Часть 1

Ты слышала шепотки, доносящиеся с самого горизонта. Весь город гудел от особого рода энергии — бурлящей массы пыльно-коричневого цвета, от которой сводило желудок. Тревога. Ты видела её на лицах прохожих за окнами отцовского салуна; видела, как под столом дрожит колено матери, пока вы читали молитву перед ужином. Она никогда не дергала ногой. Это была дурная привычка, от которой она строго отучила тебя еще в детстве, заявляя, что это неподобающе для молодой незамужней леди. Этим утром, стоя над тазом для умывания перед запыленным зеркалом, ты вытирала лицо старой тряпицей и разглаживала морщинки, как учила мама. Гоуст ехал в город. Как бы ты ни расчесывала волосы, пустынная пыль покрывала их тонким слоем грязи. Мама затянула на тебе корсет, пока ты втискивала пальцы в кожаные ботильоны на каблуках, — Помни, кто ты, девочка, — тихо проговорила она, — Помни о манерах. Веди себя прилично хотя бы раз и не позорь отца. Ты лишь закатила глаза на её шипящие предупреждения. Тебе уже не раз приходилось встречаться с деловыми партнерами отца за ужинами, где ты разыгрывала свой лучший спектакль, разливая им дорогой бурбон, привезенный из самого Кентукки. Правила были просты: не говори с ними, пока к тебе не обратятся, и позволяй им касаться тебя так, как им заблагорассудится. Ты вздрогнула, и желудок сжался при мысли о последнем ужине. Морщинистая рука мистера Тернера скользнула по твоему бедру, и ты рефлекторно отпрянула, случайно опрокинув бутылку бурбона на пол. Стекло разбилось, пропитав подол дорогого платья его жены. Она завизжала на тебя, лицо отца покраснело от ярости, и он бросил на тебя предупреждающий взгляд. Мама едва удостоила тебя взглядом, когда потянула вниз к полу, заставляя убирать осколки, и больно ущипнула за руку в порыве раздражения. Ты не могла решить, что было хуже: когда рука мистера Тернера сжимала твое бедро или когда ты стояла на коленях перед ним. Шнурки корсета натянулись, и ты сдержала вскрик, пока мама ловко завязывала их своими привыкшими к труду грубыми руками. Ты надела свою лучшую блузку, заправив её в темно-синюю юбку, которая ложилась водным кругом вокруг твоих щиколоток. Глядя в зеркало, ты думала, что мама выглядит куда более собранной и готовой к этому дню, чем ты. С дрожащим выдохом ты повернулась к ней, и она шлепнула тебя по лицу. Ты поморщилась от жжения на щеке, — Ты справишься. Ты чувствовала себя совсем иначе, следуя за ней, пока оранжевое солнце просачивалось сквозь грязные окна. Слой пыли снова оседал на стеклах в этот ветреный вечер, хотя ты отмыла их только вчера. Устроившись за широкой стойкой отцовского салуна, ты провела ладонью по гладкому темному дереву. В заведении было пугающе пусто и тихо — безмолвное предзнаменование приближающегося визита Гоуста. Он прислал весточку всего пару дней назад. У него было срочное дело к отцу, и он ехал. Прямо сейчас. Пока ты возилась с отцовской коллекцией виски, переставляя и протирая бутылки, в памяти всплывали легенды, которые каждые пару недель приносили с собой пьячуги. Очередная история о Гоусте — железном предвестнике смерти и правосудия в маске. Он не был шерифом, добрым христианином или благородным мстителем. Он был охотником за головами, хладнокровным стрелком с пагубной страстью к бурбону, деньгам и женщинам. Человек-призрак, который исчезал бесследно, отстреливал беглых преступников и привозил их туши ради лишнего цента. Говорили, он даже не человек. Призрак. По крайней мере, так доходили слухи. Ты перебирала бутылки, тревожно переставляя их с места на место. Мама могла позвать тебя к ужину в любую секунду и повести к столу, где во главе будет сидеть отец, а с другого конца — Гоуст. Прямо рядом с твоим местом, где его рука наверняка ляжет тебе на бедро, а взгляд будет впиваться в изгиб твоей щеки. Сглотнув, ты прислонилась к барной стойке. Тебе хотелось бежать. Ты не знала, сколько еще сможешь так тянуть — со сколькими еще деловыми партнерами отец решит сотрудничать, чтобы расширить свою сеть салунов. Сколько еще времени пройдет, прежде чем он продаст честь своей дочери ради более крупной инвестиции… Сзади раздался знакомый скрип и звон распахивающихся дверей. Ты скрестила руки на груди и не обернулась, чтобы посмотреть, кто вошел. Ты знала, что мама сняла бы с тебя голову за такую грубость. — Салун закрыт, — крикнула ты, — У отца дела с… — Гоустом. Ты застыла и расцепила руки, чтобы взглянуть через плечо. Там, у входа в салун, стояла высокая широкоплечая фигура; тяжелая кобура покоилась на мощном бедре. Мужчина зацепился пальцами за ремень, и серебряная пряжка с гравировкой блеснула в красных лучах вечернего солнца. Из-за света на фоне заката было трудно разобрать детали, но ты точно узнала блеск его маски и широкие поля черной шляпы-стетсона с серебряным черепом и костями на тулье. У отца дела с Гоустом. Ты оцепенела. То, как небрежно его рука в толстой перчатке легла на револьвер, заставило тебя задрожать, — Вы должны быть на ужине с отцом, — выдавила ты перехваченным горлом. Он двинулся вперед, и его сапоги тяжело загрохотали по деревянному полу. Он шел с какой-то сокрушительной уверенностью, и когда он приблизился, ты смогла разглядеть тьму его глаз, пронзающих прорези маски-черепа, — Захотел бурбона. Ты долго смотрела на него. Он уселся на барный стул, навалившись всей своей массой на стойку. Оцепенение прошло, только когда он вопросительно — или нетерпеливо, ты не поняла — наклонил голову. Скорее, второе. Ты дрожащими руками нащупала кентуккийский бурбон. Ты делала это тысячу раз, но сейчас воздух словно искрил, а его взгляд, следящий за каждым твоим движением, заставлял руки ходуном ходить. Стук бутылки о стакан показался оглушительным в гробовой тишине зала. Внезапно ты остро почувствовала, как натянулась твоя блузка, когда ты наклонилась, чтобы налить виски. Ты не смела поднять глаз. — Ты меня боишься? — его акцент был чужим, резким, и от него по спине пробежал холодок. В этот момент тебе следовало бы звать маму во всё горло, но ты словно приросла к месту. Ты прерывисто выдохнула, — Нет. Когда ты отстранилась, то с изумлением наблюдала, как он приподнял нижний край своей черной маски, обнажая бледную кожу, темную щетину и волевой подбородок с плотно сжатыми губами. Россыпь шрамов блеснула серебром, когда он опрокинул стакан, осушив его до дна. Поставив пустой стакан на стойку, он полез во внутренний карман черного плаща и достал сигарету. Ты вздрогнула, когда его тяжелый взгляд скользнул по тебе, — Дашь огня, милая? Ты тупо кивнула, нащупала под стойкой зажигалку и протянула её ему. Он смотрел на тебя, не двигаясь; ты в замешательстве моргнула, прежде чем его рука в перчатке крепко обхватила твое запястье. Он сам направил твою руку, чиркнул пальцем по колесику, пока пламя не ожило, и наклонился, поднося сигарету к огню. Во всем теле стало легко и жарко — казалось, ты слегка оторвалась от земли, плечи свело судорогой. Когда он наконец отпустил тебя, ты шумно выдохнула; кожа на запястье покалывала, храня память о его кожаной хватке. Дым застелил глаза, и ты часто заморгала, быстро протирая их тыльной стороной ладони. Он хмыкнул, уголки его губ дернулись, а в глазах блеснул темный огонек. Он оставил руку на стойке, пока дым медленно поднимался вверх. Ты видела, как его губы разомкнулись, словно он собирался что-то сказать… В комнату решительным шагом вошла мама, замерев у черного хода за стойкой. Ты никогда не видела её такой напряженной: её взгляд метался от тебя к этому громадному курящему мужчине, — Добро пожаловать, сэр, — поприветствовала она. Он лишь кивнул, натягивая маску обратно и туша сигарету в пепельнице. В этот миг ты словно опомнилась, вспомнив, что человек напротив тебя — Гоуст, охотник за головами, убийца и сам дьявол. Ты поспешно отступила к матери, когда Гоуст встал. Она крепко обняла тебя за талию, и ты приложила все силы, чтобы не дрожать. Мама смотрела на него, но Гоуст не сводил глаз только с тебя. Ты предпочла смотреть в пол. — Сюда, сэр, — сказала она вежливо и чинно, ведя тебя и Гоуста в столовую через подсобные помещения салуна. Его шаги тяжело звучали за спиной, и волосы на загривке встали дыбом. Ты семенила вперед, но тебе казалось, что ты чувствуешь его горячее дыхание прямо на своей шее. Когда вы нашли отца, ты почувствовала почти сокрушительное облегчение, видя его невозмутимое лицо с полуприкрытыми веками. Он был так обаятелен; ты была уверена, что он сможет использовать свое красноречие, чтобы выпутаться и из этой ситуации. Как делал уже миллион раз. На столе стояла дымящаяся еда: курица в масле, густое пюре, жирная стручковая фасоль с кусочками бекона. Ты попыталась сесть на противоположную сторону стола, как можно дальше от Гоуста, но предостерегающий взгляд отца пригвоздил тебя к месту. Ты поморщилась и осторожно села рядом с гостем. Взгляд Гоуста обжигал твое лицо. — Гоуст, — поприветствовал отец, — рад снова тебя видеть. Тот лишь хмыкнул, маска плотно облегала его лицо. Ты не видела ничего, кроме темного водоворота его глаз. Он даже не снял шляпу за столом. Ты взглянула на мать, сидевшую рядом с отцом, но её взгляд был пристальным, сосредоточенным на Гоусте. Казалось, ей было плевать на правила. Ты заерзала на стуле. Ты знала, что Гоуст — особенный гость, но даже особенные гости не стояли выше маминых порядков. — Что привело тебя в наш маленький городок? Мама толкнула тебя ногой под столом, и ты, сдержавшись, чтобы не закатить глаза, встала, чтобы подать Гоусту еду. Ты аккуратно и красиво разложила всё по тарелке, как учила мама, но он даже не удостоил еду взглядом. — Я был в твоем салуне в округе Джексон, — ты на мгновение замерла. Округ Джексон был очень далеко отсюда. Должно быть, он ехал день и ночь, чтобы добраться до вашего городка, затерянного в перекати-поле и пыли. Он задумчиво наклонил голову, так что из-за широких полей шляпы его глаз стало не видно, — Славное место. Хороший кентуккийский бурбон. Отец улыбнулся, но его глаза сузились. Ты собиралась положить ложку пюре на тарелку Гоуста, но он легко перехватил твое запястье, — Достаточно, — произнес он низким голосом, и по твоему позвоночнику пробежали мурашки. В его тоне звучало предупреждение, поэтому ты села обратно, отодвинувшись на самый край стула. Ты с ужасом ждала момента, когда его ладонь в перчатке скользнет по твоему бедру. — Зачем ты здесь, Гоуст? — снова спросил отец, опуская руку под стол. Ты представила, как она ложится на кобуру с револьвером у бедра. Гоуст наклонился вперед. — Сначала ты скажешь мне, почему я видел парней Тернера, околачивающихся в округе Джексон. Отец побледнел так, как ты никогда раньше не видела, а мама неловко заерзала. Её колено снова задрожало, — Мне чуть голову не снесло. Пришлось прочесать весь Техас, чтобы оторваться от них, — глаза Гоуста сузились в полумраке столовой, — Ты знаешь, как я отношусь к парням Тернера, Генри. Ты содрогнулась от его низкого тона. Что, черт возьми, происходит? В голосе отца появилась расчетливая густота. Она скрывала всё отчаяние, застывшее в его сжатых челюстях, — Мне нужны были инвесторы, Гоуст. Тернер предложил самую высокую цену — Тебе нужно напомнить, кто вообще поднял твой бизнес с нуля? Твои брови взлетели вверх. Отец вел дела с Гоустом? — Нет, я помню. Я также помню, как ты дал дёру отсюда, когда пять лет назад заявились люди Тернера. Ты подскочила на стуле, когда отец встал и выложил свой револьвер на обеденный стол. Мама ахнула и пробормотала что-то неодобрительное, что отец проигнорировал. Оружие тускло блестело, и ты стиснула челюсти, — Я тебя не боюсь, Гоуст. Теперь меня защищает Тернер. Молчание Гоуста было смертоносным. Его мощная фигура казалась слишком расслабленной, но ты видела, как дернулась его рука, лежащая на кобуре. Неужели сейчас начнется перестрелка? Ты попыталась выразить свой немой вопрос, вглядываясь в изгиб его маски, но его глаза были намертво прикованы к отцу, — Тернер теперь тебя защищает? — Да. Гоуст долго смотрел на твоего отца, прежде чем его взгляд переметнулся на тебя. Ты собрала всю волю в кулак и не мигая уставилась на него в ответ, — Я хочу вернуть свои деньги, Генри. — это был тихий, смертоносный шепот. Он не отрывал от тебя глаз. Отец опешил, — Ты знаешь, что я не могу этого сделать. — Можешь. Я хочу вернуть свои деньги или заберу кое-что гораздо более ценное. Его рука в перчатке поднялась, чтобы погладить тебя по щеке, и ты подавила шипение, закусив нижнюю губу. Мама вскочила, вцепившись в руку отца, — Ты не сделаешь этого, дьявол! — вскричала она. Гоуст крепко обхватил твою челюсть, его острые как бритва глаза впились в тебя. Ты вцепилась в его запястье, пытаясь оттолкнуть его, но он был слишком силен. Он не сдвинулся ни на миллиметр. Предательская слеза скатилась из уголка твоего глаза. Гоуст смахнул её большим пальцем. — У тебя нет чести, — прошептал отец. Хватка Гоуста ослабла. Ты оттолкнула его руку и вжалась в спинку стула, свернувшись в комок. Новая, кипящая злость закипала в тебе. Тебя снова использовали как разменную монету в отцовских сделках. — Ты продаешь свою дочь инвесторам за жалкий доллар. И ты еще смеешь рассуждать о чести? — выплюнул он слова. Ты содрогнулась, задерживая дыхание, чтобы сдержать рыдания, подступавшие к горлу, — Я защищал тебя. Это была моя территория. Мои люди были в твоем городе, я следил, чтобы бандиты не приближались к твоим салунам, и следил, чтобы никто из них не ушел живым. А потом ты пошел работать на Тернера. Гоуст встал из-за стола с револьвером в руке. Он взвел курок, и мама вскрикнула, — Это честная сделка. Верни мой вклад или я заберу её вместо него. Дуло его револьвера медленно перекочевало с отца на тебя. В своем черном костюме и окровавленной маске Гоуст действительно выглядел как дьявол. Ты хотела дрожать, плакать и кричать, но внутри тебя разливался только ядовитый гнев. Что Гоуст вообще знал о справедливости? — Если я пойду, то только на моих условиях, — прошипела ты себе под нос, и взгляд Гоуста мгновенно переметнулся на тебя. Мама начала что-то выкрикивать в протесте, но он наставил револьвер прямо ей в лоб; отец зашипел, подхватил свое оружие и взвел курок. — И каков же твой уговор, милая? — спросил он низким голосом. — Ты оставишь моих маму и папу в покое. — тяжело сглотнув, ты вытерла слезы со щек, — Я умею ездить верхом. Я хорошо стреляю, отец меня научил. Я знаю, как разливать выпивку и стоять за стойкой. Я умею читать и писать. Я обучена манерам и могу говорить складно, когда это нужно. Глаза Гоуста были полуприкрыты, пока он смотрел на тебя сверху вниз — ты сидела за обеденным столом так прямо, как только могла. Револьвер отца теперь был направлен на него. — Я не стану обузой. Забери меня вместо денег. Гоуст моргнул, — А каковы мои условия? Ты замялась, твой голос сорвался: — Ты… ты будешь владеть мной. Его глаза сузились, — Телом и душой? Ты медленно кивнула, чувствуя, как твой гнев испаряется под звуки маминых рыданий, — Телом и душой, — ты зажмурилась и опустила голову. Дьявол. — Генри? Отец бессильно посмотрел на Гоуста, его плечи поникли. Он выглядел жалким и ничтожным, ни капли не похожим на того умного человека, каким ты его считала. Его револьвер с глухим стуком упал на стол в знак поражения. Ты даже не удостоила его взглядом, когда встала из-за стола и побрела вверх по лестнице, чтобы собрать вещи. Еда, разложенная на столе, осталась остывать — забытая и никому не нужная.

