Прибой

Каждый день, лёжа под кроватью или сидя где-нибудь в углу, пытаясь успокоить тошноту и отвлечься от неё, Лалли думал: помнит ли Эмиль то, что происходит в тех снах, где они болтают о всяком? В прошлый раз он развёл непозволительной бардак в сознании и умудрился устроить панику, по сути, на пустом месте. Да, не стоило оно того. Тем более не стоит того, что кто-то это запомнит. Но спросить этого Лалли бы всё равно не удалось, так что он решил надеяться на лучшее, готовиться к худшему. К тому же, зная мягкотелого и сочувствующего Эмиля, готовиться не к чему. Это забудется, как страшный сон. Тем более это и есть страшный сон. * * * Снова солнце встаёт, и следы тянутся по снегу от домика с разбитым окном и кучкой спрятавшихся в нем от ярких лучей сумеречников, слабо понимающих, что вообще происходит, но не получивших ни одного тела на завтрак. Лалли смотрит на Эмиля всё с тем же намерением понять, что он знает. - Думаю, страшно умирать, - и что это значит? "Я помню, как ты метался прошлой ночью?" С чего это вдруг такие вопросы? - Страшнее бояться смерти, - гордо фыркнул Лалли наконец, - много дел можно наделать. Так они просто шли вдоль берега. Не то, чтобы думая о чем-то, по крайней мере, серьезном. Они шли, и гористый пейзаж по правую руку тянулся медленно, а по левую - море, которое хоть и шевелилось непрестанно, но, в конце концов, не менялось совсем и всё стояло на месте. Птицы не поют в этих местах, но мощные, шипящие накаты прибоя даже в сочетании с птичьими голосами звучали бы одиноко и обречённо, вечно. Пожалуй, этот прибой видел людей старого мира. И людей до них. И кто знает, что он ещё увидит. Лалли первое время шёл, запинаясь и пошатываясь, сам, но не так много времени прошло - и он сдался, оперевшись на Эмиля. Лалли сильно тошнило - то ли потому, что этот прибой был похож на тот, что он слышал днём или палубу качает, то ли от непостоянства всего сущего, что вряд ли, но не исключено, то ли его внутренности просто подыгрывали ситуации и вспоминали, как чувствует себя человек после нескольких дней сна и биения головой о камни во время прогулки на волокуше. Вот так всё качалось, плыло, изменялось, и только ощущение крепкой опоры поблизости и твёрдо лежащей на плече руки помогало не тронуться рассудком и не встретить лбом землю. Хотя кишки, конечно, плакали, и звуки волн этого дела не улучшали. Эмиль был бы рад поспрашивать о чем угодно и попробовать заговорить Лалли зубы, как это делают, когда всё плохо и всё, что ты можешь - отвлечь человека. Но, когда Лалли попытался ответить на вопрос "Всё в порядке? В прошлом сне ты выглядел неважно", тощего паренька просто вывернуло. Так что больше попыток Эмиль не предпринимал и просто старался поддерживать походку ровнее, чтоб не качало. Он не знал, что вдруг такое случилось, что в Лалли настолько взыграла морская болезнь. Он решил винить прибой. Или, может, всё это нереально? И тогда это просто его фантазия, в которой и смысла-то искать не стоит. Пожалуй, всё-таки Эмилю хотелось бы поговорить сейчас. Например, он спросил бы, как так Лалли вернулся в свой разум - как-то не доходило до этого. И что именно ему грозило, какие они - владения смерти? И что такое сама эта смерть? Верующим быть, пожалуй, здорово. Ты просто веришь, что да, вот там есть кто-то, кто придет за тобой. И что, если делать всё правильно - всё будет хорошо. И есть правила, как именно правильно. И ты точно знаешь, что это правда, потому что это - твоя вера. И, самое главное, ты действительно не так уж напуган смертью, потому что знаешь, что она не обидит тебя, что, может, ты встретишься с теми, кого потерял - и они не исчезают навсегда. И, в конце концов, так или иначе, всё закончится хорошо, и любой конец будет счастливым. Красиво. Слишком прекрасно, чтобы не примерить это на себя. Но так можно не заметить жестокость мира. И что, если всё - обман? Теперь Эмиль думает про их "мозговое" общение и многие другие вещи, которые нельзя отрицать. Кажется, это может быть правдой. Или он сходит с ума и начинает и фанатично искать доказательства. Он хочет спросить Лалли. Смотрит на него - тот чуть не зелёный, ноги подкашиваются. Тяжеловато почти тащить его. Но человеку нужно что-то, чтобы опереться, и, может, ему будет хоть капельку легче. Лалли похож на себя такого, каким он и был в этом походе вдоль берега до базы и причала. Что, если бы он не вернулся? И эти твари сожрали бы его тело. А он бы заблудился и остался в этом их царстве смерти? Предположим, Эмилю бы даже хватило мужества не убежать и умереть смертью храбрых. Есть ли место встречи? Настолько ли врёт религия? Встретились бы они ещё когда-то? Человеку нужна опора. Как там Лалли без него? Он справится. Но всё же. Нет, даже если так. Всё так непонятно. А норги вообще верят, что шведы попадают в Вальгаллу. Тогда, пожалуй, действительно не стоило бы бежать. Хотя страшно представить - зал неотёсанных диких норвегов, ошарашенных и потерянных шведов и преспокойных исландцев у камина, ожидающих ещё одну битву, самую кровавую из всех на свете. И там ни Лалли, ни Туури. Нет. Эмилю бы очень хотелось знать, как так взять, да и добраться самому до Туонелы, ведь провожать его, понятно, никто не будет, ведь он не только не верующий, но и не финн. Пожалуй, этот вопрос настолько важен, что можно его задать. Иначе Эмиль лопнет. Как пузырь. И никакой ему Вальгаллы, или Туони, или ещё чего. - И всё-таки мне хочется знать, - осторожно начал Эмиль, наблюдая за спутником, - мы ведь во сне, так? Где здесь Туонела? Лалли выглядел уже не слишком умирающим, но ответил сипло: - Это воспоминание. Совсем другое. У него есть границы. - А за границами? - Я не знаю. В любом случае - ты не сможешь найти дорогу снова, ведь больше не окажешься здесь. Я думаю. - Эх. - Я уверен, ты проживёшь долго. Тебе незачем думать об этом сейчас, хоть ты и охотишься на троллей. Эмиль окинул взглядом округу, как бы пытаясь найти границу воспоминания, не переставая шагать. Больше он расспрашивать не решился - Лалли снова поплохело. Этот его взгляд сначала прошёлся по волнистому морю, сглаживающемуся и затихающему к горизонту, по стыку воды и суши перед носом, по великолепным поросшим лесом горам... Горам? Пуф! * * * Не успел Эмиль пожевать торта, как проснулся от тихих мучительных стонов сидящего в углу, обняв колени (или, вернее сказать, держащегося за колени), соседа. Похоже, Лалли тоже уже не спит, и, очевидно, он терпеть не может море.