xiv: трогать губами пульс
19 августа 2022, 19:00Вот мое сердце — игральный кубик. Я доверяю тебе. Кидай.
22:03 после вечеринки Слизнорта Гермиона вытягивает ноги вперед, наслаждаясь тем, как горячая вода благословенно расслабляет затекшие после званого ужина мышцы. Левая стопа слегка печёт, вызывая сдавленное тихое шипение в потолок — туфли натерли ей настолько сильно, что Грейнджер даже пока не решается оценить масштаб бедствия: просто лежит камнем в кипятке, изящно именуемом успокаивающей водной процедурой перед сном. Чувствует, как голова постепенно превращается в варёное тесто, а мысли — в жирное, текучее масло. Наконец-то. Отдых — то, что ей позарез нужно в последнее время. Профессор делает глубокий, насыщенный вдох, ощущая, как благовония щекочут ноздри. Открывает тяжелые веки, наобум шарит левой рукой по быстро скинутым на пол вещам. Ради этого приходится слегка привстать, что молниеносно разрушает повиснувший в комнате дзен, но Гермиона отмахивается от этого чувства, как отмахиваются от надоедливой мошки, продолжая вслепую шарить по карманам. В какой-то момент пальцы натыкаются на помятую благословенную пачку сигарет: Грейнджер наконец выдыхает, вытаскивая одну слегка согнувшуюся. Следом идёт зажигалка — в кромешной тишине раздаётся щелчок, после которого приятную полутьму разрезает красная мигающая точка. Гермиона с наслаждением затягивается; размытые кольца дыма смешиваются с парами трав. Губы до сих пор жжёт. Она неосознанно дотрагивается к ним указательным пальцем и слегка потирает, будто намеревается избавиться от этого противного странного ощущения. Вновь делает затяжку, чтобы потом, выдохнув, опуститься под воду с головой, выпуская изо рта миллионы пузырей на поверхность. Под толщей воды все изображение кажется размытым, но вновь пережитые чувства обостряются до предела, как сталь, что резко подносят к бушующему огню. Кожа, даже несмотря на высокую температуру, покрывается мурашками. Вдруг Гермиона резко выныривает из воды — она отчётливо слышит громкий стук в дверь, заставший её даже под водой в ванной. Странно. Она никого не звала… В дверь, которую кто-то очень настойчиво хочет открыть. За три часа до Гермиона с нахмуренным видом крутится вокруг зеркала. Волосы, до этого непривычно буйные и неопрятные в своих незамысловатых причёсках, впервые лежат так, как надо — аккуратно стянуты в пучок на голове. Не слишком чопорно, скорее нечто, максимально приближенное к модным тенденциям, которыми Гермиона интересуется где-то примерно раз в год. Но интересуется же. Грейнджер, в принципе, вопреки всеобщему удивлению и насмешкам, прекрасно знает, как обращаться со своими волосами — в двадцать шесть лет не знать подобных вещей было бы как минимум странно, — но ответ на её небрежность всегда до иронии прозаичен: ей лень. Делай только то, что для тебя имеет значение, — вот её священное, выгравированное где-то на ребрах правило, которое любезно помогла усвоить ей жизнь. Гермионе всегда судьба давала уроков куда больше, чем кому бы то ни было; ненормально больше, сказала бы Гермиона, но, к сожалению, она так и не поняла — к лучшему все это было или к худшему. Пока что этот фарс, переворачивающий её жизнь вверх дном каждый раз, не принёс абсолютно никакой пользы, исключая несколько разбитых сердец и поломанных жизней. Так о чем это она?.. А, волосы. Точно. Грейнджер распрямляет плечи, отстраненно замечая, что действительно похудела. И это чёрное платье, купленное на какой-то распродаже, обводит эту мысль жирным в кружок — открытые плечи больше напоминают острые высеченные углы, чем нечто эротическое; и это производит