***

У тебя не было времени раздумывать о том, что тебе нужно или с чем стоит попрощаться. Плюшевый медведь, которого отец подарил тебе на десятилетие, остался брошенным среди простыней. Старые письма от городских подружек разлетелись со стола, пока ты искала бумагу для записей. Ты остановилась на полпути, поняв, что Гоуст ни за что не позволит тебе переписываться с родителями, пока вы будете кочевать по Дикому Западу. Неужели это и есть твоя новая жизнь? Запертая в мире охоты за головами и вечного бегства от врагов? Жизнь призрака? Дрожа, ты запихивала блузки, юбки и флягу с прикроватной тумбочки в походный мешок. Ты выдвинула ящик комода и залезла под одежду, чтобы найти револьвер и пачку патронов. Мама избила бы тебя, узнай она об этом тайнике, поэтому ты всегда держала его в секрете. Ты зарядила барабан, вставляя пулю за пулей, и со щелчком вернула его на место. — Снаряжаешься, чтобы прикончить меня? Ты застыла и оглянулась. Гоуст стоял в дверном проеме, заполняя собой всё пространство. Для человека такого телосложения он двигался слишком тихо. Обычно тебе было бы неловко из-за беспорядка на полу — твое нижнее белье валялось прямо у его пыльных сапог. Но ты лишь сузила глаза, игнорируя его, и продолжила рыскать по комнате, собирая самое необходимое. Спички, деньги, самый острый нож для писем и, в последний момент, — свой дневник. Он наблюдал за каждым твоим движением с пугающей тишиной. — Я не планирую держать тебя у себя вечно, — он шагнул вперед, пока между ним и твоей спиной не осталось и вытянутой руки. Его голос был холодным, — Твой папаша сначала попытается меня убить, а потом в конце концов раскошелится. Это временная сделка. — Я не одна из твоих деловых операций, — огрызнулась ты. Он моргнул, — Конечно, нет. Его слова не звучали убедительно. Ты попыталась протиснуться мимо него, но его вытянутая рука преградила путь. Ты уже хотела снова сорваться на крик, но осеклась, когда его тяжелый взгляд пригвоздил тебя к месту. Он теснил тебя назад, пока ты вслепую не уперлась в комод. Тебе пришлось задрать голову. Он был намного, намного больше тебя. При каждом вдохе его грудь почти касалась тебя, и ты невольно заерзала под его пристальным взором. — Ты сама предложила себя мне, — сказал он расчетливо, — Почему? Ты сглотнула, пытаясь унять тревожное бурчание в животе, — Ты мне не поверишь. — И всё равно скажи. — Я ненавижу это место. Он склонил голову набок, — Богатая девчонка хочет заделаться охотницей за головами? Ты нахмурилась, подняла револьвер и уперла его дуло ему в живот, — Думаешь, я не смогу? Он долго смотрел на тебя, прежде чем коснуться полей шляпы и отступить, — Я этого не говорил, милая. — Дьявол, — прошептала ты себе под нос. Его рука на кобуре сжалась крепче, — Может и так. Но я знаю, как быть джентльменом. Он подхватил мешок с твоей кровати, несмотря на твое недовольное ворчание, и закинул его на плечо, — Не переживай. Я позабочусь о тебе как следует, принцесса. Тебе оставалось только догадываться, какая самодовольная ухмылка скрывается за его маской, когда он вышел из твоей комнаты.

***

Было сюрреалистично наблюдать за тем, как слезы катятся по лицу мамы, когда она обхватила твои щеки ладонями. Стоя перед ними, ты искала в глазах отца хотя бы каплю гнева или готовности к борьбе. «Просто отдай ему деньги!» — хотелось крикнуть тебе, но он смотрел словно сквозь тебя и сквозь руки, сжимавшие твое лицо. Гоуст наблюдал за этим издалека, скрестив руки на груди и прислонившись к столбу забора, к которому был привязан его черный жеребец, лениво щипавший сухие пучки травы. Твоя лошадь, Сахарок, нетерпеливо била копытом землю рядом, поднимая пыль. Темный взгляд Гоуста пронзал тебя даже на расстоянии. Отец никогда не смог бы перестрелять Гоуста, даже если бы попытался. Ты вздрогнула, когда мама притянула тебя для крепкого объятия. Она зашипела — тихо и злобно, — Дождешься, когда он уснет, и убьешь его, слышишь? — она больно ущипнула тебя за руку, — Всадишь три пули в сердце этого дьявола и беги назад к нам. Она убрала волосы с твоего лица, смахивая пыль с макушки, — Поняла? Ты кивнула, сглотнув; в горле было сухо, как в пустыне, — Ты справишься. Это были её последние слова. Отец подвел тебя к лошади и помог взобраться в седло. Гоуст выжидающе посмотрел на тебя через плечо, пока отец похлопывал тебя по колену, — Мне жаль, дорогая. «Нет, тебе не жаль». Ты посмотрела в его холеное лицо, на эту кривую гримасу на его губах. Его глаза казались усталыми, — Прощай, папа. Ты в последний раз окинула взглядом маленький городок и гонимую ветром пыль. Гоуст развернул коня навстречу гаснущему свету дня, и ты вонзила каблуки в бока своей кобылы, натянула поводья и пустилась вслед за ним. Вскоре мама и папа превратились в крошечные точки на горизонте, и ты почти не смогла подавить улыбку.

