Часть 3

      Вопреки какому-то бытующему мнению, Коля всегда знал, что у него далеко не все в порядке с головой. Многие несвязанные между собой мысли, желания, а зачастую противоречивые действия, возникающие на этой почве из его головы, откровенно мешали жить. Умом он понимал, что с ним происходит что-то не то, что сильно сказывается на его восприятии и мироощущении в целом, и он это определенно не контролирует. Однако и решать эту проблему у него не хватало не только сил, но и, честно признать, какого-то желания.       К двадцати годам ситуация с его ментальной составляющей лишь усугубилась, и то, что он делает, не доставляло ему каких-то проблем и переживаний, пока не приходил период качания на эмоциональных качелях, когда его окутывала истерика и чувство безысходности от того, что он совершенно не понимал, как жить по-другому и что с этим делать. Федор Достоевский стал его первым якорем, за который зацепилась разваливающаяся психика, не давая себя разрушить полностью. Проблема оказалось в другом. Федя совершенно не был сведущ в психологических проблемах, да и не то чтобы был заинтересован в ментальной помощи своему союзнику. Он знал, что Гоголь — сплошная тикающая бомба у него под рукой, про которую не знаешь, когда рванет, но иметь ее довольно выгодно, а потому старался не часто контактировать с проблемным соратником, давая поручения дистанционно. Достоевский понимал, что Николай сделал его своим якорем, и как бы это ни тешило самолюбие, Гоголь оставался опасным эспером в своей силе и непредсказуемости, и уверенности в том, что Федор с ним справится, если что-то пойдет не так, не было. Коля тоже это прекрасно понимал, осознавая, что является, по сути, бешеным псом на цепи, которую он лично доверил Феде. И которая все больше и больше трещала по швам.       Убивать Гоголю и нравилось, и одновременно нет, этакое противоречие, из которого он весь состоит. Но он никогда не врал самому себе, да и вообще никому, потому что это не имело смысла, а потому чистосердечно признавался, что убивать — это весело. Весело играть с жертвами и делать из этого какое-то фантастическое шоу, но. Но. Когда это переставало походить на шоу, когда он буквально срывался с цепи и устраивал кровавую баню, та частичка рациональности, которая в нем еще оставалась, приходила в ужас от того, кем он является. В такие моменты он заходился в истерическом припадке смеха отнюдь не от того, что чувствовал эйфорию от совершенного, а от простого понимания, что он монстр. Неуравновешенный опасный монстр, цепь которого столь хрупка и находится в неподходящих для нее руках.       Безумие поглощало его, и он приобрел свой главный страх — раствориться в этом безумии и бесследно потерять себя. А потому был в диком восторге, когда увидел человека, похожего на него. Честное слово, когда он видел, как бушевал Накахара Чуя под влиянием своей Порчи, а после отмены способности возвращался, собирал себя по развалившимся частям в рационального и сильного волевого человека, он приходил в экстаз. Гоголь не понимал, как этот человек не потерял себя, как ему хватает духу не сорвать себя с цепи и не превратиться в монстра, который буквально оставит весь мир в руинах. Гоголь был поражен Накахарой Чуей и его силой воли, сохраняющей в относительном порядке разум и дух.       Пока Дост-кун игрался в салочки с тем детективом, Дазаем Осаму, сам Николай с маниакальным интересом исследователя следил за Накахарой. Он действительно думал, что Накахара, Чуя, мог бы быть лучшим союзником, нежели этот Дазай. Взрывной, упорный, верный себе и собственным решениям. Гоголь восхищался им, разбитым сознанием мечтая быть таким же. В один момент Николай стал считать Чую своим другом. Ему было неважно, что они лично никогда не были знакомы и даже не пересекались. Он был уверен, что знает об этом мафиози все, даже то, что он не показывал своим коллегам и знакомым. Он радовался, когда видел Чую радостным, грустил, когда у Чуи было тяжело на душе, он завидовал, когда Чуя хвалил своих подчиненных или чуть ли не нянчил этих недостойных, и он буквально ненавидел Дазая Осаму за то, как тот влияет на его друга. Раньше он сравнивал Дазая и Дост-куна, признавая, как похожи эти двое, сейчас же он сравнивает Федю и его Чую, определенно отдавая предпочтение последнему. Он не заметил, как Накахара стал новым якорем для его безумия.       