совершенно другой эффект, в отличие от заявленного большими буквами в заголовках безвкусных модных журналах. Профессор пару раз пшикает парфюмом вокруг себя, создавая ненавязчивый, но горчащий аромат. Она не относит себя к той категории людей, что помешаны на собственном внешнем виде — слишком устала для подобных вещей, наверное. Если бы можно было идти на подобное мероприятие голой — Гермиона бы пошла голой. Хотя, думается Гермионе, если на такое мероприятие можно прийти голым, то туда, наверное, можно вообще не приходить. Миндалевидные глаза подведены чёрным, ресницы накрашены специальной тушью, придающей объём; синяки под глазами тщательно заштрихованы несколькими слоями тонального крема, чтобы у какой-нибудь крысы даже не было ни мысли о том, чтобы написать очередной бред в свою убогую газетенку. Хотя разве не для всего этого цирка Гораций затеял ужин? Гермиона, не сдержавшись, фыркает вслух, вспоминая брошенные им слова. Вечер возможностей. Вот значит как. Гораций Слизнорт и безвозмездная благотворительность. Грейнджер сомневается, что ей доведётся подобное увидеть даже в альтернативной вселенной. Обаятельный старикашка другой прошивки, вылепленный из другого теста, заштопанный со всех сторон ровно так же, как и его излюбленный пиджак; ты поддень одну выбившуюся ниточку на себя, и вся ложь и грязь польётся из него, как из под крана. Он скользкий, словно змея — истинный Слизерин, — и пропитанный невысказанными словами, в которых давным-давно был похоронен чей-то скелет, по ошибке выпавший из шкафа. Полная гадость. Сегодняшний вечер возможностей посвящён исключительно Горацию. И никому больше. Профессор даже решает не напяливать на себя никакую бижутерию и сейчас, должно быть, выглядит слишком просто. Чересчур. Гермионе бы хотелось, чтобы этот факт её заботил бы чуть больше, чем заботит, но в целом… Она берет свой фирменный кожаный клатч с тумбочки. В целом ей плевать.*
Как только Грейнджер переступает порог зала, то ей сразу же хочется закурить. Она чувствует, как прямо сейчас это остро, практически необходимо сделать, чтобы хоть на йоту остудить едкую раздражительность, подкатывающую к горлу. Гермиона наивно полагала, что не впишется со своей отдающей легкой убогостью простотой — но обстановка оказывается настолько блестящей и помпезной в своем колхозном золоте, что выглядит дешёво. Примерно такой дизайн Рон соорудил в семейной спальне, если бы в один день выиграл в лотерее миллион галлеонов. Не удержавшись, профессор морщится. — Ах, мисс Грейнджер! — голос Горация, звонко рассекающий воздух, заставляет её сцепить зубы. Яркое освещение бьет со всех сторон, словно главное намерение сегодняшнего вечера — просто ослепить всех к херам, а в совокупности со Слизнортом все это напоминает комнату допроса. Просто расширенной версии. — Вы пришли! — всплеск ладоней. — Я так рад!.. Гермиона отвечает что-то невпопад, напяливая на лицо вежливую улыбку. Несколько дежурных фраз, фальшивое дружелюбие, затаившееся в мышцах лица; пару кивков мимо проходящим знакомым — простенький маскарад, уже давно вызубренный годами алгоритм; как обычно — ничего нового. Занудные речи Слизнорта с налетом спеси начинают работать то в роли колыбельной, то в роли сплошной провокации её самоконтроля. Желание закурить усиливается. — Гораций, — профессор облизывает губы; Гораций вскидывает на неё хищный взгляд. — А где тут у вас… возможно, терраса? — Ах, дорогая, — он печально качает головой. — К сожалению, в этом году бюджет не совсем… рассчитали. — Всё ушло на люстры с бриллиантами? — Прошу прощения… Может вина? Какое вы больше предпочитаете?.. О, Том, какая