***

Ты не знала, сколько времени вы провели в пути. Казалось, прошли часы; пыль поднималась огромным облаком вслед за вами, уходящими в темную ночь. Вы останавливались примерно раз в час, чтобы дать лошадям передохнуть, попить и поесть, а затем снова пускались в путь. Тебе следовало бы чувствовать усталость, но ты была настолько опьянена азартом, а легкие так горели от напряжения долгой скачки, что ты едва расслышала призыв Гоуста к отдыху, пролетевший мимо ушей вместе с шумом ветра. Твоя грудная клетка словно прошла через пресс; ты тяжело дышала, сползая с лошади, — Хорошая девочка, Сахарок, — ты похлопала кобылу по серому в яблоках плечу. Она фыркнула, тревожно встряхнув гривой. По мере того как вы углублялись… куда-то, кактусы и низкий кустарник сменялись густыми зарослями и сорными деревьями. Вы въехали в лес. Гоуст зажег фонарь, висевший на его седельных сумках, и бросил на тебя резкий, безмолвный взгляд, прежде чем повести коня под уздцы в чащу. Ты последовала за ним, постоянно оглядываясь по сторонам в этой незнакомой обстановке. Ты привыкла к бескрайнему коричнево-оранжевому полотну своего городка. Зеленая трава под ногами была непривычной, а деревья отбрасывали длинные, искаженные тени. Ты вздрогнула и резко остановилась, услышав в лесу чужой, протяжный крик. Сахарок нервно задышала, её широкие ноздри затрепетали, и она ударила копытом, — Это койот, — проворчал Гоуст, не собираясь останавливаться из-за твоих капризов. Ты поспешила за ним, остро ощущая окружающую тьму и то, что может скрываться за её пределами. Вскоре в лесу показалось массивное строение, и Гоуст поднял фонарь, осветив небольшую бревенчатую хижину. Он привязал своего вороного жеребца к столбу забора рядом с кормушкой для сена и баком для воды. Когда он замер, уставившись на тебя, ты поспешно последовала его примеру: неловко сошла с Сахарка, подхватила свой мешок и зашла внутрь вслед за его тяжелыми шагами. «Ты как потерянный щенок», — раздраженно проворчал внутренний голос. Он всегда на десять шагов впереди тебя. Ты отогнала эту мысль и вошла в хижину, наблюдая, как Гоуст зажигает масляные лампы, расставленные по комнате. В углу ютилась крошечная кухня, рядом стоял письменный стол, а у другой стены — кровать. Кровать была маленькой. Очень маленькой. Ты откашлялась, — Где мы? Гоуст не сразу удостоил тебя ответом. Он скинул плащ и засучил рукава своего черного пиджака, обнажая предплечья. Долгое время, пока он копался в сумке, ты думала, что он тебя проигнорирует. Но твой молчаливый взгляд был неумолим, — Граница Южной Калифорнии. Твои брови взлетели вверх. Ты понятия не имела, как далеко это от дома и как тебе вообще удастся найти дорогу назад, — И эта хижина…? Он на миг прервался, чтобы бросить на тебя короткий взгляд. — Ты задаешь слишком много вопросов, — в его голосе сквозило раздражение. — А ты слишком мало говоришь, — огрызнулась ты, внутренне напрягаясь. Если этому человеку суждено таскать тебя за собой месяцами, ты считала, что имеешь право знать хотя бы, где находишься. Или что, черт возьми, происходит. Он что-то пробурчал себе под нос, — Это мое убежище. Останемся здесь на ночь. На ночь. Ты кивнула, чувствуя себя приниженной и вспоминая слова матери. Прижав ладонь к груди, ты переминалась с ноги на ногу в дверном проеме. «Ты сможешь это сделать». Гоуст стоял к тебе спиной, выливая воду из фляги в котелок и высыпая туда что-то из мешочка. Для самого дьявола он, по крайней мере, умел готовить, — Ты присядешь? Смутившись, ты перешла к кровати; старый матрас просел под твоим весом. Ты продолжала разглаживать блузку, перебирать волосы, пока тебе это не надоело, и ты не заплела их в небрежные косы, чтобы тут же расплести обратно. Гоуст хмыкнул, переходя от кухни к столу, и положил на него шляпу. Ты завороженно смотрела, — Расслабься. Незачем так заводиться. Ты кивнула, — Верно. Его взгляд буквально прожигал в тебе дыры, и ты восприняла это как сигнал. Сглотнув, ты начала расстегивать верхнюю пуговицу своей блузки. Ты замерла, когда дыхание Гоуста прервалось, и он резко отвернулся. Его акцент стал еще грубее, — Что ты творишь? — Я-я думала… — Ты плохо думала, — его слова резали, как бритва. Может, тебе и следовало почувствовать облегчение, но ты лишь в замешательстве заерзала, — Телом и душой? — слабо пробормотала ты, и он медленно повернулся к тебе. Ты неловко затеребила край одежды. — Я не ложусь в постель с богатенькими фифами, — процедил он сквозь зубы. Ты уже хотела возмутиться в ответ, но передумала, заметив, как его рука крепче сжала кобуру. Однако ты не смогла держать язык за зубами достаточно долго, — А с кем же ты тогда ложишься? Со шлюхами? — твоя бровь невольно взлетела вверх, когда ты наклонила голову. Его глаза под маской сузились. — Осторожнее, принцесса, — он достал что-то из кухонного шкафчика, — Я тот, кто оставляет тебя в живых. Рука в перчатке протянула тебе тарелку с сухофруктами и галетами. Там же лежал кусок вяленого мяса. Ты невольно схватилась за живот. За тем напряженным ужином — который, казалось, был целую вечность назад — ты не притронулась ни к кусочку маминой стряпни, а днем была слишком напугана ожиданием Гоуста, чтобы пообедать. Сглотнув, ты протянула руку, но Гоуст тут же отдернул тарелку. Ты чуть не зашипела на него. — Я думал, ты говорила, что обучена манерам? Закусив губу, ты выпрямилась и вежливо скрестила лодыжки, разгладив юбку на коленях, — Могу ли я получить немного еды, сэр? Его голос прозвучал непривычно самодовольно, — А ты умеешь слушаться. Ты выхватила у него тарелку, чувствуя, как его низкий голос отозвался дрожью где-то в животе. Сбросив ботинки и аккуратно выстроив их у тумбочки, ты изящно подогнула ноги и расправила юбку, приступая к еде. Мама никогда не позволяла тебе есть в постели, но иногда поздними вечерами ты проносила еду тайком. Ты почувствовала почти детское легкомыслие — будто тебе снова восемь лет и ты нарушаешь правила. Гоуст молча наблюдал за тем, как ты ешь, прежде чем взять свою порцию. Тот же трепет, что и вечером в салуне, пронзил тебя, когда он приподнял черную маску, обнажая волевую челюсть и розоватые губы. Ты заметила серебристый шрам на его верхней губе. — Твой отец заставлял тебя делать «это»? — ты замерла с недоеденной галетой, медленно пережевывая. Ты проглотила кусок, — Что именно? Изгиб его губ выражал нечто похожее на раздражение, — Ложиться в постель с незнакомцами. Ты вздрогнула. Это было ледяным напоминанием о том, что Гоуст — такой же незнакомец, как и деловые партнеры твоего отца, — Нет. Гоуст склонил голову набок, — Вот как? Ты кивнула, — У папы просто были… навязчивые клиенты, — ты быстро перефразировала, отставив тарелку, — Но я могу, если тебе нужно. Для твоих клиентов, ну, ты понимаешь. Ты знала, что должна быть полезной Гоусту в ближайшие месяцы, если сегодняшний план сорвется. Эта мысль заставила сердце биться чаще, а липкий страх пополз вверх по позвоночнику. Рот Гоуста исказился в гримасе, — Ты мне не в этом качестве нужна. Ты моргнула, нахмурившись, — А в каком тогда? — Просто… — он теперь глубоко хмурился, — Просто делай то, что делаешь сейчас. — И что же я делаю? — Ведешь себя вежливо, — он пожал плечами, отставляя пустую тарелку. Ты почувствовала разочарование, когда он натянул маску обратно, — Будь хорошей девочкой. Забавно: «быть вежливой» и «хорошей девочкой» — это, пожалуй, то, в чем ты была хуже всего в глазах матери. Но глядя на Гоуста, который вертел своим пистолетом за обеденным столом как игрушкой… твои манеры казались не такими уж и плохими. Интересно, когда он в последний раз переступал порог церкви? Закончив с остатками ужина, Гоуст скрылся в лесу, а ты воспользовалась моментом уединения, чтобы быстро переодеться в ночную сорочку, остро осознавая, как сильно она открывает твои ключицы и грудь. Ты также использовала это время, чтобы спланировать ночь. Покопавшись в мешке, ты нашла знакомую рукоять револьвера. Проверив его вес в руке, ты убрала его обратно. Если Гоуст джентльмен, как он утверждает, он позволит тебе спать на кровати. Это значит, что он, скорее всего, ляжет на полу. А если нет… тебе просто придется убедить его, что так будет лучше. Ты закрыла глаза, представляя, как склоняешься над постелью ночью, видишь мерный подъем его груди, наставляешь револьвер прямо ему в сердце и нажимаешь на курок. Трижды. Тебя прошиб сильный озноб, — Холодно? Ты напряглась, когда Гоуст вошел обратно в хижину, плотно закрыв за собой дверь. Ты кивнула, но движение вышло скованным; ты сжала кулаки и скрестила руки на груди, — М-гм. Он кивнул в сторону кровати, — Ложись. Я буду спать снаружи. Ты замялась, сжимая и разжимая пальцы, — Но… как же люди мистера Тернера? Он замер, рука дернулась к кобуре, — Они не найдут нас еще несколько дней. Не беспокойся о них. — Но… — Гоуст потянулся к своей седельной сумке. — Мне страшно, — прошептала ты. Он остановился, пристально глядя на тебя через маску. Ты ответила ему кротким взглядом. Это не было полной ложью — ты была напугана с того самого момента, как он без предупреждения вошел в отцовский салун. Он тяжело, затяжно вздохнул, — Ладно, принцесса, — он достал из сумки свернутое одеяло и расстелил его на полу. Ты обмякла от облегчения, приподняла край покрывала и скользнула в постель. Ты снова замерла, осознав, что простыни пахнут им — сладким бурбоном, сигаретами и землистым мускусом, напоминающим грязь и лес. Прижавшись щекой к подушке, ты наблюдала, как он расстегивает жилет, снимает кобуру и развязывает галстук, аккуратно складывая всё на стол. Ты втайне ожидала, что он снимет и маску, но он даже не прикоснулся к ней, когда гасил масляные лампы. Испытав легкое разочарование, ты отвернулась к стене, как только комната погрузилась во тьму. Послышалось тихое шуршание, а затем воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием в темноте. Было бы легко провалиться в сон, если бы не бешеное сердцебиение в горле и не колючий страх, засевший в подкорке мозга. Пришлось сделать усилие, чтобы напомнить себе: эта громада плоти на полу — убийца. Притом хладнокровный. Богатый охотник за головами, для которого убийство — лишь спорт. Он грешен до мозга костей. Он здесь не для того, чтобы кормить тебя или заботиться о тебе. Ты медленно зашевелилась в кровати, потянувшись к мешку на полу. Ты шарила внутри, пока не нащупала знакомую холодную рукоять с гравировкой. «Дождешься, когда он уснет, и убьешь его, слышишь?» Голос матери зазвенел в ушах, когда ты присела на край кровати. Гоуст лежал на спине, укрытый одеялом до пояса, скрестив руки на груди. В темноте твое дыхание перехватило. «Всадишь три пули в сердце этого дьявола и беги назад к нам». Ты запнулась на этой мысли. В голове расцвели ядовитые вопросы. Было опасно вот так медлить в темноте, нависая над одним из самых опасных людей Запада с заряженным пистолетом в руке. Но мысли неслись вскачь: как ты доберешься отсюда домой? Хватит ли у тебя припасов? У тебя нет навыков следопыта, которые Гоуст так явно проявил по пути сюда, нет знаний, как выжить в беде. И вообще — хочешь ли ты возвращаться домой? Ты смотрела на боковую часть маски Гоуста; в темноте её красный цвет казался холодным синим отблеском. Ты могла бы жить жизнью стрелка, как он — безжалостной охотницы, убивающей за деньги. Ты могла представить это даже сейчас: перестрелки с бандитами, дружба с шерифами ради крупных выплат… Но всё это было бы лишь под предлогом того, что ты — собственность Гоуста. Ты содрогнулась от этой мысли. Пока ты рядом с ним, ты — пленница. Драгоценная пешка в сделке, заложница, которую используют против отца и Тернера. Просто еще одна «деловая операция» и вещь, которой можно помыкать. Тихий щелчок в темноте вырвал тебя из раздумий. Черные глаза Гоуста смотрели прямо на тебя. Выругавшись от неожиданности, ты выронила револьвер из влажных ладоней, и он с грохотом упал на пол. Ты неуклюже нашарила его и прижала к животу; сердце билось где-то в горле. Он лениво держал свой револьвер в руке, покоящейся на груди. Слишком лениво. Капля пота скатилась по твоему виску, когда ты поняла, что он только что взвел курок. Ты не помнила, чтобы он забирал оружие со стола, когда ложился. Всегда на десять шагов впереди. — Снаряжаешься, чтобы прикончить меня? Твой рот открывался и закрывался, не в силах издать ни звука. Его взгляд сузился, — Мне страшно, помнишь? — всё, что ты смогла выдавить, содрогаясь от сильного озноба. Ты попыталась разыграть это с небрежным пожиманием плеч, но знала, что он ни за что на это не купится. Твоя кожа была ледяной, но его взгляд — обжигающим. — Страшно чего? Темноты? Койотов снаружи? Парней Тернера? — его голос был опасно мягким, — …Или меня? Ты почти всхлипнула, — Я тебя не боюсь. Ткань его маски натянулась, и по складкам у глаз ты поняла, что он улыбается. Это выглядело угрожающе, — Допустим, ты меня не боишься… — он положил револьвер на пол и повернулся на бок, лицом к тебе, — И допустим, ты не пыталась только что меня убить. Ты поморщилась под его пронзительным взглядом, — Положи пушку, милая. Ты подчинилась, и он практически замурлыкал, — Всё еще боишься? Ты медленно покачала головой, но колено предало тебя и начало мелко дрожать. — Допустим, ты не боишься меня и не пыталась меня убить, но тебе страшно из-за темноты и койотов… — ты опешила, когда он приподнял край одеяла своего импровизированного ложа, приглашая тебя, — Иди сюда. Ты замерла на месте, колено застыло в полудвижении. Его объятия были открыты, маска поблескивала в лунном свете, но по его непоколебимому взгляду ты поняла: он говорит совершенно серьезно. — Иди сюда, — скомандовал он. Ты одеревенело встала и, шаркая, подошла, чтобы забраться под одеяло. Его сильная рука обхватила твою талию, и ты издала приглушенный писк, когда он притянул тебя к себе. Тебя вжали в его широкую грудь. Он был теплым и сильным за твоей спиной; ты бы почти растаяла, если бы не знала, что человек позади тебя — хладнокровный убийца и воплощение дьявола. Его руки в перчатках скользнули из-под твоих плеч к самому горлу и прижались к бешено бьющемуся пульсу на шее. Он низко загудел тебе прямо в ухо, касаясь его маской. Запах дыма, древесного мускуса и бурбона заполнил всё пространство. — Уверена, что не боишься, прелесть? Ты стиснула челюсти, — Да. — Правда? Его рука сползла с шеи к ключице, и громкий вдох вырвался у тебя, когда он плотно прижал ладонь к плоти прямо над твоей грудью. Ты знала: он чувствует, как твое сердце колотится сквозь тонкий хлопок ночной сорочки, — Почему же тогда сердце так колотится? Когда тишина стала невыносимой, он спросил, — Нервничаешь? — его голос упал на октаву ниже, став низким и хриплым, — Раньше лежала вот так с мужчиной? Ты застыла как вкопанная. Неведомое тепло зарождалось внутри, заставляя кожу покалывать и «мурашиться»; ты начала издавать нечленораздельные звуки, как вдруг он отпустил тебя. Ты пулей выскочила из-под одеяла обратно на кровать, прижавшись спиной к стене. Он издал серию выдохов, похожих на тихий смех. Ты ведь только что собиралась его убить. Что в этом смешного? Словно услышав твои мысли, он перевернулся на спину и снова скрестил руки на груди. — Я бы забеспокоился, если бы ты хотя бы не попробовала меня прикончить, — Гоуст закрыл глаза, — Попытаешься сбежать, пока я сплю? Ты смотрела на его профиль, — Нет. Он кивнул, — Хорошо. В пустыне полно вещей поопаснее койотов, принцесса. «Например, ты», — слабо подумала ты, зарываясь обратно в одеяла. Лицо пылало, когда запах его парфюма на подушке снова заполнил голову. Твои планы провалились с треском. С тяжелым извинением перед мамой, эхом отозвавшимся в мыслях, ты ворочалась в простынях, пока сон наконец не забрал тебя.