В тот момент, когда они сошлись на поле боя с мафией и детективами после не шибко удачного плана Достоевского, Николай был готов плюнуть на все и передать собственную цепь в руки этого человека. Только не успел.       Когда он открыл глаза, наблюдая чистое голубое, которое загораживали зеленые кромки деревьев, он потерялся. Первое время не осознавая, где находится и что происходит, его психика почти что соскользнула в безумие. Память о взрыве, о перенесенной боли и испытанном страхе поглотили его. Он вскочил на ноги и чуть ли не бросился на уже спорящих Дост-куна и раздражающего его Дазая с детективами, пока краем глаза не заметил севшую фигуру Чуи. В голове образовался штиль, отрезвляя, а рядом с сердцем почувствовалось незнакомое тепло.       Вопреки бытующему мнению, Николай прекрасно осознавал, что с головой у него совершенно не в порядке, а потому он не сильно удивился, когда увидел на своей груди мелькнувшую синюю искру, так похожую цветом на его «Шинель», что притянулась к вспыхнувшему оранжевым цветом огоньку Чуи и образовала тонкую нить. Это было ново, это было интересно. Он с любопытством прикоснулся к этой нити пальцем и почувствовал, как его утянуло в подсознание. И, признаться честно, данный опыт повторять ему определенно больше не хотелось бы.       То, что он оказался в подсознании, понял лишь интуитивно, потому темное звездное небо и море, на котором он стоял, заставили вновь испытать чувство, схожее с испугом. Однако все сменилось сильным любопытством, потому что та искра, которую он видел, сейчас горела мерным потоком синего пламени, зависшим над гладью воды. Коля не заметил, как подошел к огню, которое перебралось на него и полностью поглотило. Он не чувствовал жара, хотя видел, как буквально горит, а по звездному миру проносится эхо спутанных неразборчивых слов, смысл которых не получится понять, если хорошенько не прислушаться. Слов, несших в себе отпечаток информации этого мира.       Это было смешно. Николай захохотал в голос, перекрывая шелест слов, с кристально ясным сознанием понимая, что новый мир породил в его голове ограниченную шизофрению. Однако той информации, что он уловил, хватило для представления о мире, в котором они все очутились. С безудержным весельем и мыслью о том, что ему есть, что рассказать Чуе, он так же легко вынырнул из своего сознания. Только для того, чтобы увидеть, как его Чуя, под неистовые крики собравшихся, взмыл в воздух на своей гравитации и оставил их.       Это неожиданно оказалось больно. И странно. С лица Гоголя сползла улыбка. Он попытался воспользоваться своей способностью и понял, что она не работает. Он ее в себе вообще не чувствовал. Только то синее пламя, с которым еще предстояло разобраться. Николай окинул взглядом собравшихся, что перестали кричать в небо и сейчас с шоком и неверием пытались использовать собственные способности, как он недавно. Ни у кого не получилось. Гоголь хмыкнул своим мыслям, сталкиваясь с немного потерянным взглядом Дост-куна, и развернулся, покидая их общество.       Ему необходимо разобраться, как работают новые способности, и отправиться на поиски Накахары, его сбежавшего Неба. И у него нет более желания иметь какие-то дела с Федором Достоевским и Осаму Дазаем. В новом мире свои правила, и прошлое уже значения не имеет. И Николай не тот, кто должен это кому-то объяснять. Краем уха он уловил, как Федя судорожно выдохнул, будто пытаясь остановить. Но это уже не его проблемы.