приятная встреча! Рад, что все ваши слухи о «серьезном ранении» оказались не более, чем нагнетанием, — декан заговорщицки подмигивает. — Проходите, может, познакомитесь с кем-нибудь… Гермиона мысленно закатывает глаза. Какой идиот захочет променять постельный режим на это? Она поводит плечом, пытаясь вспомнить важных министерских марионеток с таким… достаточно примитивным маггловским именем. Хмурится, невольно засматриваясь на симпатичного остановившегося официанта неподалеку. А потом, словно оглушительным выстрелом, приходит осознание. Профессор широко распахивает глаза, едва не роняя в дрогнувших руках дорогой клатч. И медленно оборачивается, тут же сталкиваясь глазами с Томом Реддлом.*
— Прошу прощения, мисс, — Грейнджер, будто чем-то накаченная, продолжает просто стоять, пуская корни в пол, — но можно пригласить вас на танец? Гермиона еще несколько секунд смотрит на него, пытаясь расшифровать эмоцию, запрятанную на дне зрачков, но в конце концов несколько раз моргает и тупо переспрашивает: — Что? — Ах, мисс Грейнджер, вы сегодня так растеряны! — восклицает Гораций, приторно обеспокоенно касаясь её оголенного плеча. Том по-прежнему прожигает взглядом её лицо. — Что-то случилось? — Нет-нет, что вы… Я просто… — профессор вновь переводит взгляд на Реддла, ощущая, как шок постепенно начинает оттаивать. В грудной клетке завязывается тугой узел, состоящий из сухого, жаркого гнева. Дыхание тяжелеет. — Да, конечно, Том. Я с тобой потанцую. Том по-птичьи склоняет голову, приветственно протягивая раскрытую ладонь. Гермиона еще с минуту смеряет его нечитаемым взглядом, пока наконец не поджимает губы и не вкладывает свою руку в его. На удивление, его кожа оказывается не такой нежной, каким со стороны кажется он сам — прикосновение хоть и приятное, но Грейнджер чувствует слегка огрубевшие мозоли. Почему-то именно сейчас, когда он ненавязчиво увлекает совершенно парализованную Гермиону в танец, а мурашки снедают ее позвонки, как жалящие паразиты, она отмечает, что Том… высокий. Обычно она носит каблуки или что-то на высокой платформе, но сейчас, когда она выбрала небольшой толстый каблук, эта разница ощущается слишком остро. Реддл выше её на голову. Прикосновение его руки, покоящейся на талии, похоже на лёгкие разряды тока. — А теперь объясни мне, Том, — в перерывах между оркестром яростно шепчет Гермиона, — какого хрена ты тут забыл? Ты должен сейчас лежать в медпункте и соблюдать покой, — её рука, вцепившаяся в плечо Реддла, сейчас больше напоминает коготь коршуна. — Я видела твои раны, Том. И они точно, — Грейнджер хлёстко подчёркивает последнее слово, — не стоят пару часов отдыха на больничной койке. — Послушайте, мисс Грейнджер, я… — он шумно сглатывает. — Я не ожидал, что вы сюда придёте. Вас пригласил Слизнорт? — Ну а кто ещё? — фыркает Гермиона. — И не уходи от вопроса, Том. Её требовательный шепот оседает плёнкой на коже. — Вы не понимаете, — он качает головой. — Это вечер возможностей! — горячо произносит Реддл, крепче сжимая её талию. Ощущение, будто он хочет сжать Гермиону до хруста; надломить, как хрупкую фарфоровую куклу. — Единственный вечер, — облизывает губы, — где все двери открыты. — И что теперь? — Гермиона резко встречается с ним взглядом и едва не вздрагивает: он смотрит на неё практически обезумевше, с таким мрачным ликованием, что кажется, будто где-то внутри него действительно танцуют голодные черти. — Это не повод так поступать. Ты понимаешь, насколько это опасно? Это совершенно беспечно, глупо, недальновидно, и ты… — Нет, профессор Грейнджер, — он выплевывает ей в лицо эти слова с таким ядом, что