***

Ты почти не спала той ночью. Ворочаясь в простынях, ты прислушивалась к зловещим звукам дикой природы за стенами хижины и к мерному дыханию с пола. Хотя первобытное чутье подсказывало: Гоуст, скорее всего, тоже не спал. Ты не помнишь, когда взошло солнце, бросив первые тлеющие угольки света в комнату. Должно быть, ты всё же забылась сном в какой-то момент, потому что утром Гоуста уже не было — в хижине царила пугающая пустота и тишина. Ты воспользовалась моментом, чтобы снова затянуться в корсет, надеть свободную белую рубашку и юбку из оленьей кожи с бахромой. Натянув сапоги, ты запихала вещи обратно в мешок. Нащупав место, где должна была лежать знакомая рукоять с гравировкой, ты замерла: твой револьвер исчез. Закинув мешок на плечо, ты вышла на улицу и обнаружила Гоуста — он сидел на корточках у костра, вороша пламя. Он снова был при полном параде: дорогой черный костюм выглядел свежим в утреннем свете. Он лишь мельком взглянул на тебя через плечо, продолжая помешивать что-то в котелке над огнем. Ты бросила мешок на землю, — Где мой револьвер? Он разлил варево по двум мискам и достал что-то из своей сумки. В его руке безмолвно взмыл в воздух твой пистолет, — Лишена права на ношение оружия. — Почему? — ты знала ответ, но хотела услышать его от него. Выпрямившись во весь свой исполинский рост, он повернулся и бросил на тебя взгляд из-под маски, в котором ты могла лишь угадывать неодобрение. Ответа он не удостоил. — Ешь, — приказал он, протягивая миску. Ты заглянула внутрь: жидкая похлебка из бобов и сухая галета, наполовину размокшая в жиже. Не самый изысканный обед, но ты была благодарна и за это. Ты покосилась на мощную фигуру Гоуста, присевшего на бревно у огня. Должно быть, он замачивал эти бобы еще с ночи. Если ты, после событий вчерашнего вечера, не собиралась его убивать или сбегать, можно было хотя бы вести себя пристойно. В основном — ради возврата револьвера. Ты вежливо присела рядом с ним на бревно, изящно подогнув ноги. Маленькими кусочками ты ела с лучшими манерами, какие только можно было изобразить, не имея перед собой стола. Ты чувствовала, как взгляд Гоуста буквально выжигает вопрос на твоей щеке, но игнорировала его, прикидываясь невинной овечкой. Ты откашлялась и кивнула, — Спасибо за еду. Он хмыкнул, — Чтобы вернуть револьвер, потребуется нечто большее, чем просто «спасибо». Ты сердито уставилась на него, пока он вставал, чтобы оседлать коня и закрепить сумки. Доев последние крохи, ты хотела сделать то же самое, но замерла, когда Гоуст отвязал поводья Сахарка и привязал её к своему жеребцу, — Что ты делаешь? Гоуст бросил на тебя многозначительный взгляд, но промолчал, тяжело запрыгивая в седло своего коня. Фыркнув от ярости, ты схватила его лошадь за уздечку; конь испуганно заржал, — Что ты делаешь с моей лошадью?! Гоуст склонил голову набок, — Ты остаешься здесь, принцесса. Что? — Что?! — Еда в кладовой. Бери что хочешь. Не отходи от хижины больше чем на четверть мили — заблудишься. Я вернусь до заката. Он начал разворачивать коня прочь от тебя, но ты крепко вцепилась в уздечку, силой разворачивая голову животного назад. Конь недовольно зафыркал и ударил копытом, — Куда ты собрался? Гоуст просто смотрел на тебя сверху вниз, — В город. Ты судорожно вздохнула, лихорадочно соображая, — Я сбегу. Его тон стал ледяным, — Пешком? Ты не настолько глупа. — Сбегу. Мне плевать. Ты не получишь своих денег, если я сдохну с голоду… или… — ты содрогнулась, — от койотов. Он долго изучал тебя взглядом, — Это были твои условия, милая. Ты проигнорировала его шпильку, — Я полезна. Правда. Я полезна для… — ты замялась, — Для дел. — Я знаю, для чего ты полезна, — его глаза сузились, — Но полезнее всего ты сейчас здесь, в этом лагере, подальше от моих дел. Этот удар пришелся прямо в солнечное сплетение, — Я разведу огромный костер, — прошептала ты, — и он привлечет людей Тернера. Они найдут меня и вернут к отцу. Он отвернулся, — Ты правда хочешь, чтобы они тебя нашли? Зная, что бог весть что сделают с такой молодой леди, как ты? Весь боевой задор внутри тебя погас, растоптанный его резкими словами и убийственной логикой. Ты чувствовала себя маленькой и раздавленной, наблюдая, как Гоуст пришпорил коня, а Сахарок поплелась следом. Жуткое чувство расцвело в желудке. Неужели то же самое чувствовал твой отец вчера за ужином? — Вернусь до заката, — крикнул он через плечо и умчался в лучах раннего утра, подняв облако пыли.

***

Время в одиночестве тянулось медленнее, чем ты могла себе представить. Ты и не припомнишь, когда в последний раз оставалась вот так — одна. Мама вечно нависала над душой, или городские девчонки подбивали тебя вышивать и клеить альбомы, или зазывали по магазинам, хотя ты бы лучше присмотрела за салуном и подзаработала лишний доллар, спев какую-нибудь милую песенку для местных пьянчуг. Руки зудели от безделья, поэтому после полудня ты устроилась на солнце и принялась строгать ветку своим ножом для писем. Когда это занятие тебе наскучило, ты принялась строчить бессвязные записи в дневнике, пользуясь пером и чернилами Гоуста, что лежали на столе. Затем, в тщетной попытке излить душу, ты написала письмо отцу и матери, жалуясь, что Гоуст укатил в город по делам. Что это за дела — этот вопрос изводил тебя больше всего. Позже ты растянулась на кровати прямо в одежде и сапогах — мама бы пришла в ужас от такого зрелища — и щурилась на солнце, пробивавшееся сквозь засаленные оконные стекла. Веки тяжелели, и вскоре ты провалилась в глубокий сон.

***

Ты проснулась в рывке; пот катился по спине, блузка неприятно липла к коже. Солнце лениво опускалось к горизонту, время перевалило далеко за полдень. Стало темнее, чем прежде: небо приобрело синеватый оттенок, предвещая скорую бурю. Лениво обведя взглядом хижину и убедившись, что всё осталось нетронутым, ты поняла — Гоуст всё еще в городе, занимается делами, для которых ты, очевидно, была бесполезна. Ты потянулась, закинув руки за голову, и вдруг замерла. Снаружи послышался какой-то щелкающий шорох. Ты затаила дыхание, превратившись в слух. Затем донеслись далекие голоса. Бесшумно соскользнув на пол, ты прильнула к окну у края кровати. Четверо мужчин стояли возле своих лошадей. Один из них носком сапога лениво ковырял котелок с бобами. Ты мысленно выругалась, когда он перевернул остатки твоей еды прямо на затухающие угли. Один из мужчин поднял взгляд на хижину, и ты мгновенно пригнулась. Паника захлестнула тебя, когда послышались быстрые, тяжелые шаги по ступеням крыльца. Ты лихорадочно поползла под кровать, забившись в самый дальний угол. Мужчина осторожно вошел внутрь. Ты видела, как его сапоги медленно описывают круг по комнате. Кровь отхлынула от лица, когда ты услышала щелчок снимаемого предохранителя. Кто это были? Ты лихорадочно искала ответ. Гоуст говорил, что люди Тернера не найдут вас еще несколько дней. Может, это просто усталые путники? Добрые самаритяне, которые помогут тебе сбежать от Гоуста? «И никогда не вернешься к семье», — тихо добавил голос в голове. Ты заставила его замолчать. Мужчина замер у стола. Ты вздрогнула, слыша, как он рыщет среди твоих вещей. Все твои письма и записи по-прежнему были разбросаны по столешнице, — Чарльз! — позвал он. Затем он резко приблизился к кровати и потянулся за твоим мешком на полу. Ты прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Он выпрямился, унося твой мешок с собой, — Она была здесь. Кровь застыла в жилах. Люди Тернера прибыли раньше, чем ожидал Гоуст. Второй мужчина — Чарльз, как ты предположила, — вошел в хижину. Снова шум — должно быть, первый показывал ему твои письма, — Они уехали в город. Тут в письмах написано. Чарльз хмыкнул и резко развернулся к выходу, — Двигаем живее. Тернер сказал: кто первый наложит лапы на девчонку, тому она и достанется. Ледяная капля пота скатилась по позвоночнику. Раздался низкий, хриплый смех и улюлюканье. Снова суета, фырканье лошадей и топот копыт, который постепенно затих. В хижине снова остались лишь шелест листьев и резкие крики птиц. Твое сердце всё еще готово было выпрыгнуть из груди. «Кто первый наложит лапы на девчонку, тому она и достанется». Эти слова потрясли тебя до глубины души. На мгновение тебе захотелось броситься за ними вслед, умолять их вернуть тебя к родителям без вреда, предложить им выкуп, который даст отец… но ты понимала, что это бесполезно. Ты больше никогда не вернешься домой. И ты, черт возьми, не позволишь людям Тернера прикоснуться к тебе. Выбравшись из-под кровати, ты посмотрела на темнеющее небо. Серая пелена затягивала горизонт, скрывая солнце. Где-то вдалеке прогрохотал гром. Тебе нужно было действовать быстро. Каким-то образом предупредить Гоуста, что люди Тернера едут за ним в город. Ты проклинала себя за то, что вообще написала эти письма — теперь Гоуст мог оказаться в смертельной опасности из-за тебя. Не то чтобы ты сильно о нем пеклась. Но этот дьявол сейчас был твоей единственной защитой и от родителей, и от Тернера. Если не считать тебя самой. Ты схватила брошенный на пол мешок и вытряхнула из него лишнюю одежду. Оставив только флягу с водой, остатки еды, нож для писем и коробок спичек, ты вышла из хижины и пошла по следам копыт, оставленным людьми Тернера. Ты спешила, а над головой стремительно собиралась гроза.

