да, директор. — Следует незамедлительный ответ. — Надеюсь, мистер Малфой проведёт воспитательную беседу и этого больше не повторится.       Гермиона по-прежнему не отводит от Драко взгляд. Ощущение, будто он припечатывает её гвоздями к стулу.       — И Абраксас отстранен от занятий на три дня, — заканчивает Грейнджер. — Надеюсь, причина вам предельно ясна.       — Конечно, профессор Грейнджер.       Она вздрагивает от его низкого сиплого голоса.       — Как, — несмело подаёт голос Абраксас, — как Том?..       — Пока неизвестно, — опережает её Минерва с мягкой улыбкой. — Но уверена, что он поправится.       Грейнджер шумно сглатывает.       Мне бы вашу сраную уверенность, директор.

*

      — О, мисс Грейнджер, мисс Грейнджер! — Они издеваются? Гермиона ускоряет шаг, мысленно уповая на то, что её фамилия куда популярнее, чем она думает. Не сейчас. Просто. Не. Сейчас. — Постойте же! Я вас обыскался!       Гермиона останавливается, приклеивая на лицо тупую кислую улыбку.       Мерлин, пусть это закончится побыстрее.       — Да, я вас слушаю… — Грейнджер медленно оборачивается, встречаясь с покрасневшим, словно помидор, лицом Горация Слизнорта. Он дышит так же тяжело, как побитая собака, но с таким колоссальным самодовольством, что хочется закатить глаза. — ... мистер Слизнорт.       — Ах, милая, вы практически неуловимы! — елейно пропевает Гораций, хлопая в ладоши. С неприятной болью проезжаясь по барабанным перепонкам. — Не думали когда-нибудь уйти в Аврорат?       Да хоть в морг, лишь бы подальше отсюда.       Вместо этого Гермиона улыбается ещё пуще, ощущая, что скулы начинает сводить от кривой фальшивой улыбки, и как можно мягче спрашивает:       — Вы пришли сюда, чтобы поговорить о моей профориентации, Гораций? При всем уважении, — она склоняет голову набок, всем своим видом демонстрируя кричащую неловкость, — но рабочий день продолжается. Думаю, вы меня понимаете, так что я…       — Да-да, конечно, разумеется! — опережает её Слизнорт, а затем, сделав многозначительную паузу, уже менее эмоционально добавляет: — У меня к вам предложение, профессор Грейнджер.       — Вы меня интригуете.       Во рту начинает горчить.       — Я приглашаю вас на вечер в свой клуб, — мужчина достаёт из своего внутреннего кармана пиджака бумажный конверт. — Помимо вас, там будет ещё несколько влиятельных людей из Министерства. Думаю, вам будет полезно. — Это забота или угроза? — Решил устроить своим ученикам вечер возможностей, так сказать, — Гораций издаёт каркающий смешок. — Был бы очень рад вас завтра увидеть. Уверен, — он понижает голос до шёпота, — вам понравится.       И всучивает Гермионе конверт до того, как она вообще успевает что-либо понять, сверля ошарашенно-раздраженным взглядом его стремительно удаляющийся старомодный пиджак.       О да, определённо.       Это будет чертовски интересный вечер.