Гермиона замирает в его руках, как пойманная зверушка, — это вы не понимаете. Хотя, что понимать таким как вы? — его лицо искажает гримаса злобы — бурлящей, горячей. Животной. — У вас же все есть, верно? Связи, деньги, слава, — скалится. — Вам не понять таких, как я. Вы приходите сюда через раз, когда просят особенно сильно, — Гермиона смотрит на него таким немигающим взглядом, словно впервые видит, — и то, потом ходите воротите нос с крайне важным видом. А для нас выцепить билет сюда — к таким людям — сродни сыграть в лотерею. Каждое произнесенное слово ощущается как плевок в лицо. — Ты, — она с трудом размыкает губы, — ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Нет, я… — Я была магглорожденной, — расстояние между ними настолько мизерное, что Гермиона чувствует, как его горячее сбитое дыхание жалит кожу. — В куда более консервативное время чем ты, ясно? И нос я ворочу, потому что имею на это полное моральное право. Всё, чего я добилась в своей жизни — нажито непосильным тяжелым трудом, так что не смейте упрекать меня в легкой жизни. А вы, мистер Реддл, — цедит Гермиона сквозь зубы, — хотя бы принюхивайтесь к тому напитку, который пьете. Алкогольное опьянение вам совершенно не к лицу. Ставит точку. И исчезает. Упорхает из его рук, словно бабочка. Просто забирает свой брошенный на каком-то стуле клатч с таким видом, будто всё так и должно было быть, и уходит — уверенной походкой, твёрдо, и даже не оглядывается на растерянно стоящего Тома. И ещё умудряется улыбнуться какому-то смазливому типу по пути, несмотря на то, что голова вот-вот расколется, размазавшись по псеводорогим стенам клуба Горация. Ноги сами несут её в какой-то отдаленный угол, пока наконец не натыкаются на скрытую каморку, запрятанную где-то в углу. Гермиона с усталой усмешкой качает головой — если за этим скрывается тот самый покореженный жизнью балкон, на ремонт которого Хогвартс уже не может нормально насобирать битый год, то это официально будет одним из самых худших вечеров в её жизни. Грейнджер с протяжным скрипом приоткрывает шаткую дверцу, чтобы ей в лицо тут же рванул поток холодного воздуха — на несколько мгновений она так и продолжает стоять, неожиданно продрогнушая до кости в считанные секунды; ночной ветер практически нежно покусывает оголённые участки кожи. Профессор наконец делает шаг вперед, осторожно проверяя, не обвалиться ли под ней пол и не полетит ли она мимо окон Макгонагалл. Как только импровизированная проверка заканчивается, Гермиона неслышно выдыхает — и на душе почему-то становится легче. В платье есть маленький, практически незаметный для посторонних глаз карман, скрытый чарами — чтобы не портить общий внешний вид платья, но потихоньку немеющие пальцы Гермионы все-таки нащупывают выпирающую пачку. Выскальзывает аккуратная сигарета, и Грейнджер давно отрепетированными движениями быстро суёт её себе в рот, мысленно молясь о том, чтобы громко клацающие от холода зубы никак не повредили фильтр. Невербально подпаливает кончик и с наслаждением затягивается, ощущая, как расслабление, подобное небольшим волнам, расползается по телу. Она стоит, совершенно по-дурацки приобнимая себя руками, и думает о Томе. На небе уже постепенно зажигаются звёзды. Ей хочется убеждать себя, что он не специально — и он, очевидно, не специально, раз от него несло каким-то дешёвым пуншем, — но осадок, оставленный его словами, больно шкребется где-то на дне. И его приход на эту дурацкую вечеринку — ну и в чем был смысл? Его так сильно любят все учителя, неужели никто из них не смог бы написать хорошую рекомендацию? Он бы мог попросить Гермиону, в