***

К тому моменту, как ты добралась до окраины города, с тебя лил пот. Ты согнулась пополам, упираясь руками в колени и пытаясь унять жжение в груди, прислонившись к дереву. Ты сделала это. Ты выследила тех людей через заросли, ориентируясь по глубоким грязным отпечаткам копыт и сломанным веткам, оставленным их бешеной скачкой. Ты справилась. Оставалось только надеяться, что люди Тернера не нашли Гоуста раньше тебя. Небо оставалось мутно-серым — ты понятия не имела, который час и начало ли уже садиться солнце. Ты побледнела при мысли о том, что Гоуст вернется и обнаружит пустую хижину, разбросанные вещи и пустые шкафы. Но еще больше тебя тошнило от мысли, что ты найдешь «дьявола» в каком-нибудь темном переулке с тремя пулями в сердце. Собрав силы, ты вошла в шумную толпу городка. Его мерцающие огни и нестройный гул спорили с назревающей над головой бурей. У мужчин на бедрах висели кобуры, а патронташи были перекинуты через плечо, как вычурные ленты. Некоторые приподнимали шляпы, когда ты проходила по мощеной улице, утирая пот со лба. Ты игнорировала их как могла, ускоряя шаг каждый раз, когда группа пьяниц оказывалась слишком близко. — Эй, милашка! — кричали они вслед. Охваченная паникой, ты нырнула в ближайшее здание. Двери распахнулись, впуская тебя в шумную залу, полную еще более буйных гуляк. Кто-то улыбнулся твоему появлению, но большинству было слишком интересно играть в карты, делать ставки и пить бурбон, чтобы заметить тебя. Ты воспользовалась моментом, чтобы обыскать взглядом колышущуюся толпу в поисках знакомой красной маски, но тщетно. В любом случае, это место не очень походило на «сцену» Гоуста. Плечи твои поникли. Ты уже собиралась выйти обратно на людную улицу, где начал накрапывать дождь, когда мимо тебя в суматохе пронеслась рыжеволосая девушка с косами. Она едва не опрокинула на тебя поднос, полный стаканов с бурбоном. Пискнув, она удержала равновесие, опершись на тебя, и извинилась с сильным протяжным акцентом, — Прости, дорогуша! Не заметила тебя… — она осеклась, прищурившись. Ты тут же отпрянула. В этот миг ты остро пожалела, что в кобуре нет револьвера. Ты совсем не подумала о том, что здесь каждый второй может оказаться человеком Тернера. — Ты… — она наклонила голову, и ты напряглась, — Ты новая работница, так ведь?! Ты в шоке моргнула, голос сорвался, — Что? — Рада, что ты пришла пораньше, — она одобрительно кивнула и подтолкнула тебя плечом, — Дополнительные подносы с бурбоном в задней части. Ты ведь не против разнести их? — Я… — но её и след простыл. Она мгновенно растворилась в толпе. Тебе следовало уйти в ту же секунду, воспользоваться шансом и исчезнуть, но вместо этого ты увидела в этом возможность подойти поближе к каждому клиенту. Возможно, для дел Гоуст снимает маску — ты знала, что узнаешь его по дорогому черному костюму, осанке, низкому тембру голоса и темному водовороту в глазах. Внезапный сквозняк заставил тебя вздрогнуть. Ты потерла шею и быстро двинулась к бару. Привычная работа подействовала успокаивающе: ты хватала бутылки бурбона и виски, аккуратно разливала их по стаканам на черных подносах. Ты лавировала между людьми, балансируя подносом на ладони, и вглядывалась в лицо каждого мужчины — и даже женщины — сидевших за столами, пытаясь рассмотреть их профили. Поднос за подносом — всё впустую. Ты не могла найти того, кого искала, сколько бы новых людей ни входило. Вскоре ты снова столкнулась с рыжей. Она самоуверенно улыбнулась, её щеки раскраснелись, — Уверена, что ты новенькая? — громко рассмеялась она, хлопая тебя по спине, — Почему бы тебе не помочь на той стороне, в нашем «тихом» заведении? Ты ведь знаешь, где делаются… — она подмигнула, — настоящие дела. Ты лишь отрешенно кивнула, слишком ошеломленная, чтобы спорить. Она просияла, — Не волнуйся. Там попроще для новичков. Ты вышла из салуна, следуя указу её руки на более уютное заведение на другой стороне улицы. Дождь превратился в настоящий ливень. Забежав в параллельный салун, ты с облегчением отметила, что здесь в два раза тише. Зал был затянут густым дымом. Группы мужчин в дорогих костюмах сидели за столами, вполголоса обсуждая дела с толстыми сигарами в зубах. Твой взгляд метался по комнате; ты вытягивала шею, пытаясь заглянуть в самый дальний угол, но красной маски нигде не было. Ты совсем сникла, когда чья-то рука сжала твое плечо. Это была официантка с недовольным лицом. — Новенькая? — она окинула тебя оценивающим, почти брезгливым взглядом. Ты заметила, что её одежда пугающе похожа на твою: изящная хлопковая блузка и юбка из оленьей кожи. Теперь ты поняла, с кем тебя перепутала рыжая: с элитной прислужницей из этого закрытого клуба для джентльменов. Официантка явно была раздосадована твоей вялой реакцией, — Петь умеешь? Ты опешила, но всё же ответила «да». Мать обучила тебя этому, к твоему великому неудовольствию. Она кивнула, — Хорошо. Мужчины просили выступления. Знаю, что это твоя первая ночь, но не могла бы ты подбросить им кость, чтобы было что погрызть? — Пожалуй, смогу, — пробормотала ты. Она и глазом не моргнула, уже подталкивая тебя к невысокому помосту у бара. Там уже сидел мужчина с гитарой; он выжидающе посмотрел на тебя, когда ты поднялась на сцену. Повернувшись лицом к залу, ты почувствовала, как кровь отхлынула от щек. Ты не пела перед такой большой аудиторией со времен школьного конкурса талантов. Откашлявшись, ты одарила толпу своей самой очаровательной улыбкой и вежливо сцепила руки перед собой. В заведении стало тише, если не считать нескольких негромких свистов. Под медленный перебор гитариста ты начала петь — это была более мягкая, тягучая версия обычно быстрой песни. Мой милый — наездник, он диких коней укрощает, Хоть бросить забаву ради меня обещает. Он ногу подвяжет, седло на спину накинет, Прыжок — и в седле он, и пыль лишь за ним не остынет… Это была единственная песня, которую ты смогла вспомнить в тот миг — та самая, которую вы с девчонками горланили по вечерам после церкви под громкий смех и ледяной чай. У милого пушка есть, стрелять он умеет отменно, Но бросил дуэли и виски пить бросил мгновенно; Седло он продал, и лассо, и шпоры свои, И больше не гонит быков — лишь бы не было в доме беды… Твой взгляд блуждал по толпе, и ты едва сдержала вздох, когда встретилась глазами со знакомой красной маской. Он стоял в глубине клуба, опершись предплечьем о деревянную балку. Тяжело сглотнув, ты продолжила. У милого пушка есть, да только она забарахлила, Что бедного Джимми совсем уж до слез огорчило; То выше берет она, то ниже палит, И бьет по рукам, точно конь под седлом его мчит… Его глаза буквально пронзали тебя насквозь. Ты не смогла подавить скользкую дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Тебе хотелось, чтобы он был ближе — прямо у края помоста, чтобы ты могла заглянуть в его карие глаза и, быть может, попытаться понять, о чем он думает под этой кроваво-красной маской. О, юные девы, в каких бы краях вы ни жили, С ковбоем не знайтесь, чтоб вас они не погубили; Он будет ласкать вас, а после — поминай как звали, Весной по весне унесется в далекие дали… Зал взорвался аплодисментами и одобрительными криками. Ты не смогла сдержать улыбку, расплывшуюся по лицу, и неуклюже присела в реверансе, не сводя взгляда с Гоуста. Он коснулся полей шляпы, приветствуя тебя, и в твоем горле уже закипал радостный смех. Но он мгновенно превратился в леденящий душу крик, когда грохнул выстрел, и Гоуст рухнул на пол.

***

В клубе началась паника: люди разбегались с громкими воплями, а нападавший растворился в толпе, пока ты прокладывала себе путь к Саймону. Он прижимал руки к животу, наполовину осев у деревянной балки, — Гоуст! Горло сдавило удушливым спазмом. Упав на колени рядом с ним, ты убрала его руку от живота и побледнела: темно-красная кровь густо покрывала его перчатку, рукав, костюм. Она растекалась под ним лужей. Ты быстро схватила его окровавленную руку и закинула себе на плечо. Ты понимала, что не сможешь поднять такую махину, но всё равно собиралась попытаться. — Ну же, — нетерпеливо уговаривала ты, пока он карабкался вверх по деревянному столбу, пытаясь удержать собственный вес. С его губ сорвалась череда проклятий. — У тебя красивый голос, — прохрипел он, и тебе на мгновение захотелось просто бросить его на пол. — Сейчас не до этого, — прорычала ты. Ты медленно двинулась к выходу из салуна, таща его тело на себе. С каждым шагом ты морщилась от запредельного усилия, тяжело и часто дыша. На улицах царил еще больший хаос, чем в клубе — обрушился ливень, барабаня по крышам, как неистовый барабанщик. На другой стороне улицы несколько человек громили второй салун: переворачивали столы и палили в потолок, чтобы разогнать толпу. Люди Тернера. Ты потянула Гоуста в противоположную сторону, мысленно благодаря судьбу за его черный костюм, который сливался с ночной темнотой, проливным дождем и общей неразберихой. Ты нахлобучила его шляпу пониже, чтобы скрыть приметную маску. Он что-то пробормотал тебе на ухо. — Что? — крикнула ты, перекрывая шум дождя и крики, едва не упав, когда прохожий задел тебя плечом. Его голос окреп, — Мне не нужна твоя помощь. Ты закатила глаза, лихорадочно озираясь по сторонам. Между двумя зданиями виднелся узкий переулок. Впереди толпа наемников Тернера громила очередное заведение. Ты решительно направилась в тесное пространство между домами, — Ты умрешь. Он хмыкнул, когда ты прижала его к стене. Он всё еще сжимал рану, из которой сочилась кровь, — Нет, не умру. Ты метнула в него яростный взгляд, — Призраки не умирают, — сказал он, и в его голосе послышались нотки бреда. Он сполз ниже по стене, и из него вырвался сухой, странный смех. Теперь ты видела, что он действительно на грани. Ты лихорадочно искала выход. Ты не знала медицины, по пути сюда не видела лазарета, да и если бы видела — местные вмиг сдали бы вас Тернеру. Едва не крича от бессилия, ты оторвала рукав своей блузки, чтобы перевязать его рану. Твои руки неуклюже возились с тканью, но Гоуст, кажется, пришел в себя хотя бы наполовину: он оттолкнул твои ладони и, несмотря на толстые перчатки, мастерски затянул узел. Его голова тяжело упала тебе на плечо, словно это действие отняло у него последние силы; дыхание стало поверхностным и прерывистым у твоей обнаженной ключицы. Ты несильно ударила его по щеке, — Ты знаешь кого-нибудь, кто может помочь? — спросила ты, не в силах скрыть отчаяние, — Хоть кого-нибудь?! В его голосе прорезалось самодовольство, — Люди не помогают призракам. Ты застонала и прижала его голову обратно к стене. Он лениво смотрел на тебя полуприкрытыми глазами, — Если ты мне сейчас же ничего не скажешь, я сорву эту маску с твоего лица к чертям собачьим! — это, видимо, подействовало: в его глазах вспыхнул огонек. — Я не для того выслеживала людей Тернера милями, чтобы ты просто взял и сдох! — продолжала ты давить на него, — Они нашли хижину и эти дурацкие записи в дневнике, где я написала, что ты в городе. Они не знали, что я там, и поехали за тобой. Мне пришлось предупредить тебя, я шла по их следам и… — он зашипел, когда ты с силой ткнула пальцами в его рану, чтобы убедиться, что он не теряет сознание, — и вот что вышло! Он выдохнул, — Глупая девчонка. Ты лишь жалко кивнула, прежде чем пискнуть от неожиданности: Гоуст, опираясь на твои плечи и стену, заставил себя подняться, — Веди меня по этому переулку, потом поверни налево. Ты беспрекословно подчинилась и потащила его в указанном направлении. Вы оказались перед задней дверью кожевенной лавки. Улицы пустели с каждой минутой, и каждая секунда, проведенная под возможным обстрелом, казалась зияющей раной на твоей спине. Ты без лишних вопросов толкнула заднюю дверь. Ты также не удивилась, увидев длинное дуло винтовки, уставленное тебе прямо в лицо, как только дверь распахнулась. Женщина в клетчатой блузе и широких штанах расправила плечи и ткнула ружьем вперед — оно почти коснулось твоего подбородка, с которого стекали капли дождя, разбиваясь о носки твоих сапог. — Ты еще кто, черт подери? — выплюнула она, тихо и смертоносно. Она внимательно оглядела мужчину, навалившегося на тебя. Из горла Гоуста вырвался сдавленный звук, и он поднял руку, чтобы сбросить шляпу. Должно быть, маска послужила для неё знаком узнавания, потому что она ахнула и бросилась вперед, подхватывая его с другой стороны. — Какого дьявола ты здесь забыл, Гоуст? — потребовала она ответа, помогая тебе дотащить его за прилавок, в заднюю комнату лавки. Одним мощным движением она смахнула все разложенные материалы со стола в центре комнаты, и вы уложили Гоуста на поверхность. Его глаза были закрыты. Подавив вскрик, ты прижала пальцы к пульсирующей жилке на его шее. К твоему облегчению, она билась, хоть и слабо, — Дела… — это всё, что он пробормотал в ответ, и женщина отогнала тебя от него нетерпеливым взмахом руки. Ты отступила к краю комнаты, чувствуя, как паника затуманивает разум. Ты посмотрела на свои руки, покрытые кровью. За окном снова послышались крики, выстрелы, а здание где-то дальше по улице охватило пламя. Твое дыхание перехватило, пока вдруг ты совсем не потеряла способность дышать. Вцепившись в горло, ты сползла по стене, борясь с давлением в груди, которое, казалось, перекрыло доступ воздуху. Ты наблюдала, как женщина разрезает его жилет и принимается за пулевую рану, держа в руке щипцы, — Эй, ты! Возможно, она кричала на тебя, но это почти не регистрировалось в сознании, — А ну подними свою бесполезную задницу с пола и помоги мне, ради всего святого! Ты просто смотрела на неё, и она раздраженно застонала, — Ну и девчонку ты себе нашел, Гоуст, — проворчала она, и слабый стон, сорвавшийся с его губ, вернул тебя к жизни. Ты встала, заставляя себя собраться, и вытерла кровь о подол. Нахлынуло спокойствие. Опасное, ледяное спокойствие, когда ты подошла к Гоусту. Его глаза были крепко зажмурены; ты сдержала рвотный позыв при виде того, как её щипцы ковыряются в зияющей ране в поисках пули. — Что нужно сделать? — твой голос был слабым и тихим. Он даже не казался твоим собственным. Она бросила на тебя нетерпеливый взгляд, — Воду. Из крана вон там. И иглу с ниткой в том шкафчике. Ты двигалась так, словно парила над землей, невесомая и призрачная. Будто тебя там и не было вовсе, но твои руки сами наполняли миску водой в кухонной раковине и доставали футляр с иглами и катушку черных ниток из верхнего шкафчика. Снова оказавшись рядом с ней, ты увидела, как она расстегивает красную маску на лице Гоуста. Ты затаила дыхание, не в силах отвести взгляд. Прежде чем полностью снять её, женщина повернула голову к тебе, — Отвернись, — рыкнула она, и ты лишь покорно кивнула, отходя от стола до тех пор, пока профиль Гоуста не скрылся из виду. Ты даже не видела мерного подъема его груди, который подсказал бы, что он еще жив. Тебе нужно было уйти из этой комнаты. Ты вышла обратно в торговый зал и запустила руки в волосы, меряя шагами помещение. Ты взяла винтовку, оставленную на стеклянной витрине с изделиями из кожи, и взвела курок — на случай, если люди Тернера ворвутся в дверь. Когда ты снова положила винтовку, то вскрикнула при виде липкого кровавого отпечатка на рукояти. Посмотрев в зеркало у входа в лавку, ты содрогнулась от собственного отражения. Кровь запеклась на твоих руках, будто ты окунула их в чан с краской; красные отпечатки пальцев усеивали шею и пачкали растрепанные волосы. Перед твоей наполовину разорванной блузки тоже был весь в пятнах. Руки неудержимо затряслись, поэтому ты снова взяла тяжелую винтовку, чтобы унять дрожь, и села, привалившись к стеклянной витрине. Дуло было направлено на входную дверь. Ты просидела так долго, дыша неглубоко и хрипло, пока крики и выстрелы снаружи не утихли, а бильярдная в конце улицы не рухнула под тяжестью огня.

