Часть 5

      Федор чувствовал, как он тонет. В темном беспроглядном болоте, не позволяющем сделать даже мельчайший вздох. Он барахтался, старался выбраться, хотя бы чуточку приблизиться к поверхности, но трясина тянула его камнем на дно. Всю свою жизнь он был верен себе, своему грандиозному плану, и сейчас, оказавшись совершенно в ином мире, он был растерян и подавлен, раздавлен метафорическим катком жизни. Хмурым взглядом смотря на собственные руки, дрожь которых не удавалось подавить, он словно видел, как осыпаются пеплом все его планы и мечты. Тем самым пеплом, на котором он поклялся очистить грешный мир. Внутри него было пусто, он не ощущал в себе и толики отклика собственной способности, и это было оглушительно. Оглушительно и страшно.       Свое детство Федор провел в приюте при церкви, находящемся на отшибе мира в небольшой деревушке, что от силы насчитывала десять домов, да пятьдесят голов. У него нет воспоминаний о том, как он туда попал, а монахини не спешили с ним об этом делиться. Но он не заморачивался, живя свою тихую мирную жизнь среди небольшой оравы детей, брошенных в этом приюте вместе с ним. И все было спокойно, если бы однажды он не умер, падая с лестницы от толчка ехидных и озлобленных на него, как ему казалось, друзей. Умер и возродился в своем убийце.       И это стало началом конца. Его личный маленький ад распахнул врата, утаскивая в свои недра. Потому что все жители церкви были фанатиками, набожными фанатиками, восхваляющими своего Бога. И эти так называемые священники еще долго не могли определиться, кем его считать: воплощением Бога или порождением Дьявола. Пока не пришли к единой мысли: чтобы он стал святой ипостасью, надо искоренить в нем все дьявольское. И началось его обучение, и начались экзекуции. Он узнал, что часть священнослужителей являются эсперами, и их силы — это то, что дал им господь. Силу получают только избранные, они апостолы бога, и он должен быть благодарен, что бог смилостивился и над ним.       И тогда, в той темной глухой комнатушке, где его истязали плетью, пытаясь выбить из него так называемую дьявольщину, Федор возненавидел бога и его апостолов. Но время неумолимо шло, и пусть Федор всегда считал себя умным ребенком, церковники добились своей цели и вбили розгами в него свою истину: воплощение бога. И покореженная психика приняла это, доломав крохи сознания в его голове, только вот ненависть к так называемым апостолам — эсперам — так и не исчезла.       А однажды храмовники, удостоверившись в его успехах в богослужении, разрешили прикоснуться ему к так называемым священным писаниям. В самой книге, на самом деле, не было чего-то особенного, просто тексты, посвященные истории сотворения и «божьего» сказания. Даже не библия, как много лет спустя узнал Федор. И, честно, он бы и не придал этим странным и нелогичным летописям особого значения, если бы не один, запрятанный ближе к концу, абзац. В том абзаце всего лишь на несколько строк шло описание Заветной Книги, прозванной реликвией мироздания. Перечитывая строчка за строчкой, обводя пальцами выгравированный на бумаге текст, Федор чувствовал, как в его душе рождается цель, ставшая смыслом его жизни.       Он стоял недалеко от приюта, весь в саже и копоти, с обгоревшими кончиками волос и опаленными бровями, и пристально смотрел, ни на миг не отводя взгляда, смотрел, как рыжее пламя поглощает приют и церковь. Огонь был смертоносным, всепожирающим, благоговейным. Огнем очищения. Не было слышно ни криков, ни стонов, Федор об этом позаботился заранее. Люди наивны в своей вере и слепы к незначительным деталям, что ж, это и стало их погибелью. На лице Федора растянулась жесткая, но мертвая улыбка, однако его взгляд был беспристрастен. Они хотели видеть его воплощением бога, божьим гласом? Что ж, он станет им. И покарает всех этих грешников, создав мир обетованный. Он сжал в руке помятый клочок вырванной страницы. Он отыщет ее, отыщет Книгу, и сотрет с земли всех эсперов. Те, кто поклонялся Богу, взрастили Дьявола.       И он двигался к своей цели. Упорно, неумолимо. Он взращивал силу в себе, взращивал силу вокруг себя, находя соратников, находя пешек, которых привязывал к себе, подавлял и превращал в послушных последователей, которые не должны были и мысли допустить предать его, потому что знали и понимали, какой карающей дланью является его месть. Федор познал психологию и манипуляцию, он научился вертеть окружающими мановением руки, достигая желаемого. Но для него это ничего не значило, ведь всего лишь являлось способом достижения цели, а не самой целью. Но он никогда никому не доверял, зная, что не найдется таких людей, способных понять истинных его стремлений.       Единственным человеком, кого он подпустил к себе ближе положенного, был Николай Гоголь, и то лишь потому, что с ним нельзя было по-другому, в противном случае слетевший с катушек эспер не метафорически откусил бы ему голову. И как ему было дико видеть искренний интерес Гоголя к рыжему мафиози. Сам он даже не пытался приглядываться к Накахаре, считая, что тот посредственность, выращенная Дазаем Осаму бойцовская собака, которая не может и шагу ступить без поводыря. Дазай Осаму для него был личностью более интересной, равной ему самому. Личностью, которая способна была понять его, если бы прекратила бежать от ошибок прошлого и прятать голову в песок. И может быть, у него бы все получилось, и может быть, он бы, наконец, достиг своей цели. Если бы неожиданно для себя не умер.       И сейчас, находясь в неизвестном месте и смотря на посмурневшего, но скалившегося на него Дазая Осаму, побагровевшего лицом от сердитых криков Куникиду Доппо, на вставшую в боевую стойку, но явно нервничающую Акико Есано, задумчивого и хмурящего брови Рампо Эдагаву, а после переведя взгляд на удаляющуюся спину неожиданно вскочившего Гоголя, Федор понимал, что что-то все же упустил. Что-то достаточно важное. Он судорожно выдохнул. Внутри что-то неожиданно заворочалось, будто вторя мелькнувшей в голове мысли. Накахара Чуя. Если он хочет отыскать ответы, то ему нужно идти к Накахаре Чуе. Он последний раз мазнул взглядом по детективам, и быстрым шагом направился в гущу леса, краем сознания надеясь догнать союзника. Вероятно, уже бывшего, но, возможно, и будущего.