конце концов. Она же практически его обучала. Но вместо этого, он, с едва зажившими рваными ранами на животе, как ни в чем не бывало приперся на эту вечеринку в своём убогом галстуке. И с совершенно вычурной неподходящей укладкой, заслуживая недоумевающие, насмешливо-снисходительные взгляды со всех сторон. Гермиона с фырканьем выдыхает тут же рассеивающие кольца дыма. Растрёпанность идёт ему куда больше. — Какое ваше любимое созвездие? Гермиона чертыхается, едва не роняя сигарету. — Том, какого… — Держите, — он бережно накидывает ей на плечи свой пиджак, — иначе замерзнете насмерть. Том появляется так внезапно, что создаётся впечатление, будто он нажал время во всём мире на паузу. И запустил прямо здесь. — Я не… — Так какое ваше любимое созвездие? — вновь упрямо спрашивает он. — Вы так и не ответили. Она что, слышит в его голосе упрёк?! — Я не люблю астрологию, — грубо отрезает Гермиона, делая затяжку. — А есть хоть что-то, что вы любите? — Тебе нельзя стоять здесь, — она изящно стряхивает пепел. — С такими ранами и в одной рубашке. — Вам тоже, — в тон ей отвечает Том. Грейнджер устало прикрывает глаза. — Ты что-то хотел? — сиплым голосом произносит профессор. Реддл кажется ей настолько эфемерным в серебряном свете луны, что напоминает ей то ли призрака, то ли упавшую с неба звезду. — Если ты про инцидент, то я принимаю твои извинения, не переживай, — скривив губы, отзывается Гермиона. — Нет. — И добавляет с важным видом: — Я пришел сказать, что у вас на груди Угольник. Грейнджер едва не закашливается дымом. — Что, прости? — Вы одолжите мне одну сигарету, и я вам расскажу, что это, — он облокачивается на перила с таким непринужденным видом, что Гермиона невольно столбенеет. — Договорились? — Во-первых, — она любезно выдыхает дым в сторону, — с чего ты взял, что мне это интересно? — вздёргивает бровь. — … потому что несмотря на этот бред, вы всё же заинтересовались, и… — Во-вторых, — ядовито продолжает Гермиона, — я уже говорила, что под влиянием алкоголя ты становишься чересчур самоуверенным? — И раскрепощающего зелья, — педантично добавляет Том, и, завидев явный скепсис на лице профессора, добавляет: — В напиток добавили зелье. — И, несмотря на все вышеперечисленное, ты все равно его выпил, — издав смешок, Грейнджер поднимает уставший взгляд к небу. — Это совсем на тебя не похоже, ты в курсе? — Я не знал, что там будете вы, — он небрежно пожимает плечами, продолжая рассматривать профессора, пока та не видит. — То есть мое появление является для тебя красным светом? — фыркает. — Как неожиданно и приятно. Гораций настолько низко пал в твоих глазах? — Нет, я просто… — Гермиона резко возвращает к нему свой взгляд, хищно щуря подведенные черным глаза. — Просто в вашем присутствии сболтнуть лишнего куда нежелательнее, — он старательно избегает её взгляда, облизывая губы. — Впрочем, я уже и сболтнул. Грейнджер по-хозяйски поправляет на себе чужой пиджак, склонив голову набок. На щеках Тома проступает едва заметный, бледноватый румянец, окутывая его практически ангельским ореолом. Какой прелестный мальчик. Но почему-то после того случая в кабинете весь этот прикид отдает терпкой горечью во рту. Фальшью. Излишне аляпистой ненужной декорацией. В детстве неожиданно появившийся кролик из-под шляпы резко теряет свое очарование, когда ты наконец узнаёшь, как на самом деле это работает. И всё волшебство с присыпкой таинства испаряется. — Ладно, — Гермиона раздраженно выдыхает и, громко цокнув языком, кидает ему сигарету. Том от неожиданности броска едва её не роняет, чем заслуживает говорящий взгляд. — Валяй. Только никому не