***

Ты проснулась во второй раз от резкого толчка — женщина слегка встряхнула тебя за плечо. Ты расправила плечи; шея затекла до невозможности из-за нелепой позы на полу. Снаружи уже не было темно: рассвет поднимался тончайшими оттенками розового и кроваво-оранжевого. Неужели еще полдня назад ты мирно дремала в хижине Гоуста? Женщина присела рядом, вложив в твою руку теплую кружку. Она не стала забирать у тебя винтовку, за что ты была ей бесконечно благодарна: ты просто прижала оружие крепче к груди. Холод металла и полированное дерево успокаивали нервы. — Чай, — она кивнула на дымящуюся кружку. — Гоуст в порядке? — твой голос треснул от долгого молчания, и она одарила тебя сочувственным взглядом, — На данный момент — да. Ты лишь кивнула, отпив глоток и поморщившись, когда жидкость обожгла язык. Ромашка. Мама тоже её заваривала. Женщина откашлялась, собирая светлые волосы в небрежный пучок, — Прости за крики. Я не привыкла к посторонним компаниям. Ты пожала плечами, почесывая засохшую кровь на шее и делая еще глоток, — Я Кейт, — она протянула руку, — Кейт Ласвелл. Ты медленно пожала её ладонь, благодарная за то, что она не поморщилась от пятен крови на твоей коже. Ты назвала свое имя, и её брови взлетели вверх, — Девчонка Гоуста, значит? Ты была слишком измотана, чтобы удивляться, — Похоже на то. — Что ж, я уверена, парни будут рады познакомиться. Ты позволила себе долю замешательства, — Парни? — Конечно, — улыбнулась она. — «Один-четыре-один». Ты чуть не выронила кружку, — «Один-четыре-один»? — слабо повторила ты, и она бодро кивнула. Ты слышала о них. Ты слышала о них слишком много. Она ободряюще погладила тебя по плечу, — Они должны быть здесь с минуты на минуту. Великолепно. Ты вся в крови, одежда и волосы в беспорядке. Словно прочитав твои мысли, Кейт встала и протянула тебе руку, указывая вглубь помещения, — Там в задней комнате я приготовила тебе ванну. И кое-какую одежду. Ты благодарно принялась за её руку, позволяя увести себя через складское помещение, где лежал Гоуст — растянутый на столе, полуобнаженный и без маски. Ты заметила, как Кейт поспешила закрыть его собой, чтобы ты не увидела его спящее лицо. Не став сопротивляться, ты пошла вперед под её мягким руководством по узкому коридору в крошечную ванную с бадьей размером с бочку. После всех событий ночи тебе было всё равно. Кейт вежливо закрыла дверь, и ты разделась донага, смывая кровь. Медленно осев в едва теплую воду, ты свернулась калачиком и, качаясь из стороны в сторону, наконец-то дала волю рыданиям в уединении тесной комнатки. Когда слезы иссякли, ты выбралась из воды, вытерлась и привела в порядок волосы. Ты надела корсет, панталоны, сорочку и льняную блузку с рукавами-колоколами, которую одолжила Кейт. Заправив её в единственную уцелевшую вещь — замшевую юбку с бахромой — ты натянула сапоги и разгладила лицо перед зеркалом. Как учила мама. Когда ты открыла дверь, по коридору донеслось приглушенное бормотание и новые голоса, — Её здесь быть не должно, кэп. Низкий, хриплый голос отозвался, — Я знаю. Третий мужчина, с еще более странным акцентом, чем у первых двух, громко вставил, — Она жизнью ради Гоуста рисковала! Саймон сказал, она два с половиной мили их выслеживала, чтобы предупредить его о парнях Тернера. Ты предположила, что это Кейт шикнула на него, призывая к тишине. Низкий хриплый голос вернулся, — Это не нам решать, Соуп. Теперь она на попечении Гоуста. Ты медленно пошла по коридору, выискивая глазами тело Гоуста у стола, но его там не было. Вместо него вокруг стола стояли трое мужчин, поглощенные разговором с Кейт. Ты замерла на пороге. Один из них — коренастый, жилистый, с необычной прической, похожей на те, что ты видела в учебниках об индейцах-ирокезах с востока — просиял при виде тебя. Он ткнул локтем смуглого мужчину рядом с собой, и тот тоже обернулся. Третий, бородатый, с густыми бакенбардами и широкими плечами, замолчал, как и Кейт. Внезапно всё внимание комнаты сосредоточилось на тебе. Ты медленно вошла, чувствуя дискомфорт от тяжелой тишины. Ты изо всех сил старалась не теребить юбку от волнения. Мужчина с ирокезом издал тихий присвист, а бородатый отвесил ему подзатыльник. В это время самый молодой из них шагнул вперед, вежливо протягивая руку и снимая шляпу, чтобы прижать её к груди. Его лицо приняло стоическое выражение, — Я Кайл Гэррик. Рад познакомиться с вами, мэм. Твои губы приоткрылись от удивления, когда он коснулся губами тыльной стороны твоей ладони. Ты вежливо присела в реверансе, чувствуя, как щеки обдает румянцем. Мужчина с ирокезом встал за его спиной с самоуверенным видом, — Я Соуп, — это всё, что он удостоил сказать, после чего хлопнул Кайла по плечу, — А это Газ. Никто не зовет его Кайлом. Кайл в ответ закатил глаза и выпустил твою руку с извиняющимся видом. Ты не смогла сдержать слабую улыбку, глядя на их перепалку. На этот раз руку для крепкого рукопожатия протянул бородач, — Джон Прайс, — кивнул он густым, хриплым голосом. Он мотнул головой в сторону Соупа, — А это Джонни Мактавиш. Ты тихо пробормотала слова благодарности, пока Кейт ободряюще похлопывала тебя по спине, — Так это и есть «Один-четыре-один»? — вслух пробормотала ты, вскинув брови. Соуп и Газ прервали спор и уставились на тебя. Джон пожал плечами, — Более или менее. Манеры манерами, но ты невольно затеребила юбку. «141» были легендарной бандой стрелков — вечно в бегах от шаткого закона Запада, игроки, охотники за головами и дуэлянты, жаждущие богатства. Ты и понятия не имела, что Гоуста связывают с ними дружеские узы, — Где Гоуст? Джон усмехнулся, указывая большим пальцем через плечо, — Ушел. Ты кивнула, чувствуя, как накатывает тревога. За то короткое время, что ты провела с ним, ты усвоила: «ушел» в случае с Гоустом могло означать что угодно. «Где же ты, Гоуст?» — тоненько отозвался голос внутри тебя. Прижав ладонь к груди, ты заставила себя успокоиться. Кейт предложила тебе тарелку с завтраком: кусок кукурузного хлеба и миску чили. Еда пошла легко, несмотря на нервное урчание в животе. — Люди Тернера… — мягко начала ты, обращаясь к Кейт и отставляя пустую тарелку, но твой голос привлек внимание всех троих мужчин, — Они ушли? Она угрюмо кивнула, а Соуп добавил, — Не без боя. Разнесли вместе с собой полгорода… — его глаза потемнели, в голосе прорезалось что-то жестокое, — И оставили после себя пару десятков трупов. Джон осторожно коснулся его плеча, — Мы им отплатим, Соуп. Он сказал это так, будто слова должны были утешить, но в них сквозила такая смертоносность, что ты вздрогнула. Соуп подмигнул тебе, — Да уж. Мы перебьем всех парней Тернера, если придется. Половину вчера уже уложили. Ты не сомневалась — это было обещание. Кейт тихо добавила, — Соседи говорят, что еще парочку они пристрелили перед тем, как сбежать из города. Твои брови взлетели вверх, — Кто-то еще сражался? Кайл пожал плечами, — Это Запад, мэм. Людям только дай повод нарушить закон. Ты вспомнила нападавшего в клубе — как он пустился наутек сразу после выстрела, — Значит, тот человек, который стрелял в Гоуста вчера?.. Кайл снова пожал плечами, — Наверное, просто пьяница, искавший неприятностей. В этих краях такое сплошь и рядом. Ты попыталась скрыть выражение ужаса, смешанного с отвращением, но наблюдательный Соуп тут же нашел в этом повод для забавы, — Это тебя пугает, принцесса? — он оперся на стол, приблизив свое лицо к твоему. Твои губы сжались в суровую линию. — Не называй меня так, — из его уст это звучало неправильно. Джон схватил его за загривок. Соуп начал извиваться, громко возмущаясь, — А ну прекрати. Бедная девочка пережила тяжелую ночь. Ты бросила на Джона благодарный взгляд. И всё же, ты испытала облегчение, узнав, что в Гоуста стрелял случайный пьяница, а не один из людей Тернера. Похоже, вчера тебе действительно повезло. Или, наоборот, не повезло, раз пуля какого-то пьяницы угодила именно в Гоуста среди всех людей в клубе. — Что Гоуст делал в городе вчера вечером? — полюбопытствовала ты, и Соуп замолчал. Вся комната затихла. Ты видела, как они замялись, избегая твоего взгляда. Соуп выпалил, — Мы ей скажем? Кейт зашипела на него, больно схватив за ухо, а Кайл отвесил ему подзатыльник. По тому, как дернулся уголок рта Джона, ты поняла: Соуп только что разболтал что-то крайне важное. — Скажете что? — надавила ты. Кейт, взяв тебя под руку, начала выпроваживать из комнаты, — Помоги-ка мне кое с чем еще, милочка, и я отвечу на половину твоих вопросов. «Половина вопросов», — размышляла ты с горьким привкусом во рту. Она вывела тебя из дверей кожевенной лавки прежде, чем ты успела возразить, и подставила под яркий свет предполуденного солнца. Владельцы лавок, рассыпанных вдоль улицы, стояли перед входами: кто-то сметал мусор и осколки стекла, кто-то запихивал хлам в мешки. Кейт приподнимала шляпу перед каждым, мимо кого вы проходили, и они кивали ей в ответ — в этих кивках чудилось нечто зловещее. — Это наши соседи, — пояснила Кейт негромким, рассудительным тоном, — А это наш город. Ты вспомнила, что Гоуст сказал твоему отцу за ужином два вечера назад: «Я защищал тебя. Это была моя территория. Мои люди были в твоем городе, и я следил, чтобы бандиты не приближались к твоим салунам, и следил, чтобы никто из них не ушел живым. А потом ты решил работать с Тернером». — И вы защищаете их за определенную цену? — спросила ты. Она слегка улыбнулась, — За небольшую. Должно быть, твоему отцу выпала неудачная цена, раз его дочь стала разменной монетой, — Это единственный город, который вы защищаете? Кейт рассмеялась, мягко похлопав тебя по руке, лежащей на её локте, — Небеса, конечно нет. У Гоуста полно всяких «вложений» от запада до востока. В последнее время он редко бывает дома как раз из-за этого. Твои брови взлетели вверх, — Это огромная территория. — У нас много друзей с юга, которые помогают. Ты наклонила голову, когда вы свернули за угол, проходя мимо того самого салуна, где ты была вчера. Рыжеволосая девушка с косами мыла пол в разгромленном зале. Когда она поймала твой взгляд, а затем перевела его на женщину рядом с тобой, она заметно побледнела, — Друзей? Кейт подмигнула, — Мексиканцы. Благословение Испано-американской войны. — увидев, что ты лишь недоуменно моргаешь, она пояснила, — Парни записались в британский полк, чтобы сражаться против испанцев вместе с патриотами и техасскими мексиканцами. Я тогда нарядилась мужчиной, чтобы тоже попасть на фронт. Твои брови поползли вверх, и она одарила тебя лукавым взглядом, — У меня даже была «спутница», чтобы подыгрывать. Когда война закончилась, «Один-четыре-один» просто не уехали — сдружились со многими ребятами в Техасе. Теперь они делают для нас всякую работу. — Кто именно? — Лос Вакерос, — ковбои, — о них ты тоже слышала. Тебе следовало бы испугаться, соединяя точки: кровные узы и отношения, закаленные на поле боя, которые не разорвались даже спустя десять лет после войны. Эти люди были опасны. Но, размышляя об этом, ты понимала: твой отец тоже был опасен. Работал со «Один-четыре-один», находился под защитой «Лос Вакерос» и вел переговоры с врагом — Тернером. А ты об этом даже не знала. Ты гадала, знала ли об этом мама. Вспоминая суровость её лица и изнурительную строгость её жизни, ты предположила, что она тоже несла этот груз. Кейт искоса взглянула на тебя, ловя твой взгляд, — Ты уже планируешь убежать? Ты долго смотрела на неё, отвечая настолько правдиво, насколько могла, — Нет. Она кивнула, — Хорошо. Потому что если ты это сделаешь, нам, возможно, придется тебя убить. Жуткое чувство: тебе вспомнился Гоуст два вечера назад в хижине, когда он лежал, скрестив руки на груди, и почти спал, несмотря на твою попытку его прикончить. «Хорошо. В пустыне полно вещей поопаснее койотов, принцесса». — Ты говоришь в точности как Гоуст, — заметила ты с гримасой, и затяжной смех Кейт был легким и полным скрытой угрозы.

