Часть 4

      Арахабаки ехидно посмеивался на задворках сознания, пока Чуя выслушивал сумбурную исповедь Гоголя. Одну бутылку они уже распили, и он поймал себя на мысли, что надо бы что покрепче. Жаль, такого в доме не водилось. Николай старательно лип к нему, всем своим видом выражая восторг, и это, честно говоря, немного пугало. Чуя все еще не мог понять до конца, какого черта вообще происходит.       По словам Арахабаки, обладатели Пламени Тумана поголовно были неуравновешенными, что выливалось в необходимость якоря. Само по себе их Пламя являлось специфичным, и сложно было сказать, повреждение психики — это следствие или причина становления туманником. Но факт оставался фактом, и не было ни одного представителя данного типа Пламени, находящегося в здравом уме. Арахабаки задумался ненадолго и покаянно признался, что он сам достоверно не знает всех особенностей других атрибутов, поэтому то, что Пламя способно иметь свое псевдосознание или таить в себе определенные знания, вполне существующая вероятность, так что рассказ Гоголя о получении информации о мире таким способом может оказаться правдив.       Чуя хмыкнул. Чего-то такого он ожидал и даже не был удивлен. Его больше смущала первая часть повествования. В конце концов, кому понравилось бы узнать, что у тебя завелся сталкер. Который, между прочим, был на стороне твоих врагов. И к тому же, якорь? Он-то? Он покосился на преданно пожирающего его взглядом Николая и отодвинулся чуть подальше. Кажется, к такому он оказался точно не готов. Арахабаки продолжал зубоскалить.       Для того, чтобы свыкнуться с присутствием врага, пусть и бывшего, Чуе потребовался месяц. Еще два они налаживали быт и взаимодействие. Чуя нутром ощущал, как их связь атрибутов крепла, поэтому ему волей-неволей пришлось смириться, что он теперь не один. Но, признавался он самому себе, ему это даже нравилось. Коля оказался навскидку неплохим человеком, со своими тараканами, но неплохим. По меркам Чуи, конечно. Только вот тараканы оказались жирнющими, а Чуя — неподготовленным, а посему за эти три месяца его нервные клетки совершенно точно потеряли больше половины своих собратьев.       Гоголь был непоседливым, любопытным и крайне гиперактивным. Накахара уверен, что постарел лет на -дцать, потому что его даже чертов Дазай так не выводил, а это показатель. И самое печальное, что он даже срываться на Колю не мог, просто рука не поднималась, глядя в эти преданные глаза. Ну точно будто не хранителя получил, а щенка завел. Арахабаки ржал с них, не переставая, предлагая искать плюсы. По крайней мере, Чуя теперь морально закален. Чуя вздыхал, Чуя матерился, но с тараном «Николай Гоголь» ничего поделать не мог.       Сам Коля никаких проблем и неудобств не испытывал, а потому неутомимо и упорно привязывал к себе Накахару все крепче. Так и жили, образуя одну целую, пусть и небольшую, семью. Арахабаки, хихикая, вставлял, что пока небольшую.       О том, что он не планирует долго оставаться на одном месте и хочет путешествовать, Чуя сообщил Коле спустя неделю их сожительства. Тот внял, поддержал и воодушевился, и, не отходя от кассы, изъявил желание помочь увеличить бюджет. Деньги нужны всегда и везде, и чем больше, тем лучше. Чуя согласился. И помог с языком, когда Гоголь совершенно неожиданно нашел себя в писательстве. Арахабаки вздохнул, сетуя, что ему досталось два книжных червя, но признал, что их тандем писатель-переводчик оказался очень перспективным. Литература, да еще и художественная, крайне ценилась в эту эпоху. Чуя радовался, что дела пошли в гору, а без того неплохой бюджет прилично пополнился. И если с деньгами все было решено, то неожиданно ребром встал вопрос об обучении Коли контролю Пламени.       Как оказалось, хоть тот и мог работать с ним по наитию, но создать что-то конкретно-обдуманное у него не получалось. Не хватало понимания сути атрибута, и даже то, что Пламя «говорило», Гоголю не помогало. Теперь Арахабаки с азартом гонял их обоих. Коля был в восторге, когда Чуя рассказал ему о шамане, и взвыл, когда тот занялся им вплотную. Чуя, являвшийся посредником общения для обоих, сочувствующе наблюдал за хранителем, вспоминая собственные тренировки. А потом сочувствовал себе, когда шаман вспоминал и о нем. Иногда хотелось умереть повторно. Арахабаки был ехидной. И садистом. А потому Накахаре и Гоголю жизнь медом стабильно не казалась.       Однако от таких тренировок были несомненные плюсы, это признавали оба, а потому и мирились с произволом, к тому же к концу третьего месяца Коле наконец-то удалось проникнуть в чужое сознание. «С перепугу, не иначе», — посмеялся тогда Арахабаки, когда перед его взором предстал пришибленный Накахара на пару с Гоголем. Чуя в тот момент так самозабвенно покрыл матами на всех известных ему языках что одного, что второго, что слушали его со священным трепетом. Коля потом еще долго ходил и цитировал его высказывания, приговаривая, что напишет сборник матов и афоризмов, а Арахабаки, которого с тех пор Гоголь мог слышать и в своей голове, подавал идеи, в какой форме это лучше сделать. Чуя краснел и пытался делать вид, что их не существует. Не очень-то и получалось, конечно, но он хотя бы пытался. К тому же, отмеренное время подошло к концу, и он понял, что пора двигаться дальше…       Коля стоял напротив стеллажа и задумчиво разглядывал красивый сервиз, поблескивающий позолоченными гранями. Прищуривая то один, то другой глаз, который давно уже не был скрыт маской, он внимательно сверлил его взглядом, будто от этого действия в посуде могло что-то измениться, и думал, как лучше поступить. Чуе этот набор очень даже нравился, да и ему самому, если быть честным, но путешествовать они собрались налегке… Вот и встал вопрос, порадовать свое Небо и взять или отдать предпочтение практичности и сходить продать. Он удрученно вздохнул. Ах, если бы у него получилось освоить подпространство, но эта техника ему упорно не давалась. Арахабаки, конечно, говорил, что со временем обязательно получится, надо лишь больше тренироваться, но ведь хотелось все и сразу. Он еще раз вздохнул. Мимо прошел Чуя и отвесил смачную затрещину, коробки, летящие за ним на силе гравитации, немного покачнулись.       — Прекрати вздыхать и займись делом. От пары тарелок и кружек сумка тяжелей не станет, — он дернул бровью и понес коробки к выходу. Коля просиял и аккуратно смел посуду в одну из походных сумок. Арахабаки внутри сознания пробухтел, что раз нашлось место для этого барахла, пусть захватят и тот меч, что они выкупили на благотворительном аукционе. Уж больно он ему понравился. Чуя возвел очи к небу, но согласился. У него самого не было таких безделушек, которые непременно бы захотелось увезти с собой, поэтому, ограничившись лишь предметами первой необходимости, он не видел ничего зазорного в том, чтобы прихватить с собой понравившиеся этим двоим вещи. «Семья, как-никак», — с небольшим трепетом лелеял он мысль в самом дальнем уголке своего сознания, надеясь, что Арахабаки этого не слышит. Тот лишь улыбался на это, но прилежно молчал.       На все сборы и приготовления у них ушло примерно четыре дня. Многое из вещей, в том числе и дом, ушли с аукциона, что прошел совсем недавно, но что-то пришлось и просто выкинуть в связи с нерентабельностью. Так или иначе, но уложиться в понятие «идти налегке» у них получилось: всего четыре сумки и меч на двух человек.       Отправляться в путь было принято верхом на лошадях, так как Коля категорично протестовал против пешего хода и путешествия на силе гравитации, а от повозки уже отказался Чуя, потому что не хотел тратить на дорогу времени больше положенного. То, что никто из них не умел держаться в седле, дружно забыли, а потому у Арахабаки появилось больше тем на поржать. Им пришлось выслушивать подколы на всем отрезке пути, из-за чего Чуя был готов дышать огнем. Коля относился к этому проще, иногда нарочно выделывая забавные пируэты, ведь весело же, но все же немного поныл, обещая придать Пламени свойства «Шинели», чтобы перемещаться стало проще. В таком темпе они и пропутешествовали до границ старой Германии, изредка останавливаясь на постоялых дворах в различных деревушках.       Спешившись, они пересекли ворота города, внимательно осматривая обстановку. Чуя с удивлением вертел головой. Место, в которое они пришли, довольно сильно отличалось эпохой. Еще во Франции он заметил, что что-то не так, но не придал этому значения. Возможно, сказалась его неуверенность в собственных знаниях, а может, он посчитал это не столь существенным, но теперь пришлось посмотреть правде в глаза.       Мир, в который они пришли, совершенно точно отличается от их мира. Конечно, умом он все прекрасно понимал, но понимать и принимать — разные вещи, а надежда на то, что он просто оказался в прошлом, несмотря на все слова Арахабаки, в нем все еще теплилась. Теперь же он чувствует себя растерянно. Если в Англии все указывало на 16-й век, то Франция оказалась на рубеже 17-го века. Германия же со своей архитектурой и модой предстала перед ними 18-19-м веком. Это вводило в замешательство.       Арахабаки в голове вздохнул, обозвав мальчишкой, и, кажется, обиделся на недоверие, бубня что-то о том, чтобы он прекратил сравнивать миры. Сам шаман удивлен не был, так как у него не было знаний об истории прошлых веков, а потому воспринимал столь сильные различия человеческого развития как должное. Коля же недоуменно прислушивался к их диалогу, ведь его данная ситуация совершенно не напрягала, но теперь он хотел бы увидеть, как сильно в таком случае будет отличаться его родина. Он растормошил Чую, выводя того из унылого состояния, и добился обещания, что и Россию они обязательно посетят. Чуя встряхнулся. Что-то он действительно необоснованно расстроился. А еще он с удивлением понял, что такое состояние ему совершенно не свойственно.       «Эй, Арахабаки, кажется, что-то не так» — мысленно протянул он, чувствуя себя неуютно. Шаман встрепенулся, сразу забывая напускную обиду. А потом мерзко захихикал, отказываясь что-то объяснять. Подозрения усилились. Гоголь неожиданно для себя испытал некоторую нервозность, заозиравшись по сторонам с удвоенной силой.       Они как раз подходили к постаменту святой Девы Марии, когда он резко остановился и посмотрел влево. Чуя непонимающе перевел взгляд в ту же сторону. Чуя удивленно моргнул. Потом моргнул еще раз. Потом протер глаза двумя пальцами. Видение не исчезло. На другой стороне улицы, где они столь резко встали, на них столь же удивленно смотрел человек. Пальто, цилиндр и изящная трость в левой руке выдавали в нем представителя высшего сословия. Только вот лицо к этому сословию отношения раньше точно не имело. Чуя еще раз моргнул. Коля широко улыбнулся. Арахабаки громко ухахатывался на задворках сознания, мешая сосредоточиться. Они наткнулись на Федора Достоевского. От которого к Чуе тянулась едва видная фиолетовая нить.