говори, ясно? Ещё не хватало, чтобы меня уволили, — она наблюдает, как Том невербально подпаливает кончик, — тем более из-за такой тупой мелочи. С задором в глазах она наблюдает, как Том еле удерживает себя от того, чтобы не закашляться после первой затяжки. — Ты когда-нибудь курил раньше? — выгнув бровь, с усмешкой в голосе интересуется Гермиона. — Если это была твоя первая сигарета, то мне даже немного жаль. Это Lucky Strike, — он поднимает на неё свои слезящиеся глаза, — очень крепкие. — Спасибо, — сипит Том, кашляя в кулак, — спасибо, что предупредили. Гермиона непринужденно водит плечом. — Обращайся. Как только небольшой приступ Реддла заканчивается, Гермиона, выдохнув, едко замечает: — Когда у тебя проснулась такая тяга к никотину? — и, закатив глаза, добавляет: — Мерлин, Том, ты что, собираешься её съесть? Не делай такие глубокие затяжки в первый раз, — картинно стряхивает пепел, — у тебя закружится голова и ты упадешь за перила. А я тебя словить не смогу, — кивком указывает на свою сигарету, — руки заняты. — Я просто хотел попробовать, — наконец произносит Том. — Все в приюте вокруг меня ныкались, а я нет. — Согласна. Большое упущение, — цинично подмечает Грейнджер. — А почему не попробовал? — Заповеди не позволяли. — А остальным, значит, позволяли? — до фильтра остается совсем чуть-чуть, пока в голове калейдоскопом крутится мысль: Стоит ли доставать вторую?.. — В отличие ото всех, я был правда религиозен, — Том, кажется, совсем не смотрит на неё — скорее сквозь неё, и это почему-то тревожит Грейнджер больше, чем должно. — Поэтому нет. — И что изменилось? — вдруг тихо спрашивает Гермиона, чувствуя, как под этими словами хрустит тонкий лёд. — Ты… — слова застывают в горле комом, — … отрёкся от религии? На несколько секунд повисает звенящая, свинцовая тишина, прежде её лезвием не рассекает сдавленное: — Я не знаю. И Гермиона тут же смягчается. Том выглядит потерянным — действительно потерянным, — и почему-то именно сейчас он напоминает ей мальчика. Обычного, заблудившегося во тьме собственной головы мальчика; который не знает, куда идти, на что опираться; который щурится в попытках разглядеть свет в конце туннеля, но даже не знает зачем. — Не обязательно принимать какое-то чёткое решение, — спустя небольшую паузу, произносит Грейнджер. — Живи, как чувствуешь. А о морали подумаешь после. — Когда совсем прижмёт?.. — Когда совсем прижмёт, — усмехается. Вдруг Реддл делает шаг вперёд, делая небольшую затяжку, и сверкает в одну секунду глазами так ярко, что Гермиона едва не слепнет. И заговорщицки улыбается. Словно кошка, объевшаяся сливками, и сейчас довольно облизывающая лапы. — Я же вам так и не рассказал, — медленно выговаривая по слогам, произносит Том. — Угольник — это созвездие. И оно у вас на груди. Гермиона механически переводит взгляд на себя и вопросительно выгибает бровь, смотря на Тома своим фирменным ты-сейчас-серьёзно взглядом. — Веснушки, — вдруг резко выдаёт Том. — У вас на груди есть бледные-бледные веснушки, — он не отрывает от неё взгляд, — и они складываются в созвездии Угольник. Вот, смотрите… В одно мгновение Реддл оказывается близко — непозволительно близко — и, внимательно следя за своими пальцами, начинает неспешно соединять веснушки. Он едва касается кожи — так, слегка водит подушечками — аккуратно соединяя блекло-оранжевые точки. Практически трепетно, будто Гермиона — искусство в музее, к которому впервые дали прикоснуться не через толщу стекла. Сердце совершает кульбит. Под наклоном вправо вверх, потом чуть влево, потом — соединение образующее маленький треугольник, потом снова вниз, снова влево, и вот выходят две геометрические фигуры-близнеца, соединяющиеся в одну большую. Том следит за этим даже слишком внимательно, и почему-то Гермионе думается, что если бы здесь была линейка — то он бы воспользовался и ей. Грейнджер замирает, словно статуя и, кажется, на несколько секунд сердце перестаёт качать кровь. В один момент организм останавливает свой привычный ритм; и, наверное, в воздухе даже застывает ночь. — Теперь вы поняли, мисс Грейнджер? — выдыхает Том. И Гермиона делает последнюю затяжку.*