***

Помощь Кейт, как выяснилось, означала беготню по поручениям: пополнение запасов консервов, свежих продуктов и медикаментов. Она любезно позволила тебе выбрать себе шляпу — в стиле «Гас», с тремя наклонными впадинами, кремового цвета, с кожаным коричневым шнурком, завязанным вокруг тульи щегольским бантом. Мама бы тебе голову оторвала за такую «мужскую» вещь, но когда ты вертела её в руках, чувствуя ладонями мягкий бархатистый фетр, твое сердце наполнялось гордостью — ведь это была твоя вещь. Ты бы заплатила за неё, если бы не потеряла так беспечно свой мешок в хаосе прошлой ночи, пока бегала по салунам и пела для пьянчуг. Вздохнув у кассы, ты оплакала потерю и плотнее натянула шляпу на голову. Когда ты вернулась в лавку, «Один-четыре-один» там не было. Кейт мягко улыбнулась и сказала, что они снова ушли по делам. У тебя было смутное подозрение, что эти «дела» означают перестрелки за территорию и улаживание проблем с неудачными инвестициями. Когда ты начала готовить ужин, тебе показалось жутким накрывать на стол, на котором еще вчера Гоуст едва не испустил дух. И точно: как раз перед тем, как небо окрасилось в закатный оранжевый, отряд вернулся к ужину, оставив шляпы на крючках у двери. Ты выжидающе смотрела на вход, надеясь увидеть высокую широкоплечую фигуру в черном костюме и красной маске, но лишь сникла от разочарования. Соуп бросил на тебя понимающий взгляд, который ты демонстративно проигнорировала. Все за столом взялись за руки и пробормотали короткую молитву перед едой. Ты едва прикоснулась к тарелке. Любые твои попытки выведать у парней, что же это за «дела», натыкались на такие ловкие ответы, что это раздражало тебя больше, чем разговоры с Кейт. Особенно бесило подозрение, что эти дела как-то связаны с тобой. Единственное, что удалось узнать — Джон, Газ и Соуп ездили на север в соседний городок. «Начинаю ненавидеть это слово», — решительно подумала ты, тащась по узкому коридору в гостевую спальню, которую Кейт выделила тебе на ночь. «Один-четыре-один» спускались в прохладный подвал к своим жилым помещениям. Тебе хотелось пойти за ними, подсмотреть, что там, но Кейт буквально наступала тебе на пятки — ты знала, что они наверняка прячут там еще какую-то часть своих «дел». К тому же Кейт тоже ложилась спать внизу. Это оставляло тебя одну на верхнем этаже. Ты нахмурилась: сбежать сейчас было бы проще простого. Если не считать того, что у тебя не было ни лошади, ни оружия, ни денег, ни мешка с вещами. Ничего вообще. Разве что можно было пошарить на кухне. Выскользнув из своей комнаты, ты подавила всякое чувство вины, пробравшись в заднюю часть дома. «Один-четыре-один» проявили к тебе доброту, но, технически, они всё еще были твоими похитителями. И пусть Гоуст твердил, что это «на твоих условиях», ты не очень-то ценила слово бандита. Даже если в момент захвата ты сама мечтала сбежать из дома. Ах да — и тебя использовали как заложницу в деловой сделке. Эта мысль придала тебе решимости. Ты рыскала по кухне так тихо, как только могла, рассовывая по карманам спички, коробку патронов и моток веревки, найденный под раковиной. Открыв ящик с ножами, ты внимательно осмотрела каждый, глядя, как лезвие блестит в лунном свете, и выбрала небольшой нож — надеясь, что его исчезновение заметят не сразу. — Снова воруешь мои вещи? Ты подпрыгнула на месте с пронзительным вскриком и резко развернулась на звук, выставив нож перед собой. Незнакомец в тени легко перехватил твое запястье, шагнул вперед и прижал тебя спиной к кухонной стойке. Сердце оборвалось и ухнуло куда-то в живот. Темные глаза. Красная маска. Шляпы на нем не было, а черная ткань под маской была задрана достаточно высоко, чтобы ты могла рассмотреть его челюсть, мягкую розовую линию рта и серебристый шрам на верхней губе. — Гоуст? — прошептала ты, выронив нож. Он со звоном упал на пол. Саймон наклонил голову, почти с любопытством. Какое-то долгое мгновение вы просто стояли в тишине. Его колено твердо упиралось в пространство между твоими бедрами, его мощная фигура нависала над тобой, а рука в перчатке крепко сжимала твое запястье. Ты всматривалась в его глаза и потянулась рукой, чтобы коснуться его лица, но он мгновенно отстранился. — Кое-что тебе привез, — он кивнул в сторону окна. Ты выглянула и увидела свою серую в яблоках кобылу, Сахарок; она была привязана к столбу у входа в лавку рядом с его черным жеребцом. У тебя перехватило дыхание, ты прижала ладонь к стеклу. — Спасибо, — прошептала ты, оборачиваясь к нему. Он ничего не ответил, лишь начал медленно стягивать свой черный плащ. Заметив, как он поморщился, ты тут же шагнула вперед, помогая ему освободиться от тяжелой ткани и аккуратно расстилая плащ на столе. Пробормотав слова благодарности, он осторожно опустился на стул и наклонился, чтобы расшнуровать сапоги. Видя, как ему тяжело дается каждое движение из-за раны, ты вздохнула и мягко отстранила его руки. Ты опустилась на колени перед ним, расправив юбку, и бережно помогла ему стянуть сапоги. — Мне не нужна твоя помощь, — проворчал он сверху, и ты подавила усмешку. Ты почти скучала по его ворчливости. — Неужели? Поставив второй сапог у его ног, ты подняла на него взгляд. Сердце подпрыгнуло к самому горлу от того, как он смотрел на тебя — полуприкрытыми глазами из-под маски. Рука в перчатке, покоившаяся на его бедре рядом с твоей щекой, дрогнула. Ты вспомнила, как она выглядела вчера: залитая кровью. Его кровью. Закрыв глаза, ты прильнула щекой к его ладони. Он нежно обхватил твое лицо, а затем пальцы скользнули ниже, перебирая твою косу. Когда ты посмотрела на него снизу вверх, не отрывая щеки от его бедра, из его груди вырвался низкий гортанный звук. Тонкая шерсть его брюк казалась бархатом на твоей коже. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь с мужчиной? — тихо спросил он. Ты лишь вопросительно и нежно напела что-то в ответ, чувствуя себя абсолютно защищенной рядом с ним. — Я обыскал полравнины ради твоей лошади. Она потерялась в той суматохе, когда в меня выстрелили, — его рука переместилась с косы на твое горло, поглаживая в такт мерному пульсу сердца. Кожа перчатки казалась прохладной на твоей разгоряченной коже, — Нашел её у хижины: она бродила кругом, искала тебя. Там всё было перевернуто вверх дном, а в моих шкафах не осталось ни крошки еды, — он тихо хмыкнул, — Воришка. Ты улыбнулась, слабо сжав его запястье, — Мне нравится, когда ты говоришь, — призналась ты, завороженная тем, как его мягкие губы формируют глубокие, хриплые слова с этим густым иностранным акцентом. Ты наблюдала за его обнаженным горлом, чувствуя, как в животе разливается голодное тепло. — Тебе стоит меня бояться, — прошептал он, осторожно коснувшись большим пальцем твоей нижней губы, — Ты ведь боялась меня. Ты не могла вспомнить момента, когда действительно испытывала страх перед Гоустом — лишь нервное предвкушение, бегущее по коже от его близости. Может быть, ты никогда и не боялась. Может, ты просто убеждала себя в этом от неловкости, хотя на самом деле жаждала этого страха. — Я боюсь, — сказала ты. Его хватка на твоем подбородке усилилась, — Кого же? — потребовал он, и его голос стал шелковым, — Тернера. Его людей, — невольная дрожь прошла по телу, — Они сказали… что тот, кто первый наложит на меня лапы, забирает меня себе. Ты почувствовала, как напряглись мышцы его бедра, — Я не позволю им коснуться тебя. Ты тяжело сглотнула, глядя на него снизу вверх. Темный, порочный голос внутри тебя промурлыкал: «Я хочу, чтобы ты коснулся меня». Он склонил голову, безмолвно задавая вопрос. «Я хочу, чтобы только ты касался меня». Он произнес это вслух, — Чего ты хочешь? — его рука ласкала твою щеку, лоб, волосы. У тебя никогда не было роскоши задуматься над этим вопросом. Твой путь всегда прокладывали отец и мать. Никакого выбора. Только затаенная горечь и обида, пока ты заставляла себя верить, что жизнь в отцовском салуне и развлечение бизнесменов — это предел твоих мечтаний. — Я не знаю. — Скажи мне. Твое лицо вспыхнуло от стыда, — Я хочу тебя. Гоуст замер. В темноте кухни не было слышно даже его дыхания, — Ты уверена? Ты кивнула, прижимаясь к его бедру, — М-хм. Хочу тебя. — Я — дьявол, — пробормотал он мрачно, но ты лишь покачала головой, — Ты — Саймон, — поправила ты его, и он вздрогнул. Выругавшись вполголоса, он подхватил тебя на руки, и ты даже не думала сопротивляться. Он прижал тебя спиной к кухонной стойке; его маска коснулась твоих волос, теплое тело приникло к твоему. Твоя рука скользнула вверх, осторожно коснувшись места под черным жилетом, где была скрыта рана. Он зашипел от боли, но не остановил тебя, когда ты принялась расстегивать пуговицы его жилета. — Я хочу видеть, — мягко пояснила ты, полностью расстегивая его жилет. Он отбросил его на стол, следом отправилась кобура. Ты принялась за пуговицы его рубашки, положив ладонь на его теплую грудь. Его тело было испещрено шрамами — большими и маленькими. Ты отчаянно пыталась запомнить расположение каждого, пока дюйм за дюймом открывала его бледную кожу, пока рубашка не повисла свободно на его талии. Твой взгляд скользнул по мускулистому торсу и белой повязке, пропитанной кровью, которая обхватывала правую сторону его живота. Ты медленно размотала её, пока старые бинты не упали на пол, обнажив длинную линию розовой кожи, стянутую темной нитью. Сдержав дыхание, ты коснулась шва рукой. Гоуст шевельнулся, перенося вес на стойку за твоей спиной, — Больно? Ты не видела его лица, но его голос прозвучал прямо у твоего уха, — Нет. Уголок твоего рта дернулся, — Не думала, что ты лжец, Гоуст. Он лишь хмыкнул в ответ. Ты провела ладонями по его горячему телу. — Позволь мне позаботиться о тебе? — предложила ты, и его дыхание стало поверхностным. Ты даже не знала, как ухаживать за кем-то. Ты понятия не имела, что делаешь. Но всё равно предложила. Ты почувствовала, как он улыбнулся в твои волосы, прижавшись носом к твоему уху, — Всегда такая вежливая, принцесса. Он расплел твою косу, и ты резко вдохнула, когда волосы волнами рассыпались по плечам. Он быстро стянул перчатки и запустил руку в твои волосы, прижимая их мягкость к своей щеке. Ты вздрогнула, — Ты ничего не будешь делать сегодня, милая, — тихо приказал он, и ты кивнула. Твои руки вцепились в его грудь, когда он обвил тебя своими сильными руками. Прижавшись лбом к твоему, ты заглянула сквозь прорези маски и встретила его глубокий карий взгляд. Его теплое дыхание коснулось твоих губ. Он кивнул в сторону коридора, — Хочу видеть тебя на той кровати. Прямо сейчас. Ты повиновалась мгновенно, взяв его за руку. Вы пошли по коридору; его ладонь обжигала твое бедро сквозь ткань юбки там, где он крепко сжал твою плоть. Он завел тебя в комнату, дверь плотно закрылась. Развернув тебя за бедра, он осторожно убрал волосы, обнажая твою шею. Ты ахнула, когда его губы коснулись кожи мягким влажным поцелуем, а рука притянула тебя вплотную к нему. Жар разлился внизу живота, и ты заерзала в его хватке. — Гоуст… — взмолилась ты, сама не зная, о чем просишь. Он промычал что-то в ответ, расстегивая твою кобуру, а затем юбку. Тебе стало неловко из-за своей громоздкой одежды; ты скинула сапоги и спрятала лицо на его обнаженной груди, пока он стягивал юбку с твоих ног. — Не прячься, — предупредил он легким тоном, умело расправляясь с завязками твоей блузки, пока ты не осталась в одном белье. Взгляд за его маской был темным и властным, отчего ты задрожала. Он провел голой рукой по твоему плечу, поднял твое запястье, чтобы запечатлеть поцелуй на внутренней стороне, и начал подниматься выше по руке жаркой дорожкой поцелуев. Когда он добрался до твоей челюсти, из твоего горла вырвался странный, прерывистый звук. Его глаза тут же метнулись к твоим. Он прервался, видя, как ты густо покраснела. Ты не знала, что означают эти звуки — знала лишь, что чувствуешь себя ужасно грешной из-за того, что стоишь так открыто перед этим мужчиной, незамужняя и невинная. Ты сглотнула, когда руки Гоуста легли на спину, вслепую расстегивая крючки корсета, пока он покрывал поцелуями твою шею, щеку и уголок губ. Ты пискнула, зажмурившись, и почувствовала разочарование, когда он снова остановился. Тяжело дыша, ты нахмурилась в замешательстве. Гоуст немного отстранился, глядя на тебя с нечитаемым выражением. — Что? Почему ты остановился? — прошептала ты, боясь разрушить момент. Но он бесцеремонно прорезал тишину комнаты вопросом, — Что ты вообще знаешь о том, как ложиться в постель с кем-то? Ты