Остаток вечера проходит весьма скучно: бессмысленные, умасляющие чье-то эго разговоры; давно отрепетированные фразы, избитые шутки; не менее избитый, отдающий фальшью смех, который дерёт барабанные перепонки. Эта пьеса уже отыграна сотни раз, а все зрители, отдающие громкие торжественные овации, проплачены. Том, судя по всему, не особо это понимает, раз продолжает настойчиво тыкаться туда-сюда, улыбаясь с милым видом и отвешивая комплименты каждому второму. Женщины им очаровываются, мужчины — слегка заинтересованно щурятся, но усталость постепенно берет свое. Грейнджер бросает ненароком что-то о головной боли и изматывающей неделе, которая её перекрутила, как тряпку, и уходит, отдавая предпочтение приятной полутьме собственной комнаты. И даже здесь, в правдоподобной иллюзии умиротворения и покоя, кто-то пытается всковырять её импровизированный гроб. Гермиона наскоро обматывает себя полотенцем, выжимает волосы, что-то недовольно бормочет себе под нос; стук в дверь, тем временем, не прекращается — лишь учащается и становится все тверже, словно кто-то в случае игнорирования с её стороны собирается просто выбить двери. — Да что вам от меня нужно?!.. — Гермиона ошарашено округляет глаза. — Том, что ты тут… — Я забыл вам кое-что отдать, — дерзко перебивает её Реддл, провожая взглядом каплю, меланхолично скатывающуюся за махровое полотенце. Нетерпеливо мнется на пороге. — Впустите? — Да, конечно… — Грейнджер хмурится, освобождая проход. — Надеюсь, это срочное, потому что я с минуты на минуту собиралась ложиться спа… Том не даёт ей договорить. И целует. Гермионе в принципе сложно назвать это поцелуем: Том сминает её губы с такой ненормальной жадностью, что она чувствует, как во рту разливается металлический привкус. Он везде; осыпает поцелуями-укусами расписанную тонкими венами шею, прикусывает нежную кожу, заставляя Гермиону простетующе замычать, чтобы тут же по-собачьему вылизать нанесенную рану. Профессор ощущает себя одурманенной в одно мгновение, от шока перестав осознавать, где галлюцинации, а где реальность; его тяжелое горячее дыхание распространяется по телу кипящей лавой, заставляет обессиленно прикрыть глаза. Гермиона чувствует, что теряет дар речи. Что язык во рту превращается в — иронично — жидкий воск, точно такой же, который прямо сейчас впитывается в её лёгкие. Том наваливается на неё, и тогда она впервые перехватывает его взгляд — и в тот момент ей кажется, что в глазах напротив разверзлась бездна. Жидкая, чернильная; с огненными всполохами, искры которых попадают на её веснушчатую распаренную кожу. Тогда они пересекаются — по-настоящему пересекаются, без условных ученик-преподаватель, без фанатиков и кумиров, просто как обычные — если это слово вообще уместно по отношению к Тому, — люди, и Гермиона чувствует, как падает. Растворяется. Исчезает. Гермиона Грейнджер тает. И когда Том просовывает ей язык в рот, так и не закрыв глаза, внимательно наблюдая за её выражением лица, она позволяет себе выдохнуть. И осознать, что теперь они делят один воздух на двоих.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!