снова пискнула, глупо оглядывая комнату, будто твоя мама могла прятаться в шкафу. Лицо Гоуста исказилось в чистом предвкушении забавы, к твоему огромному неудовольствию. Ты проклинала себя за полное отсутствие уверенности — будто вся она испарилась в тот момент, когда ты прижималась щекой к его бедру под обеденным столом. — Я знаю… — ты запнулась, подбирая слова, — многое. Очень многое. Гоуст хмыкнул. Он взял твою руку, прижатую к груди, и повел её вниз, мимо своего ремня, к ширинке брюк. Ты вскрикнула, когда он сомкнул твои пальцы вокруг чего-то твердого и пульсирующего, — Значит, ты знаешь, что это такое? Ты тупо кивнула. — Правда? Ты понятия не имела. Ты снова кивнула, и он тихо рассмеялся, обхватив ладонью твою шею, чтобы нежно поцеловать в щеку; его прохладная маска коснулась твоей кожи. Он расстегнул верх твоего корсета, и ты вздрогнула, когда он начал медленно стягивать его. Холодный воздух комнаты укусил кожу, и ты инстинктивно прижала руки к груди. Глухо проворчав что-то неодобрительное, он позволил корсету со звоном упасть на пол, высвободил твои руки и толкнул тебя назад на кровать. — Не бойся, милая, — он покрывал твою грудь и живот мокрыми, тягучими поцелуями, слегка прикусывая мягкую кожу. Громкий звук вырвался из твоего горла, спина сама собой выгнулась навстречу его губам, — Я научу тебя всему. Его широкая ладонь легла на твой живот, удерживая тебя на месте; взгляд его потемнел, черные глаза в лунном свете отливали серебром, — Тебе бы этого хотелось, милая? Ты неистово закивала, вцепившись в его руку, распластанную на твоем животе, — Пожалуйста, Саймон, — тихо позвала ты. Гортанный звук вырвался из его груди; он поддел большим пальцем край твоих кружевных панталон и стянул их вниз. На мгновение они запутались у твоих колен, пока он склонялся над тобой, запечатлевая успокаивающий поцелуй на твоем плече. И вот ты осталась совсем нагой, раскинувшись в лунном свете под его мощным телом. Ты заерзала, пытаясь сжать бедра вокруг его руки, но он с легкостью развел их, обнажая перед собой твои самые сокровенные места. Всё твое тело вспыхнуло, когда его взгляд сосредоточился на пульсирующей плоти между твоих ног; он глубоко и довольно промычал. Ты вскрикнула, когда он жадно подтянул тебя к самому краю кровати, осторожно опускаясь на колени на пол прямо перед тобой. — Твоя рана… — воскликнула ты от неожиданности, но осеклась, когда он уткнулся носом между твоих ног и глубоко вдохнул твой аромат. — Саймон, — звала ты, голос срывался на хриплый шепот; ты дышала так тяжело, будто пробежала целую милю. Твои бедра непроизвольно дергались вверх. В животе возникло странное, глубокое напряжение — растущая жажда, которую отчаянно хотелось утолить. Он обхватил твои бедра сильными руками, чтобы удержать их на месте, и начал ласкать носом мягкие складки кожи, — Терпение, — мягко сказал он. Ты издала жалобный стон, не зная, куда деть руки; пальцы судорожно комкали простыни. Перехватив твои запястья, он прижал их к кровати, зафиксировав тебя полностью. Ты почувствовала странную, первобытную потребность умолять — просить прощения, пока всё твое тело пылало от того, как он удерживал тебя, выставляя напоказ, — Пожалуйста, — простонала ты, не удовлетворенная тем, что он продолжал лишь целовать и покусывать твои бедра, слизывая влагу и время от времени всасывая кожу. Ты подалась бедрами вверх, застонав от восторга, когда наткнулась на спасительное трение о его челюсть. С недовольным рыком он грубо прижал тебя обратно к постели, — Какая жадная девчонка, а? Прикусив губу, ты не почувствовала ни капли стыда, когда кивнула. Тебе снова нужно было это трение. Ты не понимала почему, но чувствовала дикую потребность прижаться к чему-то, просто чтобы унять эту ноющую ломоту внутри. Промычав что-то, Гоуст опустил лицо к твоему лону, не сводя глаз с твоих, и осторожно подул прохладным воздухом на твой жар. Ты захныкала, пытаясь вырваться, но он был слишком силен. — Больно, — призналась ты со стоном, и его взгляд потяжелел, — Что больно? Ты беспомощно заерзала, лицо залилось краской, — Там. — Где? — спросил он, и его губы тронула самодовольная ухмылка. Ты откинула голову назад, выпячивая грудь и издавая разочарованный стон, — Здесь? — предложил он, и его язык скользнул по пульсирующей плоти. Ты вскрикнула от внезапного разряда тока, пытаясь поймать его язык своим телом, — Эта прелестная маленькая щелочка так ноет? — Да, — выдохнула ты. Его язык ласкал твой центр снова и снова, пока не начал играть с ним, пробуя на вкус. Ощущение было невероятным, ни на что не похожим. Оно расцветало огнем в горле, на мгновение утоляя жажду в животе, но каждый раз, когда он отстранялся, эта жажда возвращалась еще сильнее, требуя большего. Это была пытка. Ты не знала, оттолкнуть его или притянуть ближе. Зрелище мужчины между твоих ног было таким греховным, таким неправильным — чтобы он вот так ласкал тебя в самом запретном месте. Но неистовое наслаждение окутывало всё туманом, заглушая любые предчувствия позора в глубине мозга. Существовал только Гоуст — удерживающий твои запястья, прижимающий твои бедра, чей язык выписывал влажные круги на твоей розовой плоти. Когда он отстранился, ты чуть не заплакала от досады, но он пригвоздил тебя предупреждающим взглядом. Отпустив твои руки, он прижал большой палец к твоему клитору. Он начал быстро растирать его, и прерывистый стон сорвался с твоих губ, когда ты выгнулась на простынях. Он нежно проворковал, — Такая чувствительная. Неужели ты никогда не трогала себя сама, милашка? Ты выдавила ответ сквозь стон, — Нет… это… — ты ахнула, когда его язык коснулся входа, выписывая дразнящие узоры, проникая внутрь и снова отстраняясь, — Греховно, — закончила ты тягучим шепотом. В ту же секунду он толкнул язык вглубь, окончательно вышибая из тебя остатки рассудка этим влажным мускулом. Он промычал что-то прямо в тебя; вибрация прошла через всё тело к тому месту, где он продолжал нещадно растирать тебя большим пальцем. Ты вцепилась в его руку, умоляя двигаться быстрее, и он повиновался мгновенно. С каждой секундой контроль покидал тебя по капле. — А по виду не скажешь, что тебе не нравится, — проговорил он, и в его голосе слышалось самодовольное торжество. Ты едва слышала его: чуждое, неистовое ощущение росло в тебе так быстро, что слова предупреждения застревали в горле. — Тебе нравится, как мой язык тебя трахает? Как мой палец давит на твой клитор? — Нравится быть моей послушной шлюшкой, милая? — Назови моё имя, принцесса. Его низкие, хриплые слова ударили прямо в томящийся жар твоего живота, отозвались внизу и взорвались в набухшем центре, когда ты начала исступленно повторять его имя. Саймон, Саймон, Саймон. Каждая пульсирующая волна накрывала тебя с невероятной силой, сжимаясь вокруг его языка восхитительными перекатами наслаждения. Ты извивалась на простынях, не в силах замереть, пока он вел тебя через каскад экстаза. Саймон. Цвета взорвались за закрытыми веками; челюсть расслабилась, и ты медленно обмякла на кровати, растворяясь, пока сладкие звуки в твоем горле окончательно не стихли. В комнате воцарилась убаюкивающая тишина. Пока чувства медленно возвращались, ты осознала, что Гоуст что-то шепчет тебе — его голос был севшим, надорванным и бесконечно нежным. — Хорошая девочка, — хвалил он. Ты посмотрела на него, прижимаясь щекой к его ладони, пока он ласково поглаживал тебя, перебираясь выше, чтобы запечатлеть поцелуи на твоем ухе и кончике носа. Его теплое дыхание коснулось твоих губ, и ты внезапно «очнулась». Резко вскинув руку, ты с коротким вскриком закрыла ему рот ладонью. Он вздрогнул от неожиданности, а ты поспешно выпрямилась, охваченная ужасом от того, что только что произошло. Ты — нагая и беззащитная на постели; он — с расстегнутой рубашкой и лицом, испачканным твоими соками. В темных глазах за маской застыл вопрос, но ты поспешила прикрыться простыней, выскальзывая из его объятий. Он позвал тебя по имени; его голос звучал мрачно и напряженно. Он потянулся к тебе, но ты выставила руку вперед. — Не надо, — предупредила ты. Жгучий стыд был таким сильным, что на глаза навернулись слезы. Ты принялась яростно вытирать их, но новые появлялись мгновенно. Ты натянула одеяло на плечи, не в силах сдержать дрожь во всем теле. Закрыв лицо руками, ты чувствовала, как мысли в голове бьются в конвульсиях. Что ты наделала? Что бы подумала мама? Отец? Ты жалобно всхлипнула. А что подумал бы Господь? Ты дрожала так сильно, что почти не заметила, как Гоуст набросил на твои плечи свою черную рубашку, аккуратно завязав рукава у тебя на шее. Он устроился на некотором расстоянии, глядя на тебя внимательным, блестящим взглядом. — Ты в порядке, милая? — осторожно спросил он, когда твои рыдания поутихли. Ты шмыгнула носом, голос звучал натянуто и сипло. — Нет. Ты бросила на него несчастный взгляд, — Мы не женаты. Он наклонил голову, открывая и закрывая рот. Его рука сжала простыню, затем снова расслабилась. — Я не хочу быть шлюхой! — выкрикнула ты, чувствуя себя полной дурой и вытирая нескончаемый поток слез на щеках. Глаза Гоуста сузились. — Это из-за того, что я назвал тебя… — Нет! — выкрикнула ты и тут же понизила голос, быстро извинившись. Он пододвинулся к тебе, вплотную, согревая своим теплом через простыни. Он прижался маской к твоим волосам, — Никто не посчитает тебя шлюхой, — пробормотал он, перебирая твои пряди пальцами, — Ты уже моя. В его голосе была такая обезоруживающая простота, что в это было легко поверить. Он взял твое заплаканное лицо в свои ладони, — К тому же, ты слишком вежливая, принцесса. Даже во всем этом ковбойском прикиде. Глядя в его скрытое маской лицо, ты кивнула, медленно переваривая его слова. Он осторожно приподнял твое лицо. Когда его губы начали медленно опускаться к твоим, ты пискнула от неожиданности и попыталась вырваться, но он удержал тебя, приложив усилие. — А теперь-то что? — спросил он с заметным раздражением в глазах, стиснув челюсть. — Я не целуюсь до свидания — это неприлично! — огрызнулась ты с еще большим пылом. Его глаза расширились, а затем из груди вырвался смешок, — Вот как? Ты закатила глаза, — Да. Он низко промычал, в его глазах заплясали искринки веселья, — Какая ты приличная, принцесса. Ты подавила ответный смех, пытаясь скрыть хихиканье за напускным фырканьем, но Гоуста было не обмануть. Он притянул тебя к себе, легко укладывая под одеяло так, как ему хотелось, и прижался сзади, запечатлев нежный поцелуй на твоем плече. Тебя притянули к мягкой стене тепла и склонившейся над тобой силы; он обвил тебя руками в сонном объятии. Ты не смогла бы сопротивляться, даже если бы попыталась. Он пошевелился, прижимаясь к тебе, и ты ахнула, почувствовав, как что-то твердое упирается в мягкий изгиб твоих ягодиц. Бросив на него любопытный взгляд через плечо, ты встретила лишь ленивый взмах ресниц. — Не забивай этим свою хорошенькую головку, — пробормотал он, притягивая тебя еще ближе. — Но… — Я не обсуждаю такие вещи до первого свидания, — прошептал он, и тебе оставалось только рассмеяться, наслаждаясь тем, как его губы растянулись в улыбке, прижавшись к твоим волосам. В комнате воцарилась уютная тишина. Ты завела руку назад, сжимая его плечо, шею, касаясь его кожи. Ты глубоко вздохнула. Он был настоящим. Он был жив. Он обхватил тебя руками поперек живота, словно связывая, и ты слабо вцепилась в его мускулистые предплечья, которые буквально поглощали тебя. — Я думала, ты умрешь, — тихо произнесла ты, чувствуя, как веки тяжелеют под натиском усталости. — Призраки не умирают, — напомнил он, прижавшись губами к твоей шее, — Дьяволы тоже, — сказала ты, и он недовольно хмыкнул, — Ты правда считаешь меня дьяволом, милая? — его пальцы погладили твою щеку. Ты задумчиво прильнула к его руке, — Может быть, — ответила ты с честным кивком, — Но я не против. Я смогу сделать тебя хорошим. Его смех был лишен веселья, — Сомневаюсь, что это тебе под силу, принцесса. Ты тяжело сглотнула и закрыла глаза, — Ты ведь не отдашь меня отцу за выкуп, верно? Его молчание стало для тебя предупреждением; внутри всё сжалось от недоброго предчувствия. Заворочавшись в его руках, ты повернулась к нему лицом. Ткань маски снова была натянута на челюсть; его тяжелый взгляд, полуприкрытый и сонный, давил на тебя. Он просто прижал тебя к своей груди так сильно, чтобы ты больше не видела его лица в маске. Только звуки его глубокого, размеренного дыхания в твоем ухе медленно утянули тебя в беспокойный сон.